Я забрался внутрь, развёл костёр у самого входа, чтобы дым вытягивало наружу, и устроился на ночлег. За стенами пещеры завывал ветер, где-то вдалеке громыхнуло — начиналась гроза.
Я сидел у костра, смотрел на пляшущие языки пламени и думал. О том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно я летел на огромном корабле среди звёзд, а теперь сижу в пещере в горах неизведанной планеты и грею руки у костра, разведённого магией.
Магия. Я редко пользовался ей для серьёзных вещей — берёг силы, не зная, смогу ли их восстановить. Но для мелочей вроде розжига костра или освещения — почему бы и нет. Интересно, есть ли здесь другие маги? Или я единственный?
Утром гроза ушла, оставив после себя чистый, прозрачный воздух и мокрые камни. Я выбрался из пещеры и продолжил подъём. К полудню я достиг перевала и замер, поражённый открывшимся видом.
За горами лежала долина. Огромная, зелёная, с извилистой рекой, текущей к горизонту. А по краям долины, на склонах окружающих её гор, темнели пятна лесов. И ни единого признака цивилизации. Ни дымка, ни огней, ни построек.
Я долго смотрел в бинокль, вглядываясь в каждый участок долины. Ничего. Только природа — дикая, первозданная, нетронутая.
— Хорошо, — сказал я ветру. — Значит, будем осваивать и её.
Я спустился в долину к вечеру. Река оказалась полноводной, с чистейшей водой, в которой я разглядел крупную рыбу. На берегу росли какие-то кусты с ярко-красными ягодами — я сорвал одну, осторожно понюхал, лизнул. Никакой реакции. Прожевал маленький кусочек, подождал час — жив. Ягоды оказались кисловатыми, но съедобными.
Я шёл вдоль реки, выбирая место для ночлега. И тут заметил нечто странное. На противоположном берегу, среди камней, что-то блестело. Что-то металлическое, отражающее лучи заходящего солнца.
Сердце забилось быстрее. Ещё обломки? Или... нет, не может быть.
Я перешёл реку вброд, поднялся на берег и подошёл к блестящему предмету. Это был кусок металла — явно часть корабля, покрытый характерной маркировкой. Я присел рядом, разгрёб камни и понял, что это не просто обломок. Это был кусок обшивки с приваренным к нему куском шпангоута. Корабль разваливался не только в атмосфере, но и до неё? Или это часть того же «Короля», упавшая гораздо дальше?
Я обыскал берег и нашёл ещё несколько фрагментов. Ничего ценного — только искореженный металл. Но один кусок привлёк моё внимание. На нём сохранилась часть надписи: «...питана».
Капитан. Это было слово «капитан». Значит, обломки капитанского мостика долетели и сюда. Интересно, где упала остальная часть?
Я задумался, глядя на заходящее солнце. Горы, долина, река, обломки... И никого. Совсем никого.
— Ладно, — сказал я. — Завтра поищу ещё.
Я разбил лагерь на берегу, развёл костёр и долго сидел, глядя на звёзды, отражающиеся в тёмной воде. Где-то там, за миллиарды километров отсюда, была моя цивилизация. Люди, города, корабли. А здесь — только я. И целый мир, который ждёт, чтобы его открыли.
Я шёл вдоль реки три дня. Долина постепенно расширялась, холмы становились всё положе, а воздух — теплее и влажнее. По ночам я слышал незнакомые звуки — то ли звери, то ли птицы, то ли сама земля дышала под звёздами. Но костёр и магическая сигнализация вокруг лагеря надёжно охраняли мой сон.
На четвёртый день утром я вышел к морю.
Оно открылось внезапно — за очередным поворотом реки лес расступился, и я увидел бескрайнюю водную гладь. Море тянулось до самого горизонта, сливаясь там с небом в единую синюю линию. Волны с тихим шорохом накатывали на песчаный берег, ветер нёс солёные брызги и крики чаек — точь-в-точь таких же, как на Земле, только с чуть более длинными хвостами.
Я стоял и смотрел. Долго. Море завораживало, успокаивало и одновременно будило какую-то древнюю тоску по бескрайним просторам. Где-то там, за горизонтом, лежал водный мир — синяя планета, висящая в небе по ночам. А здесь, на этой земле, было море. Моё море.
Я разделся и вошёл в воду. Она оказалась прохладной, но приятной — после долгого пути по горам и долинам это было настоящим блаженством. Я плавал, нырял, смывал с себя дорожную пыль и чувствовал, как усталость уходит, растворяется в солёной воде.
На берегу я нашёл ракушки — красивые, перламутровые, совсем как земные. Набрал полные карманы — для украшения пещеры, для памяти об этом дне. А когда солнце начало клониться к закату, я развёл костёр прямо на пляже и зажарил рыбу, пойманную в устье реки.
— Красота, — сказал я морю. — Ты красивое. Но далеко. Пещера моя вон там, за горами. А здесь — только гость.
И тут меня осенило. Пещера — это дом. Но дом посреди бескрайнего мира. А мир этот — мой. Весь. От моря до гор, от лесов до равнин. И если я хочу чувствовать себя здесь хозяином, нужно обозначить границы. Свою территорию. Место, которое будет моим убежищем, моей крепостью, моим домом в самом полном смысле этого слова.
Я решил вернуться к пещере. Путь назад занял четыре дня — я шёл быстрее, уже зная дорогу, но всё равно останавливался, чтобы исследовать интересные места, собирать грибы и ягоды, охотиться. К концу четвёртого дня передо мной снова встали знакомые скалы, а за ними открылась равнина с озером.
Дом. Я вернулся домой.
В пещере всё было в порядке — засовы на месте, вещи не тронуты, магическая сигнализация молчала. Я бросил рюкзак, лёг на кровать из мха и жердей и закрыл глаза. Своё. Всё своё.
Утром я начал великую стройку.
Первым делом нужно было определить границы. Я взял топор, верёвку и отправился в путь — отмечать свой участок. Решил, что пещера будет центром, а граница пройдёт так, чтобы включить в себя и озеро, и часть равнины, и край леса, и даже кусочек предгорий.
Я шёл и делал зарубки на деревьях, складывал пирамидки из камней на открытых местах, вбивал колья там, где не было ни деревьев, ни камней. Это была долгая работа — обойти весь периметр заняло три дня. Но когда я закончил и вернулся к пещере, меня распирала гордость.
Мой участок был огромен. От озера до первых холмов, от дубравы до ручья, где я обычно брал воду. Километров десять в диаметре, не меньше. Целое маленькое королевство.
— Теперь это моя земля, — объявил я, стоя на площадке перед верхним входом. — Отмечено, обозначено, принято в собственность. Кому не нравится — милости прошу на разговор.
Тишина была мне ответом. Никому не нравилось. Никого не было.
Теперь началась настоящая работа. Я решил обнести свои владения забором. Не сплошной стеной — это заняло бы годы, — а скорее символической границей, которую будет видно и мне, и тем, кто мог бы сюда забрести. Хотя кого? Зверей? Пусть видят, что здесь человек.
Я выбрал направление и начал валить деревья. Топор в руках пел, магия помогала таскать тяжёлые брёвна, и работа спорилась. Я ставил столбы через каждые метров десять-пятнадцать, натягивал между ними верёвки, вешал на верёвки деревянные таблички, на которых углём рисовал понятные только мне знаки. Где-то через месяц я замкнул круг.
Граница была готова. Кривая, неровная, местами смешная — но моя. Я обошёл её всю за день, поправляя столбы, подтягивая верёвки, любуясь делом рук своих.
Теперь внутри этого круга был настоящий дом. И я принялся его благоустраивать.
Первым делом проложил тропинки. От пещеры к озеру — главная дорога, широкая, утрамбованная, по которой я таскал воду. От пещеры к лесу — тропа поменьше, для походов за грибами и дровами. От пещеры к ручью — узкая, почти незаметная, но удобная. Я выкладывал тропинки камнями, чтобы не зарастали, чтобы в дождь не развозило грязь.
Потом взялся за озеро. На берегу я соорудил небольшой причал из брёвен — теперь можно было подходить к воде, не увязая в иле. Рядом поставил скамейку из плоского камня и деревянных плашек — сидеть, смотреть на закаты, думать о жизни.
В лесу, в пределах моего участка, я расчистил несколько полян. На одной сделал грибную плантацию — пересадил туда грибницы из разных мест, теперь грибы росли почти у самого дома. На другой устроил ягодник — кусты с красными и синими ягодами, которые я нашёл в долине за горами, прижились и уже начинали плодоносить.
Около ручья я построил небольшую запруду. Теперь там была заводь, где можно было ловить рыбу, не уходя далеко от дома. А излишки воды по канавке уходили на небольшой огород, который я разбил на солнечном склоне холма. Посадил там съедобные коренья, которые нашёл в лесу, и дикий лук — пусть растут.
В самой пещере я тоже всё переделал. На нижнем ярусе теперь было чисто и уютно. Я обмазал стены глиной, смешанной с известью из пережжённых ракушек, — стало светлее и суше. Пол застелил досками, напиленными из брёвен. В углу соорудил настоящую печь из камня и глины — теперь можно было готовить горячую еду, даже не выходя из дома.
На верхнем ярусе я устроил склад и мастерскую. Там стояли корзины с припасами, лежали инструменты, висели на стенах связки сушёных грибов и трав. А через второй выход я теперь часто выходил на обзорную площадку и подолгу смотрел в бинокль на свои владения.
Месяцы летели незаметно. Я перестал считать дни — они слились в один бесконечный поток дел и забот. Зима, если она здесь вообще бывала, пока не наступала — только дожди и ветра, от которых я прятался в пещере, слушая завывания непогоды за дверью.
Я научился многому. Делать глиняную посуду и обжигать её в печи. Плести корзины и циновки. Выделывать шкуры зверей и шить из них одежду. Даже варить мыло из золы и жира — пахло оно ужасно, но отстирывало неплохо.
Иногда, глядя на своё хозяйство, я улыбался. У меня было всё, что нужно для жизни. Дом, еда, вода, тепло. Только не с кем было этим поделиться.
В такие моменты я подходил к тому углу, где под брезентом лежал металлический ящик с деньгами. Открывал, перебирал пачки купюр, вдыхал запах типографской краски — запах цивилизации, запах дома, которого у меня больше не было.
— Ничего, — говорил я деньгам. — Когда-нибудь я вернусь. И вы мне пригодитесь.
А пока я возвращался к делам. Подправить забор вон там, где ветер повалил столб. Расчистить новую тропинку к ореховой роще. Проверить ловушки на зверьков. Сварить суп из грибов и дикого лука. Жить.
Однажды, выйдя на обзорную площадку, я увидел на горизонте что-то странное. Тонкая струйка дыма поднималась к небу далеко-далеко, почти у самого моря.
Я замер, вглядываясь в бинокль. Дым. Настоящий дым. Не от грозы — небо было чистым. Не от лесного пожара — слишком ровный, слишком тонкий столб.
Костер. Кто-то развёл костёр.
Сердце забилось часто-часто. Кто? Люди? Другие выжившие? Или...
Я долго смотрел на этот дым. А потом опустил бинокль и покачал головой.
— Нет, — сказал я. — Не пойду.
В прошлый раз меня обманули жёлуди. В этот раз, может быть, просто туман над морем играет в солнечных лучах. Или птицы подняли пыль. Или что угодно. Я не пойду. Не буду снова надеяться, чтобы снова разочароваться.
Я повернулся и пошёл вниз, в пещеру. Дым? Какой дым? Мне показалось.
Вечером, лёжа на кровати, я смотрел в темноту и думал. А если не показалось? Если там кто-то есть? Если я не один?
Но утром я встал и пошёл проверять ловушки. Дым на горизонте исчез. Или его никогда не было.
Я не знаю. И знать не хочу.
Весна — если здесь вообще были времена года — пришла незаметно. Дожди стали теплее, трава зеленее, а дни длиннее. Я уже перестал удивляться тому, как точно этот мир копирует земные циклы, и просто принимал их как данность.
Однажды, исследуя дальний угол своих владений, там, где равнина начинала полого подниматься к предгорьям, я наткнулся на нечто необычное. Среди разнотравья, колышущегося на ветру, росла трава, которая показалась мне странно знакомой. Высокая, с тонкими стеблями и колосьями на верхушках, она покачивалась под ветром, и в каждом колосе угадывались зёрна.
Я замер. Сердце забилось быстрее. Неужели?
Я подошёл ближе, сорвал один колос, растёр в ладонях. Несколько мелких зёрнышек упали на кожу. Я поднёс их к лицу, понюхал — запах был смутно знакомым, каким-то... домашним, что ли. Осторожно лизнул — никакой реакции. Разжевал одно зёрнышко — вкус был мучнистым, чуть сладковатым. Совсем как у земной пшеницы.
Я огляделся. Целое поле этой травы тянулось вдоль подножия холмов метров на сто, а то и больше. Тысячи колосьев, тысячи зёрен. Если это действительно пшеница... или хотя бы её местный аналог... то у меня будет хлеб.
Настоящий хлеб. Я даже не сразу осознал, что это значит. Хлеб — это основа, это жизнь, это то, без чего человек чувствует себя неполноценным. Сухари из аварийных пайков не в счёт. А свежий, горячий, только что из печи хлеб...
Я опустился на колени и начал собирать колосья. Просто руками, срывая и складывая в кучу. Работал дотемна, пока не стемнело, и набрал огромную охапку. Домой вернулся за полночь, уставший, но счастливый.
В последующие дни я только и делал, что собирал урожай. Научился обмолачивать колосья — выбивал зёрна палкой, потом веял на ветру, отделяя шелуху. Зёрен набралось прилично — пара больших корзин, полных тяжелого, пахнущего солнцем зерна.
Часть я сразу смолол. Камнями, вручную — долго, муторно, но результат того стоил. Получилась грубая, сероватая мука, пахнущая так, что у меня слюнки текли. Я замесил тесто, добавив воды и щепотку соли, и испёк первую лепёшку на горячем камне у костра.
Это было божественно. Горячая, хрустящая снаружи, мягкая внутри, она таяла во рту, и я чуть не плакал от счастья, жуя её и запивая водой из ручья.
— Хлеб, — сказал я, глядя на синюю планету в небе. — У меня есть хлеб.
На следующий день я принял решение. Нужно засеять поле. Настоящее поле, рядом с домом, чтобы не ходить далеко. Я выбрал участок равнины неподалёку от озера — земля там была жирной, тёмной, явно плодородной. Вскопал её киркой и лопатой — работа адская, заняла неделю. Но когда на месте дикой равнины появилось ровное поле, я понял, что всё делаю правильно.
Посеял зёрна, присыпал землёй, утрамбовал. И стал ждать.
Они взошли через две недели. Тонкие зелёные росточки проклюнулись сквозь землю и потянулись к солнцу. Я поливал их, полол сорняки, отгонял птиц и мелких зверьков, которые норовили полакомиться нежной зеленью. Это стало моим главным делом, моей ежедневной заботой.
Лето прошло в трудах. Поле зеленело, колосилось, набирало силу. Я построил вокруг него изгородь из жердей, чтобы крупные животные не вытоптали урожай. Рядом соорудил шалаш, где часто ночевал в тёплые ночи, слушая, как шумит ветер в колосьях.
К осени поле пожелтело. Колосья налились, согнулись под тяжестью зёрен. Урожай обещал быть богатым.
Жатва заняла несколько дней. Я срезал колосья самодельным серпом из заточенного куска металла, вязал в снопы и свозил к пещере на волокуше из веток. Гора снопов росла, и я смотрел на неё с гордостью фермера.
Но молоть зерно камнями было слишком долго. Нужна была мельница.
Я вспомнил ветряные мельницы, которые видел на голографиях старой Земли. Простая конструкция: башня, крылья, жернова внутри. Ветер на равнине дул постоянно — идеальное место.
Я выбрал точку неподалёку от поля, на самом открытом месте. Принялся за строительство.
Это была самая масштабная стройка за всё время. Я валил деревья в лесу, таскал брёвна к равнине, вкапывал опоры. Стены сложил из брёвен, проконопатил мхом. Крышу сделал из досок, напиленных из толстых стволов. Внутри соорудил два этажа: наверху — механизм, внизу — жернова.
Жернова я вырубил из двух плоских камней. Долго подгонял их друг к другу, чтобы верхний легко вращался на нижнем. В центре провертел отверстие для оси, по краям — желобок для муки.
С крыльями пришлось повозиться. Я сделал четыре лопасти из лёгких жердей и натянул на них брезент. Закрепил на оси, выведенной наружу, и приладил простейший механизм поворота, чтобы можно было разворачивать крылья по ветру.
Месяц работы — и мельница была готова.
В первый пуск я волновался, как мальчишка. Ветер дул ровный, сильный. Я отвязал крылья, и они медленно пошли, потом быстрее, заскрипели, закрутились. Внутри завращался верхний жернов. Я засыпал зерно в отверстие — и через минуту из-под жерновов посыпалась мука.
Настоящая, белая, мелкая мука.
Я стоял и смотрел, как она сыплется в подставленную корзину, и чувствовал себя творцом. Я создал это. Своими руками. Из ничего.
В тот вечер я испёк первый настоящий хлеб. Замесил тесто, дал ему подойти, сформировал каравай и посадил в печь, которую специально протопил до нужного жара.
Когда я достал его — румяный, пышущий жаром, пахнущий так, что голова кружилась, — у меня дрожали руки. Я положил каравай на стол, сел напротив и долго смотрел на него.
— Хлеб, — сказал я тихо. — У меня есть свой хлеб.
Я отломил кусок. Мякиш был пористым, эластичным, корочка хрустела. Я жевал и чувствовал, как по щеке ползёт слеза. Глупо, конечно. Плакать из-за хлеба. Но это был не просто хлеб. Это была победа. Над обстоятельствами, над одиночеством, над этим миром, который пытался меня сломать.
Я съел полкаравая за один присест. Остатки замотал в чистую ткань и убрал в корзину. Завтра будет новый хлеб. И послезавтра. И всегда, пока есть зерно и ветер.
Выходя из пещеры, я посмотрел на равнину. Мельница стояла, гордо расправив крылья, и медленно вращала ими под вечерним ветром. Рядом желтело сжатое поле. Озеро блестело в лучах заката. А над всем этим висела синяя планета — безмолвный свидетель моего маленького чуда.
— Спасибо, — сказал я неизвестно кому. Может, этому миру. Может, себе. Может, просто ветру.
Ветер дунул сильнее, и мельница закрутилась быстрее, будто кивая в ответ.
Мельница работала исправно, поле радовало новыми всходами, а я всё чаще задумывался о том, чего мне не хватает. Хлеб — это хорошо. Но хлеб без ничего — это просто хлеб. А хочется чего-то ещё. Яйца, например. Или мяса, которое не нужно выслеживать в лесу по полдня.
Однажды, бродя по лесу в поисках новых грибных мест, я услышал странные звуки. Знакомые до невозможности, но настолько неожиданные здесь, что я замер и прислушался.
Кудахтанье. Настоящее, отчётливое кудахтанье.
Я осторожно двинулся на звук, стараясь не шуметь. Раздвинул кусты и чуть не рассмеялся от радости. На небольшой поляне паслась стая птиц — точь-в-точь земные куры. Чуть мельче, с более ярким оперением, петухи — с длинными хвостами, переливающимися на солнце зелёным и синим, куры — пёстрые, серо-коричневые. Они копошились в траве, что-то клевали, переговаривались на своём птичьем языке.
Я сидел в кустах и смотрел на них, как на привидение. Куры. Самые настоящие куры. Или их местный аналог. Но выглядят — один в один. Даже петух кукарекает точь-в-точь как земной, только чуть выше тоном.
— Ну, — прошептал я, — вы теперь мои.
Ловить их оказалось тем ещё приключением. Дикие куры бегали быстро, взлетали на нижние ветки и оттуда таращились на меня бусинками глаз, явно издеваясь. Первые несколько попыток закончились пшиком — я только траву мял да шишки набивал.
Пришлось включать голову. Я сделал ловушку из прутьев, накрыл её тканью, насыпал внутри зерна и стал ждать. Хитрые птицы долго ходили вокруг, приглядывались, но голод взял своё. Первая курица зашла под навес — я дёрнул верёвку, и конструкция рухнула, накрыв бедную птицу.
Поймал я таким образом четырёх кур и одного петуха. Связал им лапы, уложил в корзину и потащил домой, слушая возмущённое кудахтанье всю дорогу.
Теперь нужно было жильё для новых поселенцев. Я выбрал место рядом с мельницей — с подветренной стороны, чтобы запах не досаждал, и принялся строить курятник.
Соорудил его из жердей и досок, крышу покрыл корой и ветками. Внутри сделал насесты из тонких стволов, в углу смастерил гнезда из соломы и сена. Всё как полагается. Выгородил небольшой дворик, обтянутый сеткой из переплетённых верёвок — чтобы птицы гуляли на свежем воздухе, но не разбежались.
Выпустил кур. Они долго бегали по загону, хлопали крыльями, осваивались. Петух важно расхаживал по центру, поглядывал на меня с подозрением, но постепенно успокоился и начал что-то клевать в траве.
— Живите, — сказал я. — Плодитесь и размножайтесь. А я пока подумаю, что с вами делать.
Первое яйцо я нашёл через три дня. Лежало в гнезде, тёплое, чуть зеленоватое, размером чуть меньше куриного. Я взял его в ладонь и долго рассматривал, боясь раздавить.
— Неужели, — прошептал я. — Неужели у меня теперь есть яйца?
В тот же вечер я пожарил яичницу. На костре, на камне, просто разбив яйцо и посолив. Это было невероятно вкусно. Желток оказался ярко-оранжевым, почти красным, и пахло всё это так, что у меня свело скулы от удовольствия.
Но жарить на камне было неудобно. Яйцо растекалось, пригорало, часть пропадала. Нужна была нормальная сковорода.
Я вспомнил про обломки корабля. Там, среди металлолома, валялись куски обшивки, какие-то детали, может быть, удастся найти что-то подходящее.
Я отправился к месту крушения шаттла. Оно уже заросло травой, обломки покрылись мхом, но металл остался металлом. Я долго бродил среди искореженных конструкций, перебирал куски, примерял, прикидывал. Наконец нашёл то, что искал — почти плоский кусок титанового сплава, слегка вогнутый, с одного края загнутый, будто специально.
Притащил домой, долго выравнивал камнями, шлифовал песком. Приделал ручку из толстой проволоки, которую нашёл там же, среди обломков. Получилась кривая, страшная, но вполне функциональная сковорода.
Прожарил её на костре, чтобы выгорела всякая гадость, и опробовал в деле.
Яйца шипели, поджаривались ровно, не пригорали. Я переворачивал их самодельной лопаткой из дерева и чувствовал себя настоящим поваром. Через несколько минут на тарелке из плоского камня лежала глазунья — два яйца, румяные, с целыми желтками.
Я съел и облизал сковороду. Буквально.
Теперь начались эксперименты. С яйцами можно было делать столько всего! Я взбивал их с водой и жарил омлеты. Добавлял мелко нарезанные грибы — получалось божественно. Смешивал с мукой и жарил лепёшки, которые становились пышнее и вкуснее.
Но главным открытием стали пироги. Я вспомнил, как когда-то, в детстве, бабушка пекла простые пироги с яйцом и луком. Ингредиентов немного, а вкус — на всю жизнь.
Я нашёл дикий лук на берегу озера — рос целыми полянками, пах остро и аппетитно. Нарвал, мелко нарезал, смешал с варёными яйцами — да, я научился их варить в глиняном горшке, опуская раскалённые камни в воду. Посолил. Замесил тесто из муки и воды, раскатал, завернул начинку и посадил в печь.
Пироги получились маленькие, кривые, кое-где подгоревшие. Но когда я вытащил первый и откусил кусок, у меня перехватило дыхание. Горячее тесто, сочная начинка, запах лука и яйца — это было лучшее, что я ел за всё время на этой планете.
— Чёрт возьми, — проговорил я с набитым ртом. — Да я тут жить останусь. Насовсем.
Я сидел у входа в пещеру, жевал пирог, запивал водой и смотрел на равнину. Мельница вращала крыльями, куры копошились в загоне, поле зеленело под солнцем. И вдруг меня осенило: а ведь это не просто выживание. Это жизнь. Настоящая, полноценная жизнь.
У меня есть дом. Еда. Тепло. Даже развлечения — охота, рыбалка, исследования. И с каждым днём мне всё меньше хочется, чтобы появился кто-то ещё. Этот мир — мой. Я его построил. Я его заслужил.
Вечером я снова напёк пирогов. Целую кучу. Разложил на столе, зажёг побольше светильников и устроил себе праздник. В одиночестве, под синей планетой в небе, я пировал, как король в своём замке.
А потом лёг спать, сытый и счастливый. И снились мне не люди, не города, не прошлая жизнь. Снились куры, важно расхаживающие по двору, и пироги, пышущие жаром на столе. Наверное, это и есть счастье.
Глава 2. Карта и лён
Утро началось как обычно: солнце, озеро, куры, мельница. Но сегодня в голову пришла мысль, которая показалась мне одновременно странной и необходимой.
Мне нужна была карта.
Я уже столько раз исходил свои владения вдоль и поперёк, что знал каждый уголок. Но знание — знанием, а когда смотришь на обзорной площадке вдаль, хочется иметь перед глазами нарисованный план. Где лес, где поле, где ручей, где озеро. И границы, которые я так старательно отмечал, тоже хорошо бы зафиксировать.