Пробуждение

- Итого - пять человек, - подытожил Кейн. - Старт - через двадцать четыре часа. Погружение - четыре часа. Работа на глубине - по обстановке, но не более сорока восьми часов. Всплытие - четыре часа. Общее время миссии - трое суток.

- Сорок восемь часов на глубине одиннадцать тысяч метров? - переспросил Эрик. - Это безумие. Никто никогда не проводил столько времени под таким давлением.

- Батискаф спроектирован с тройным запасом прочности, - ответил Кейн. - Системы жизнеобеспечения дублированы дважды. Плюс аварийная капсула. Если что-то пойдёт не так - вы всплываете. Но вы должны успеть. Потому что, - он сделал паузу, - время у нас ограничено.

- Чем? - спросила Анна.

Кейн посмотрел на неё - и она увидела в его глазах то, чего не видела раньше. Страх.

- Сигнал, - сказал он. - Он усиливается. Но это не просто передача. Это... обратный отсчёт.

Он вывел на экран новую проекцию. Теперь это была спираль - та самая последовательность Фибоначчи, которую Анна видела на картине в комнате ожидания. Но здесь она была дополнена числами, датами, координатами.

- Семьдесят семь дней, - сказал Кейн. - Это число фигурирует в сигнале снова и снова. Семьдесят семь дней, семьдесят семь ступеней, семьдесят семь строк. Наши аналитики считают, что это - таймер. Через семьдесят семь дней что-то произойдёт. Что-то, что изменит всё.

- Что именно? - спросил Александр - впервые за всё время брифинга.

Кейн помедлил.

- Мы не знаем. Но сигнал содержит многократное повторение концепта, который наши системы переводят как «коррекция». Или «исправление». Или... «удаление».

В зале повисла тишина.

- Удаление чего? - спросила Мари.

- Всего, - ответил Кейн. - Так мы интерпретируем. Объект - это не просто запись. Это - система управления реальностью. И она считает человечество ошибкой. Ошибкой, которая должна быть исправлена.

После брифинга Анна сидела в отведённой ей комнате и пыталась переварить услышанное.

Комната была маленькой, но функциональной: кровать, стол, стул, шкаф, экран на стене. Никаких окон - под землёй их не предусмотрено. Вместо окна - экран, транслирующий вид на Женевское озеро. Сейчас там шёл дождь, и капли стекали по виртуальному стеклу.

Она думала о своём сыне.

Его звали Миша. Ему было пять лет, когда он умер. Лейкемия. Восемь месяцев лечения, три ремиссии, один рецидив - и конец. Тихий, серый, несправедливый. Анна держала его руку, когда он уходил, и чувствовала, как вместе с ним уходит что-то в ней самой - способность верить в порядок, в справедливость, в смысл.

После его смерти она погрузилась в работу. Языки стали её убежищем - единственным местом, где был порядок. Фонетические законы работали всегда. Грамматические структуры были логичны. Семантические поля были исчислимы. В языке не было хаоса - или, вернее, хаос был, но он подчинялся правилам.

А теперь ей говорили, что сама реальность - это язык. Что существует система, которая записала всё сущее. Что человечество - ошибка в этой системе. И что ошибка должна быть исправлена.

В дверь постучали.

- Войдите.

Это был Александр. Он стоял на пороге, заполняя собой дверной проём - не угрожающе, а как-то основательно, как будто он был частью конструкции здания.

- Не помешаю?

- Уже помешали. Но заходите.

Он вошёл и остался стоять у стены.

- Как вы? - спросил он.

- А вы как думаете?

- Думаю, паршиво. Но вы держитесь.

- А что мне ещё остаётся?

Он не ответил. Они помолчали.

- Зачем вы пошли на это? - спросила Анна. - В Сирию, я имею в виду. Тогда, три года назад.

Александр чуть заметно пожал плечами.

- Приказ.

- Это не ответ.

- Другого нет. Я солдат. Мне говорят - я делаю.

- И всё?

- И всё.

- Врёте.

Он посмотрел на неё - и впервые в его глазах что-то мелькнуло. Не раздражение. Скорее - признание. Как будто он оценил её способность видеть сквозь слова.

- Ладно, - сказал он. - Я пошёл в Сирию, потому что хотел умереть.

Анна ожидала многого, но не этого.

- Почему?

- Потому что жить было незачем. Я потерял всё, что имело значение. Семью. Друзей. Веру в то, что я делаю что-то правильное. Оставалась только функция. Солдат. Инструмент. Оружие. Я думал: если я погибну, выполняя приказ, это будет хотя бы осмысленно.

- Но вы выжили.

- Да. - Он помолчал. - И стало ещё хуже. Потому что теперь я не мог даже умереть. Я стал... аномалией. Тем, кого система не видит. Призраком.

Анна смотрела на него. Его лицо было спокойным, но под этим спокойствием она чувствовала бездну - ту же бездну, которая была в ней самой. Бездну потери. Бездну одиночества. Бездну вопросов без ответов.

- У меня был сын, - сказала она. - Он умер. Пять лет назад. После этого я перестала бояться.

- Чего?

- Всего. Смерти. Боли. Одиночества. Когда теряешь самое дорогое, всё остальное - мелочь.

Александр кивнул. Он не сказал «сочувствую» - и она была благодарна за это. Сочувствие было пустым звуком, ещё одной грамматической конструкцией без смысла.

- Мы спустимся туда, - сказал он. - На дно. В этот Город. И, возможно, не вернёмся. Вы готовы?

- Я готова к тому, что не вернусь. Я не готова к тому, что мы вернёмся - и ничего не изменится.

- Изменится, - сказал он. - Уже меняется. Разве вы не чувствуете?

Она чувствовала. С того самого момента, как она впервые увидела спектрограмму сигнала, с того самого момента, как Голос заговорил с ней, - что-то в мире сдвинулось. Как будто реальность была картиной, которая раньше висела ровно, а теперь накренилась на долю градуса. Незаметно для глаза - но ощутимо для души.

- Я хочу спросить вас кое о чём, - сказала Анна. - Там, на брифинге, вы спросили: «Удаление чего?» Но вы уже знали ответ. Не так ли?

Александр помолчал.

- Я слышал... кое-что. В Сирии. Когда умирал. Голос сказал мне, что человечество - ошибка. Что нас должны удалить. Я не знал, верить ли.

- Теперь верите?

- Теперь я знаю. То, что вы слышали, то, что я слышал, - это одно и то же. Один источник. Один сигнал.

- Хроника.

- Да.

Они снова замолчали. Дождь на экране усилился.

- Завтра мы спускаемся, - сказала Анна. - Вы будете рядом?

- Я буду рядом. Это моя работа.

- И только?

Он посмотрел на неё - долгим, изучающим взглядом.

- Нет, - сказал он наконец. - Не только.

И вышел, оставив её одну с дождём и мыслями.

Настоящий брифинг начался через час.

Не тот, официальный, с картами и проекциями. А настоящий - в маленькой переговорной без окон, где собрались только члены экспедиции: Анна, Александр, Хидэо, Мари, Эрик. Кейн отсутствовал. Это была их первая встреча как команды - без начальства, без протоколов, без прикрас.

- Давайте знакомиться по-настоящему, - сказал Хидэо. - Мы проведём вместе трое суток в консервной банке на глубине, где давление раздавит нас быстрее, чем мы успеем моргнуть. Я хочу знать, кто рядом со мной.

Он говорил с лёгким акцентом, но его английский был безупречен - результат семи лет работы в международных экспедициях.

- Я начну, - сказал он. - Хидэо Такахаси. Сорок шесть лет. Пилот. Семь глубоководных миссий, три аварийных всплытия, одна потеря станции. Тогда погибли двое. Я был за штурвалом. Меня оправдали, но я знаю, что мог сделать больше. Я здесь, чтобы доказать себе, что я не трус.

Мари вздохнула.

- Мари Дюбуа. Сорок три года. Морской биолог. Работала на «Гекате» три года назад. У меня была дочь. Она умерла от генетического заболевания, которое нельзя вылечить. После этого я ушла в глубину - в прямом смысле. Там, на дне, нет людей. Нет болезней. Нет потерь. Только жизнь в её самой примитивной форме. И теперь эта жизнь... заговорила.

Эрик почесал бороду.

- Эрик Свенссон. Инженер. Пятьдесят два года. Построил половину того, на чём мы завтра спустимся. Если что-то сломается - починю. Если не смогу починить - взорву. Шучу. Или нет. - Он усмехнулся. - У меня нет трагической истории. Я просто люблю свою работу. И я хочу увидеть Город. Просто увидеть. Этого достаточно.

Все посмотрели на Анну.

- Анна Новак. Лингвист. Тридцать шесть лет. Я слышу языки. Вижу их структуру. И то, что лежит на дне, - это язык. Я не знаю, кто его написал. Но я знаю, что он хочет что-то сказать. И я хочу понять - что.

Александр заговорил последним.

- Александр Волков. Безопасность. Тридцать девять лет. Был в Сирии. Потерял там всё. И нашёл кое-что другое. Я здесь, чтобы защищать вас. Всех. Если придётся - ценой жизни. Это не героизм. Это функция.

Хидэо посмотрел на него оценивающе.

- Вы уже теряли людей?

- Да.

- Сколько?

- Двадцать три человека за три кампании.

- И как вы с этим живёте?

Александр помедлил.

- Никак.

В комнате повисла тишина - не неловкая, а какая-то честная. Каждый из них носил свою бездну. Каждый из них пришёл сюда не только по долгу службы.

- Ладно, - сказал Хидэо. - Теперь техническая часть. Я расскажу о батискафе. Вы должны знать, на чём мы идём.

Он включил планшет и вывел на экран трёхмерную модель.

- «Посейдон». Глубоководный аппарат четвёртого поколения. Корпус - титановый сплав с керамическим покрытием. Рассчитан на глубину до двенадцати тысяч метров - у нас есть запас. Двадцать три метра в длину, семь в ширину. Три отсека: носовой - кабина пилота и пункт управления, средний - лаборатория и жилой модуль, кормовой - технический. Автономность - семь суток по воздуху, трое по воде. Двигатели - электрические, питание от компактного реактора.

- Реактора? - переспросила Мари. - На борту ядерный реактор?

- Микрореактор. Безопасный. В случае аварии отключается автоматически. Но да, мы везём с собой кусок солнца.

- Прекрасно, - пробормотал Эрик. - Солнце на дне океана. Поэтично.

- Дальше, - продолжал Хидэо. - Системы жизнеобеспечения. Замкнутый цикл. Кислород - из воды, электролизом. Углекислый газ - в картриджи. Вода - опреснитель. Еда - концентраты, их хватит на неделю. Всё дублировано. Если откажет основная система - включается аварийная. Если откажет аварийная - есть ручное управление. Если откажет всё...

- Мы умрём? - спросила Анна.

- Нет. Мы всплываем. Аварийная капсула на двоих. Сбрасывается с корпуса и идёт на поверхность. Но она рассчитана на двоих. Нас пятеро.

Снова тишина.

- Значит, если что-то пойдёт не так, - тихо сказала Мари, - трое останутся.

- Мы все знали, на что шли, - сказал Хидэо. - Я не заставлял никого подписываться. Но раз вы здесь - вы должны знать правду.

- Я знаю, - сказал Александр.

- Я тоже, - сказал Эрик. - Я проектировал эту капсулу. Знаю её вдоль и поперёк. Если что - я останусь. Мне всё равно.

- Почему? - спросила Анна.

- Потому что я уже пожил. А вы - нет.

Никто не нашёлся, что ответить.

Вечером того же дня Анна сидела в лаборатории, подключившись к серверам «Ориона» через защищённый терминал. Перед ней была полная запись сигнала - все девятнадцать часов непрерывной передачи, разбитые на спектрограммы, таблицы, графики.

Она работала.

Это было то, что она умела лучше всего, - погружаться в язык, как в океан, и плыть сквозь его структуры, находя закономерности, связи, смыслы. Она забыла о времени, о месте, о завтрашнем погружении. Был только язык - и она.

Чем глубже она погружалась, тем яснее становилась картина.

Это был не просто сигнал. Это была... инструкция.

Она видела команды - не на машинном коде, а на языке, который был старше любой машины. Команды, описывающие, как построить реальность. Как задать физические константы. Как определить параметры пространства-времени. Как создать материю из информации.

Это был язык творения.

И в нём была ошибка.

Строка 77.

Анна нашла её через четыре часа работы - крошечный фрагмент кода, отличающийся от остального текста. Как пропущенная запятая в генетическом коде. Как опечатка в формуле Вселенной.

Ошибка.

Человечество.

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

В голове звучал Голос - тот самый, что говорил с ней в аудитории Торонто.

«Ты - тринадцатая. Ты можешь видеть. Ты можешь писать. Напиши исправление. Напиши альтернативу. Напиши ложь, которая станет правдой».

Но как написать то, что убедит систему древнее самой Земли? Как создать ложь, которую примет Хроника?

Она не знала.

Пока не знала.

Дверь лаборатории открылась. Вошёл Кейн.

- Доктор Новак. Вы ещё здесь?

- А где мне быть?

- Спать. Завтра тяжёлый день.

- Я не могу спать.

Кейн подошёл к терминалу и посмотрел на экран.

- Вы нашли что-то?

- Я нашла всё, - сказала Анна. - И ничего. Я знаю, что это язык творения. Я знаю, что в нём есть ошибка. Я знаю, что ошибка - это мы. Но я не знаю, как её исправить.

- Узнаете. - Кейн помолчал. - Вы верите в Бога, доктор Новак?

- Вы уже спрашивали.

- И вы ответили «нет». Это хорошо.

- Почему?

- Потому что завтра вы встретите тех, кто создал этот мир. И вам будет легче, если вы не будете путать их с богами.

Он вышел.

Анна осталась одна в лаборатории, глядя на экран, где пульсировала строка 77.

Ошибка.

Человечество.

Она.

Ночь перед стартом Александр провёл в оружейной.

Он проверял снаряжение: гидрокостюм с подогревом, дыхательную маску, аварийный маяк, нож, аптечку. Оружия он не брал - на глубине одиннадцать тысяч метров стрелять не в кого. Но он взял кое-что другое: маленький керамический цилиндр, который носил на груди с момента выписки из госпиталя после Сирии.

Внутри цилиндра был осколок.

Тогда, три года назад, когда пуля застыла в воздухе и Эхо говорило с ним, он заметил кое-что на песке. Маленький чёрный фрагмент, похожий на обсидиан. Когда он подобрал его - всё ещё находясь в том странном застывшем моменте, - осколок впился ему в ладонь и рассыпался, оставив крошечную частицу под кожей.

Эхо сказало тогда: «Это - семя. Я посеял его в тебе. Когда придёт время - оно прорастёт».

Три года Александр носил это семя в себе. Оно не болело, не беспокоило, не росло. Но сегодня - впервые - он почувствовал его.

Цилиндр на груди нагрелся.

Александр открыл его. Внутри лежал крошечный чёрный осколок - такой же, какой он нашёл в Сирии. И он светился.

Тем же голубоватым светом, что и образец со дна Марианской впадины.

Тем же светом, что и формулы на стенах «Гекаты».

Тем же светом, что и глаза Анны, когда она слушала Голос.

- Время пришло, - прошептал Александр.

Осколок мигнул - и погас.

Где-то в глубине Тихого океана Город открывал свои врата.

До старта оставалось шесть часов.

До коррекции - семьдесят шесть дней.

ГЛАВА 5. «ПОГРУЖЕНИЕ»

Стартовая площадка находилась на атолле Улити - крошечном клочке суши в западной части Тихого океана, в тысяче двухстах километрах от Марианской впадины. Атолл был необитаем - официально. Неофициально здесь располагалась одна из баз «Ориона»: взлётно-посадочная полоса, способная принимать транспортные самолёты, глубоководный порт и плавучая платформа, с которой осуществлялись погружения.

Анна стояла на краю платформы и смотрела на океан.

Рассвет только начинался - солнце ещё пряталось за горизонтом, но небо уже наливалось оранжевым и розовым. Вода была спокойной, почти стеклянной, и в ней отражались облака, создавая иллюзию, что платформа висит между двумя небесами.

Она не спала всю ночь. После разговора с Кейном она вернулась в лабораторию и проработала до четырёх утра, пытаясь расшифровать хотя бы малую часть сигнала. Ей удалось выделить три слоя.

Первый слой был математическим - чистая структура, уравнения, описывающие физические законы. Это был фундамент, скелет языка.

Второй слой был историческим - запись событий, дат, последовательностей. Анна не могла прочитать его полностью, но она видела фрагменты: рождение звёзд, формирование планет, появление жизни. Это была Хроника в прямом смысле слова - летопись всего сущего.

Третий слой был... личным. Послания, адресованные конкретным адресатам. Анна не знала, сколько их всего, но она видела два. Одно было адресовано ей. Второе - Александру.

Текст её послания состоял из одной строки: «Ты - тринадцатая. Ты можешь писать. Пиши».

Текст послания Александра был длиннее, и часть его Анна не смогла расшифровать. Но начало она прочитала: «Ты - семя. Ты прорастёшь. Когда придёт время, ты станешь ключом».

Она не рассказала об этом Александру. Пока не рассказала.

- Красиво.

Она обернулась. Александр стоял в нескольких шагах позади неё. Он был уже в гидрокостюме - чёрном, облегающем, с серебристыми вставками терморегуляции. На поясе висел пояс с инструментами. На груди - небольшой цилиндр на цепочке.

- Вы о рассвете? - спросила Анна.

- О нём. И об океане. Я не часто видел море. Всё больше пустыни.

- Сирия?

- Сирия. Афганистан. Ирак. Там нет океанов. Только песок.

- Песок тоже красив.

- Песок - это то, что остаётся, когда всё умирает.

Анна промолчала. Она не знала, что ответить человеку, который видел столько смертей.

- Пора, - сказал Александр. - Хидэо ждёт.

Она кивнула и пошла за ним к батискафу.

«Посейдон» выглядел не так, как Анна представляла.

Она ожидала увидеть нечто похожее на подводную лодку - вытянутый цилиндр с иллюминаторами и винтами. Но батискаф был другим. Он напоминал гигантскую каплю ртути, застывшую в невесомости: обтекаемый, гладкий, без единого выступа. Корпус переливался в лучах восходящего солнца, меняя цвет от тёмно-серого к серебристому.

Эрик стоял у открытого люка и проводил последнюю проверку систем.

- Доброе утро, - сказал он, не отрываясь от планшета. - Точнее, доброе. Погружение через двадцать минут. Я уже проверил всё трижды. Если что-то сломается - это будет не моя вина.

- А чья? - спросила Анна.

- Божья. Или тех, кто построил Город. С ними я ещё не знаком.

Он ухмыльнулся, но ухмылка вышла нервной. Анна заметила, что у него дрожат руки - не от страха, а от возбуждения. Эрик был из тех людей, которые оживают только перед лицом опасности.

Мари уже сидела внутри, в среднем отсеке, проверяя биологические сканеры. Её лицо было бледным, но сосредоточенным.

- Как вы? - спросила Анна.

- Держусь. - Мари помолчала. - Знаете, что самое странное? Я работала на «Гекате». Знала Элиаса Вана. Мы дружили. А теперь он... исчез. Растворился. И я лечу туда же, чтобы понять, что с ним случилось. Это безумие.

- Безумие - это когда нет выбора. А у нас он есть.

- Вы правда так думаете?

Анна не ответила.

Хидэо уже сидел в кресле пилота, проверяя навигационные системы. Его лицо было спокойным, как море перед штормом.

- Доктор Новак, - сказал он, не оборачиваясь. - Ваше место - в среднем отсеке, слева от лабораторной панели. Там лучший обзор. Майор Волков - справа от вас. Мари и Эрик - в кормовом. Все пристёгиваются. Погружение будет жёстким на первых двух тысячах метров - термоклин, плотностные скачки. Потом станет спокойнее.

Анна заняла своё место. Кресло было мягким, но надёжным - анатомической формы, с пятиточечными ремнями. Перед ней располагался иллюминатор - круглое окно из толстого кварцевого стекла, способного выдержать давление в тысячу атмосфер.

Александр сел справа. Их плечи почти соприкасались.

- Готовы? - спросил он тихо.

- Нет, - ответила она. - А вы?

- Я никогда не бываю готов. Но это неважно.

Хидэо включил интерком.

- Экипаж, доклад о готовности.

- Кормовой отсек, Мари - готов.

- Кормовой отсек, Эрик - готов.

- Средний отсек, Анна - готова.

- Средний отсек, Александр - готов.

- Носовой отсек, Хидэо - готов. Начинаю отсчёт. Десять. Девять. Восемь.

Анна закрыла глаза.

- Семь. Шесть. Пять.

Она вспомнила лицо сына. Его улыбку. Его голос.

- Четыре. Три. Два.

Она открыла глаза.

- Один. Погружение.

Батискаф вздрогнул и начал опускаться.

Первые сто метров были почти неощутимы.

«Посейдон» погружался медленно, со скоростью около метра в секунду - быстрее было нельзя из-за перепадов давления. Анна смотрела в иллюминатор и видела, как вода меняет цвет: от бирюзового к синему, от синего к тёмно-синему. Солнечный свет проникал всё хуже, и вскоре за стеклом воцарилась та самая темнота, которую она боялась.

Но темнота не была полной.

На глубине трёхсот метров начался фосфоресцирующий планктон - мириады микроскопических существ, светящихся голубоватым и зелёным. Они создавали иллюзию звёздного неба, только звёзды здесь были живыми, движущимися, танцующими в такт течениям.

- Красиво, - прошептала Анна.

- Да, - согласился Хидэо по интеркому. - Глубинный планктон. Редкое явление. Обычно он не поднимается так близко к поверхности. Что-то его потревожило.

- Что?

- Не знаю. Возможно, сигнал со дна.

Батискаф продолжал погружаться.

На тысяче метров вода стала абсолютно чёрной. Планктон исчез. Единственным источником света были прожекторы «Посейдона» - два мощных луча, пронзающих тьму на сотню метров вперёд.

И в этих лучах Анна начала видеть странное.

Ей казалось, что вода... смотрит на неё.

Нет, не вода. Что-то в воде. Какие-то сгустки, тени, силуэты - на границе видимости, там, куда свет прожекторов уже не доставал, а темнота ещё не полностью поглощала. Они двигались, меняли форму, исчезали и появлялись снова.

- Хидэо, - сказала она. - Вы видите это?

- Что именно?

- Справа от нас. На периферии света.

Пауза.

- Я ничего не вижу, - ответил пилот. - Мари, проверь сканеры.

- Сканеры чисты, - ответила Мари. - Никаких биологических объектов крупнее пяти сантиметров. Только планктон и микрочастицы.

- Но я вижу, - настаивала Анна.

Александр повернулся к ней.

- Что именно вы видите?

- Не знаю. Как будто... лица.

- Чьи лица?

- Я не знаю. Я не узнаю их. Но они смотрят на меня.

Александр посмотрел в иллюминатор. Его лицо оставалось бесстрастным, но рука невольно сжалась в кулак.

- Это началось, - сказал он тихо.

- Что началось?

- Контакт. Город знает, что мы идём. Он... приветствует нас. Или предупреждает.

- О чём?

- О том, что мы не первые. И, возможно, не последние.

На глубине трёх тысяч метров батискаф вошёл в термоклин.

Это было похоже на удар. «Посейдон» содрогнулся, заскрежетал корпусом, и на мгновение все системы мигнули. Анну вдавило в кресло - ремни сработали, удержав её. Александр схватился за поручень, но остался спокоен.

- Термоклин, - объяснил Хидэо. - Граница между тёплыми поверхностными водами и холодными глубинными. Плотность меняется скачкообразно. Мы прошли. Дальше будет спокойнее.

- Вы называете это спокойнее? - спросила Мари. Её голос дрожал.

- Дальше - да. Сейчас давление за бортом около трёхсот атмосфер. На дне будет больше тысячи. Но корпус держит. Держал всегда. Будет держать и сейчас.

Анна посмотрела на Александра.

- С вами всё в порядке?

- Да. Просто ещё одно испытание.

- Вы проходили через такое раньше?

- Я проходил через худшее.

Батискаф продолжал спускаться. Глубина четыре тысячи метров. Пять тысяч. Шесть.

На каждой тысяче метров Анна замечала, что тьма за бортом становилась другой. Не просто отсутствием света - а чем-то почти осязаемым. Как будто пространство за стеклом было не пустым, а заполненным какой-то субстанцией, которая поглощала не только свет, но и звук, и мысли, и само время.

И снова эти силуэты.

Теперь Анна видела их чаще. Они стали ближе, отчётливее. Она различала формы - не человеческие, но и не совсем чуждые. Как будто кто-то пытался воссоздать людей по памяти, но ошибался в деталях. Слишком длинные конечности. Слишком большие глаза. Слишком плавные движения.

- Мари, - сказала она. - Я снова их вижу.

- Я по-прежнему ничего не фиксирую, - ответила Мари. - Может быть, это оптическая иллюзия. Свет преломляется в воде, создаёт...

- Это не иллюзия, - перебил Александр.

Все замолчали.

- Я тоже их вижу, - сказал он. - И я знаю, что это.

- Что? - спросила Анна.

- Эхо. Отражения. Следы тех, кто был здесь до нас. Двенадцать цивилизаций, которые спускались на дно. Они все оставили свой отпечаток. И теперь они смотрят на нас. Ждут - пройдём мы или нет.

- Откуда вы знаете?

Александр коснулся цилиндра на груди.

- Мне сказали.

Глубина восемь тысяч метров.

Давление за бортом - восемьсот атмосфер. Температура - два градуса Цельсия. Полная темнота.

Батискаф продолжал спускаться, но теперь Анна чувствовала, что что-то изменилось. Не снаружи - внутри. Внутри неё самой.

Голос вернулся.

Не шёпот, не далёкое эхо - а ясный, отчётливый, как будто кто-то стоял у неё за спиной и говорил прямо в ухо.