Гамбит. Вяземские

Я кивнула, но слова не шли. Я всё ещё видела перед собой его глаза — холодные, как невская вода, и в то же время обжигающие. Я чувствовала его присутствие, хотя он уже ушёл. Его запах — дорогой парфюм, древесный, с ноткой табака и чего-то ещё, мускусного, — висел в воздухе, и я вдыхала его, как наркотик. Меня трясло.

— Екатерина, Вы в порядке? — Анна коснулась моей руки.

— Да, — выдохнула я. — Просто… он очень…

— Пугающий? — подсказал Гера. — Да, это его суперсила. Но знаете, что я вам скажу? Иван пугает только тех, кого не знает. А когда узнает, пугает ещё больше. Но Вы привыкнете. Тут все привыкают. Это как жить рядом с вулканом: сначала страшно, потом ты начинаешь выращивать на склонах виноград, а потом извержение — и ты вспоминаешь, почему боялся.

— Гера, прекратите, — Анна укоризненно покачала головой. — Екатерина, не слушайте его. Мой сын действительно непростой человек, но он никогда не причинит вреда тому, кто находится под нашей защитой. А Вы — под нашей защитой.

Под защитой. Я снова вспомнила слова отца и почувствовала горечь. Защита, о которой все твердили, почему-то ощущалась как заточение. Я была не гостем. Я была активом. Пешкой, которую передали на хранение, пока она не понадобится для большой игры. И Иван Вяземский знал это. Он посмотрел на меня как на вещь и ушёл.

Но почему тогда, когда он ушёл, мне стало так холодно?

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, поднимаясь. — Спасибо вам за чай, за тёплый приём. Я очень благодарна.

— Мы ещё увидимся, — Анна обняла меня на прощание, и это объятие было искренним и теплым, почти материнским. — Если что-то понадобится — звоните. Я дам вам номер, по которому можно связаться со мной напрямую. И, Екатерина, не бойтесь его.

Я кивнула, хотя в душе не верила ни единому слову. Он был льдом, который не тает даже летом. И я, девочка с Кубани, привыкшая к солнцу, могла только смотреть на этот лёд и бояться, что однажды поскользнусь.

Гера проводил меня до машины, всю дорогу развлекая байками о том, как однажды Иван едва не заморозил фонтан в Петергофе, просто проходя мимо. Я смеялась, потому что нужно было смеяться, но мыслями была далеко. Вернее, не далеко. В комнате с камином, где только что стоял человек, в чьих глазах я увидела что-то, чего не должна была видеть. Что-то, что заставило моё сердце биться быстрее. И это было не просто страхом.

Глава 4. Командный тон

Иван

Из гостиной я направился в кабинет отца. Я знал, о чём пойдёт речь ещё до того, как он открыл рот. В нашем доме новости распространялись быстрее, чем сплетни в курилке Смольного, а уж новость о приезде краснодарской девицы обсуждали даже охранники на воротах. «Дочь Разумовского», «инкогнито», «будет жить на Петроградке» — я слышал эти обрывки весь день и пропускал мимо ушей. Мне было плевать. У меня своих забот хватало: портовые контракты, переговоры с финнами, пара человек, которых следовало навестить в тихом месте без камер. А тут — девица. Очередная провинциальная дурочка, которую папочка сплавил подальше от греха.

Кабинет отца находился в восточном крыле особняка — комната с высокими потолками, дубовыми панелями и книжными шкафами до самого карниза. Пахло старым деревом, табаком и коньяком, хотя отец не пил уже много лет. Запах въелся в стены за десятилетия и не собирался уходить. Я вошёл без стука, потому что меня ждали, и остановился у двери.

Дмитрий Алексеевич Вяземский сидел за письменным столом — прямой, поджарый, в безупречной белой сорочке с запонками из белого золота. В свои шестьдесят пять он выглядел так, что мог бы дать фору любому сорокалетнему: сухая фигура, благородная седина на висках, холодные серые глаза, которые редко моргали. «Князь». Человек, вырезавший собственную бригаду в девяносто четвёртом, потому что они посмели угрожать его семье. Человек, построивший империю на костях и контрактах. И при этом — человек, который никогда не повышал голоса. Даже когда приказывал убить.

— Садись, Иван, — сказал он, не отрываясь от бумаг.

Я сел в кожаное кресло напротив, закинул ногу на ногу и принялся разглядывать носки своих ботинок.

— За девочкой надо присмотреть, — начал отец без предисловий. — Она одна в большом городе. Это наш город, и это наша ответственность. Разумовский просил лично.

Я перевёл взгляд с ботинок на отца. Он смотрел на меня спокойно, без нажима, но я слишком хорошо знал этот тон. Он не просил. Он ставил в известность.

— Я понял, — ответил я.

— Отвези её домой. Будь вежлив. Она напугана.

Я чуть не фыркнул. Напугана. Ещё бы. Слухи о нашей семье расползались по стране, как нефтяное пятно, и я не сомневался, что половину этих слухов придумали мы сами. Полезно, когда тебя боятся. Но девица боялась, судя по всему, даже собственной тени — я видел её в гостиной, когда зашёл поприветствовать по настоянию матери. Сжалась в кресле, как котёнок, которого вот-вот смоет в унитаз. Бледная, в каком-то тулупе а не платье, с дурацким пучком на голове. Я тогда едва взглянул на неё. Мать сказала — я кивнул. Всё.

— Хорошо, — сказал я. — Отвезу.

Отец кивнул и вернулся к бумагам. Я поднялся и вышел, чувствуя лёгкое раздражение. Нянька. Мне, наследнику клана, поручили быть нянькой при перепуганной провинциалке. Ладно. Один вечер. Отвезу, сдам на руки её телохранителю и забуду.

Я спустился к машине. Она уже сидела там — прямая, как струна, вжавшаяся в кожаное сиденье так, будто оно было электрическим стулом. Я сел за руль, захлопнул дверь и покосился на неё. Даже не шевельнулась. Только пальцы на коленях чуть подрагивали.

— Пристегнись, — бросил я.

Она мгновенно дёрнулась и пристегнулась. Ремень щёлкнул с такой скоростью, будто от этого зависела её жизнь. Интересно.

Я завёл двигатель и выехал за ворота. В салоне повисла тишина — плотная, почти осязаемая. Я не включал музыку, не говорил. Мне было любопытно. Обычно люди, оказавшись в моей машине, либо начинали нервно болтать, либо, наоборот, пытались показать, что не боятся, — и то, и другое выглядело одинаково жалко. Эта девица молчала. Но её молчание было другим. Она не пыталась казаться смелой. Она просто боялась — и не скрывала этого.

Она смотрела в окно. Губы сжаты, плечи подняты, пальцы вцепились в колени. Дрожит. Мелкой, непрерывной дрожью, как осиновый лист на ветру. Меня это вдруг разозлило. Чего она трясётся? Я её не съем. Пока.

— Посмотри на меня, — приказал я.

Она повернула голову. Глаза — серо-зелёные, миндалевидные, огромные на бледном лице — уставились на меня с таким ужасом, что я чуть не расхохотался. Но внутри у неё был стержень. Я заметил это сразу: она смотрела в глаза, не отводя взгляд, хотя ей явно хотелось провалиться сквозь сиденье. Боится, но подчиняется. Интересное сочетание.

— Хорошо, — сказал я и снова уставился на дорогу.

Она выдохнула — тихо, почти беззвучно, но я услышал.

Мы ехали молча. Дождь зарядил снова, и дворники мерно скользили по стеклу, размазывая воду. Я думал о том, что завтра надо встретиться с финнами по поводу новых контейнерных линий, и о том, что Гера опять влез в какую-то авантюру с криптовалютой, и о том, что Орловы в Челябинске слишком громко дышат в последнее время. Девчонка рядом со мной была фоном — незначительным, раздражающим, но временным. Сейчас сдам её с рук на руки её телохранителю и поеду домой. Виски, бумаги, сон. Всё просто.

Мы подъехали к её дому. Я заглушил двигатель и вышел первым. Обошёл машину, открыл ей дверь — джентльмен, как велел отец. Она выбралась наружу, и я заметил, что она едва достаёт мне до плеча. Маленькая. Хрупкая. Ветер растрепал её пучок, и несколько пепельных прядей упали на лицо. Она поспешно заправила их за уши. Пахнуло чем-то сладким. Жасмин? Что-то фруктовое? Не разобрал.

Я проводил её до квартиры, поднимаясь по лестнице следом. Она шла быстро, но спотыкалась на каждой второй ступеньке — не от неловкости, от страха. Её телохранитель куда-то запропастился. Мне это не понравилось. Охрана должна быть на месте. Я мысленно поставил заметку разобраться.

У двери она замешкалась с ключами. Руки дрожали так, что она не могла попасть в замочную скважину. Я молча взял ключи из её пальцев, открыл дверь и шагнул внутрь первым — проверить, чисто ли. Привычка. В квартире было пусто и тихо, только дождь барабанил по жестяному подоконнику. Я обернулся. Она стояла в дверях, глядя на меня с паникой, которую не могла скрыть. Расширенные зрачки, приоткрытые губы, грудь вздымается часто-часто.

И тут меня накрыло.

Я сам не понял, что делаю. Просто вдруг захотелось проверить, насколько далеко заходит её послушание.

— Подойди, — сказал я.

Она подошла. Медленно, на негнущихся ногах, но подошла. Остановилась в полушаге от меня, задрав голову. Я увидел её глаза совсем близко — серо-зелёные, влажные, с золотыми крапинками вокруг зрачка. Я не планировал её трогать. Но рука сама легла на её затылок, и я наклонился.

Поцелуй вышел жёстким. Я не нежничал — не умел, не хотел, не считал нужным. Просто впился в её губы, чтобы попробовать. И как только я это сделал, у меня сорвало крышу.

Запах её волос ударил в ноздри — яблоко, точно яблоко, и что-то ещё, тёплое, летнее. Губы были мягкими и испуганными, и от этого контраста с моей грубостью внутри что-то перемкнуло. Я прижал её к стене, забираясь руками под блузку — тонкая ткань, горячая кожа, острые лопатки под моими ладонями. Она дёрнулась, попыталась оттолкнуть меня, но я был сильнее, и она это поняла сразу.

— Не дёргайся, — рыкнул я, не отрываясь от её рта.

Она замерла. Мгновенно. Руки упали вдоль тела, глаза закрылись, губы приоткрылись. Полная покорность. Абсолютная. И это подействовало на меня, как ведро ледяной воды. Я отстранился.

Она стояла у стены — взлохмаченная, с припухшими губами, в задранной блузке, — и не двигалась. Смотрела на меня с ужасом и чем-то ещё, чего я не смог распознать.

— Дай телефон, — приказал я, пытаясь выровнять дыхание.

Она протянула руку, и я взял её телефон. Я вбил свой номер, сохранил под именем «И.Д.» и вернул телефон.

— Если захочешь продолжения — пиши.

Она молча кивнула. Я развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре я на секунду задержался, перевёл дух и потёр переносицу. Что это, чёрт возьми, было?

Я спустился к машине, сел за руль и несколько секунд просто сидел, глядя на дождь. Пальцы подрагивали. У меня, Ивана Дмитриевича Вяземского, наследника крупнейшего клана северо-запада, человека, который убивал голыми руками и не терял при этом аппетита… у меня дрожали пальцы. Из-за провинциальной девчонки.

Я завёл двигатель и резко рванул с места. Злость на самого себя мешалась с чем-то ещё. Я просто гнал машину по мокрым улицам и пытался не думать. Не думать о её глазах. Не думать о запахе её волос. Не думать о том, как она замерла, подчиняясь мне, и как это завело меня сильнее, чем что-либо за последние семь лет.

И уж точно не думать о том, что я хочу продолжения.

Дома я налил себе виски, выпил залпом и сел к бумагам. Но перед глазами всё равно стояла она. Я злился. Злился и не понимал, что со мной происходит. А ещё я знал, что завтра или послезавтра найду повод увидеть её снова. И это было хуже всего.

Потому что Иван Вяземский никогда не искал поводов.

До этого дня.

Глава 5. Клубный дурман

Катя

Я продержалась ровно два дня.

Два дня я не видела его. Два дня я не слышала его голос. Два дня я убеждала себя, что тот вечер был случайностью, помутнением, ошибкой, которую он уже забыл. Но моё тело помнило всё. Его запах. Его пальцы на моём затылке. Его губы, жёсткие, требовательные, и то, как он прошептал мне в губы: «Не дёргайся». Я просыпалась среди ночи от собственного сердцебиения и лежала в темноте, глядя в потолок, а перед глазами стояло его лицо. Холодные серо-голубые глаза, резкая линия челюсти, тёмные волосы, зачёсанные назад. Я ненавидела себя за то, что не могла перестать думать о нём. Я ненавидела его за то, что он сделал это со мной. И я ненавидела больше всего то, что, когда он ушёл, мне стало пусто.

Настя позвонила в пятницу днём. Её голос в трубке звенел, как будильник, который невозможно выключить:

— Катюха! Ты дома? Сегодня пятница, а это значит, что мы идём в клуб. Я уже договорилась, у меня есть флаеры, нас пропустят в «Палантин». Это, конечно, не «Метрополь» и не «Калипсо», но там играет диджей из Берлина, и, говорят, он сводит техно с Шопеном. Шопен! Ты представляешь?

— Я не очень люблю клубы, — начала я, но Настя перебила меня с той беспощадной энергией, которая не признавала отговорок.

— А кто говорит про любовь? Это терапия! Ты два дня ходишь с лицом человека, которому сказали, что он умрет от скуки через месяц. Тебе нужно встряхнуться, Кать. Алкоголь, музыка, танцы. И парни. Парни — отличное лекарство от хандры, я проверяла. Правда, мой бывший сказал, что я его довела до нервного срыва, но это он просто слабак.

Я невольно улыбнулась. С Настей невозможно было не улыбаться — она фонтанировала жизнью, как шампанское из бутылки, которую слишком сильно встряхнули. Рыжие волосы, вечно растрёпанные, веснушки, которые она не пыталась скрывать, и смех — громкий, заразительный, совершенно неприличный. Она не знала, кто я на самом деле. Для неё я была просто Катя Бельская, студентка из Ставрополя, тихая южанка, которая почему-то носила мешковатые джинсы и толстовки.

— Ладно, — сдалась я. — Во сколько?

— В девять! Я заеду за тобой, и не вздумай одеться как на похороны. Достань что-нибудь… ну, не знаю, более живое? Хотя бы джинсы по фигуре. У тебя они вообще есть?

Я вспомнила свой гардероб и мысленно вздохнула. Джинсов по фигуре у меня не было. Вообще. Все мои вещи были на размер-два больше, чем нужно, и это было сделано специально. Но Насте я этого объяснять не стала.

— Что-нибудь придумаю.

— Вот и отлично! До вечера!

Она повесила трубку, а я ещё минуту сидела, глядя на телефон. Может, она права. Может, мне действительно нужно встряхнуться, выкинуть его из головы, забыть тот проклятый поцелуй и всё, что было до и после. В конце концов, я в Петербурге. Свободна, насколько это возможно для дочери дона. Почему бы не попробовать пожить обычной жизнью?

Я подошла к шкафу и открыла дверцы. Ряды тёмных свитеров, мешковатых джинсов, пара закрытых платьев, купленных по настоянию отца для официальных случаев. Ничего «живого». Ничего яркого. Ничего, что говорило бы: «Я — девушка, и я хочу быть красивой». Я вздохнула.

В итоге я остановилась на чёрных джинсах — самых узких, что у меня были (они всё равно сидели свободно, но хотя бы не висели мешком), и тёмно-зелёной блузке, которую я заправила внутрь. Волосы я, после долгих колебаний, не стала затягивать в пучок, а распустила. Посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела девушка, которую я почти не узнавала. Она была красива

Настя приехала ровно в девять, и когда я открыла дверь, она присвистнула.

— Ого! А ты ничего, Бельская! Если бы ты ещё не сутулилась, как школьница, которую вызвали к доске, ты была бы вообще огонь. Ну-ка, плечи расправь. Вот так. И улыбнись. Нет, не так. Более загадочно. Типа: «Я знаю то, чего не знаешь ты». Да, вот так. Пошли!

Клуб «Палантин» находился в центре, в подвальном этаже старого особняка на Конюшенной. С улицы он выглядел как обычный жилой дом, но вниз вела неприметная лестница с неоновой вывеской и амбалом на входе. Настя помахала флаерами, и нас пропустили без очереди, мимо вереницы девушек на шпильках, которые кутались в шубки и бросали на нас завистливые взгляды.

Внутри было темно и шумно. Басы долбили так, что вибрировали стены и, кажется, мои внутренние органы. Свет мигал с синего на фиолетовый, пространство прорезали вспышки лазеров. Танцпол был забит, справа ярко подсвечена стойка бара, и над всем этим плыл густой запах духов и алкоголя. Настя схватила меня за руку и потащила к бару.

— Два коктейля! — крикнула она бармену. — Мне «Мохито», а подруге…

— То же самое, — сказала я. — Безалкогольный.

Настя вытаращила глаза.

— Безалкогольный? Ты серьёзно? В пятницу? В клубе? Ты что, спортсменка?

— Я просто не пью.

— Господи, Катя, ты не пьёшь, не куришь, не гуляешь. Ты вообще живая? Ладно, давай хотя бы один нормальный коктейль, для храбрости. Смотри, сколько тут симпатичных парней!

Она повела рукой, и я невольно огляделась. Парни были. Много. Высокие, низкие, в рубашках, в футболках, с модными стрижками и без. Они смотрели на танцующих девушек, смеялись, пили что-то из высоких стаканов. Кто-то подмигнул мне, и я поспешно отвернулась. Я не умела флиртовать. Меня не учили. Меня учили не смотреть в глаза, не привлекать внимания, не провоцировать. Мне вдруг стало тоскливо. Зачем я здесь? Что я вообще делаю в этом чужом городе, в этом чужом клубе, среди чужих людей?

— Ладно, — сдалась я. — Давай один.

Настя просияла и заказала два «Мохито». Бармен ловко смешал напитки, бросил в стаканы лёд, веточки мяты и ломтики лайма. Я взяла свой стакан и сделала глоток. Сладковато, но вкусно.

— Ну, как? — Настя подтолкнула меня локтем.

— Нормально.

— Вот и славно! Еще пару глотков и — танцевать!

Она потащила меня на танцпол. Я пыталась сопротивляться, но музыка уже гудела в крови, коктейль теплом разливался по телу, и я вдруг подумала: а почему бы и нет? Почему не позволить себе хоть раз в жизни просто быть девушкой, которая танцует в клубе? Я танцевала. Впервые за много лет — по-настоящему, не оглядываясь, не боясь, что кто-то смотрит и оценивает. Музыка гремела, и в этом грохоте растворялись мысли. Иван, отец, страх — всё отступало, уходило на задний план. Оставался только ритм, только движение, только мы с Настей, кружащиеся в синих вспышках. Настя вскидывала руки и кричала что-то, чего я не слышала, но её улыбка была заразительной, и я улыбалась в ответ.

Мы вернулись к бару через пол часа раскрасневшиеся, запыхавшиеся, счастливые. Я взяла свой мохито и смеялась над тем, как Настя изображала нашего профессора по экономической теории — надувала щёки и говорила басом: «Спрос и предложение, господа студенты, это вам не шуры-муры в подворотне». Бармен, молодой парень с татуировками на предплечьях, улыбался, слушая её.

Рядом возникли двое парней. Один — высокий, в клетчатой рубашке, с модной стрижкой — облокотился о стойку и подмигнул Насте.

— Девчонки, давайте мы вас угостим? По коктейлю для храбрости? А то вы такие красивые и такие трезвые — это непорядок.

Настя фыркнула и ткнула его пальцем в грудь.

— Твоя храбрость, красавчик, сейчас понадобится тебе самому — чтобы пережить отказ. Мы сами себе купим, спасибо.

Я прыснула. Парень сделал вид, что смертельно ранен, прижал руку к сердцу и отступил, а его друг, посмеиваясь, потянул его обратно в толпу. Настя показала им язык и повернулась ко мне.

— Видала? Клеятся. А ты боялась. Тут всё просто: улыбка, шутка, и они сами отваливаются. Или не отваливаются — это уж как повезёт. Пошли обратно!

Мы снова нырнули на танцпол. Музыка сменилась — теперь это был густой, тягучий бас, от которого пол уходил из-под ног. Я двигалась, закрыв глаза, позволяя телу жить своей жизнью. Настя что-то кричала мне на ухо — кажется, про то, что диджей — гений, но её голос доносился как сквозь вату.

А потом я почувствовала это.

Сначала — жар. Не тот приятный жар от танца, а другой, чужеродный, поднимающийся откуда-то из живота и растекающийся по венам, как кипяток. Сердце ударило о рёбра — раз, другой, третий, — и вдруг понеслось вскачь, сбивая ритм. Я открыла глаза и увидела, что мир изменился.

Цвета стали слишком яркими. Синие вспышки резали, как ножи. Люди вокруг двигались неестественно — дёргано, смазанно, будто кто-то прокручивал плёнку с перебоями. Звук исказился: басы стали низкими и вязкими, как подводный гул, а высокие частоты — пронзительными, режущими слух. Я моргнула, и лица вокруг поплыли, теряя черты.

— Кать? — голос Насти пробился сквозь гул, но он звучал далеко, очень далеко. — Ты чего? Эй!

— Мне нужно… — я облизнула пересохшие губы. Язык казался чужим, шершавым, неповоротливым. — В туалет. Я сейчас.

Я выбралась с танцпола, цепляясь за чужие руки и плечи. Кто-то толкнул меня, кто-то ругнулся. Пол качался, как палуба корабля в шторм. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги были налиты свинцом. Стены коридора плыли, сжимались и расширялись, дышали, как живые. Я толкнула дверь туалета и ввалилась внутрь.

Здесь было тише. Свет холодный, люминесцентный резал глаза, но, по крайней мере, не мигал. Я добрела до кабинки, заперлась и сползла по стенке, прижимая ладони к лицу. Кожа горела. Я потрогала лоб — он был мокрым и горячим. В висках стучало, и каждый удар отдавался где-то в затылке тупой болью.

Что со мной? Я почти не пила. Один коктейль. Один!

Я же оставила его на стойке. Кто-то намешал туда что-то?

Мысль ударила, как пощёчина. Я попыталась встать, но ноги не держали. Меня трясло, всё внутри сжималось и разжималось в хаотичном ритме. Я слышала своё дыхание — частое, поверхностное — и не могла его замедлить. В груди росло чувство обречённости, тёмное и липкое, как смола.

Телефон. У меня есть телефон.

Я вытащила его из кармана дрожащими пальцами. Экран плыл, иконки двоились. Я зажмурилась, снова открыла глаза, попыталась сфокусироваться. Контакты. «И.Д.».

Я нажала «вызов». Попала в кнопку не сразу.

Гудки. Один. Второй. Третий. Каждый длился вечность. А потом — щелчок, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой:

— Да.

Я открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Язык не слушался. Губы не слушались. Я хотела сказать: «Помоги, я в клубе, мне плохо», — но получилось только:

— Иван…

— Что? — его голос стал резче. — Говори.

— Помоги, — выдохнула я, и каждое слово давалось, как шаг по битому стеклу. — Пожалуйста…

Договорить я не смогла. Телефон выпал из рук и стукнулся об пол. Рука разжалась, и я не могла ее контролировать. Я сидела в кабинке, привалившись к стене, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Плакать было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Меня трясло, и жар сменялся холодом, а потом снова жаром. Я слышала голоса за дверью туалета. Мужские. Возбуждённые.

Ждут. Меня? Я снова попыталась подняться, но ноги подкосились, и я снова сползла вниз. Дверца кабинки — тонкая, хлипкая — была единственным, что отделяло меня от них. Я слышала их шаги, их смех, их голоса, которые становились всё громче, и от ужаса у меня перехватило горло.

Я не знаю, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Я то проваливалась в темноту, то выныривала обратно, и каждый раз слышала их — они всё ещё были там, за дверью. Я сжалась в комок, обхватив колени руками, и повторяла про себя одно и то же, как молитву: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

А потом дверь туалета с грохотом распахнулась, и всё стихло.

Глава 6. Спасительная ярость

Каждый ход в шахматах — это и нападение, и защита одновременно.

Иван

— Пункт четыре дробь два, — бубнил юрист, постукивая ручкой по столу, — предусматривает ответственность за срыв сроков погрузки в случае форс-мажора, однако, как мы видим из практики Высшего арбитражного суда за две тысячи двадцатый год…

Я смотрел на него и думал о том, что, если он скажет «форс-мажор» ещё раз, я, возможно, начну крушить мебель. Не потому, что я был зол. Просто скука в этом кабинете достигла такой концентрации, что её можно было резать ножом. Переговорная в нашем офисе на Васильевском острове была обставлена дорого, но бездушно: стекло, хром, серый ковролин. За окном моросил дождь. Пятый день подряд. И капли лениво ползли по стеклу, как переевшие мухи.

Рядом со мной сидел Гера. Он рисовал в блокноте чертика с рогами и, судя по шевелению губ, считал минуты до конца заседания. Напротив расположились двое юристов из нашей конторы и один приглашённый спец по морскому праву — лысоватый мужик с очками на цепочке. Он мне чем-то напоминал бухгалтера из советского кино: такие же усики, такой же галстук, завязанный слишком туго. Он говорил медленно, с расстановкой, и каждое его слово весило примерно как мешок с цементом.

— …Таким образом мы можем минимизировать риски, если включим в договор положение о третейской оговорке…

Мой телефон завибрировал. Я бросил взгляд на экран. «Е. Бельская». Внутри что-то дёрнулось.

Я не ждал её звонка. Она должна была сидеть тихо, учиться, не высовываться. Я выкинул её из головы, точнее, пытался. Два дня назад я вышел из её квартиры с дрожащими руками, и это бесило меня до чёртиков. Я не тот человек, у которого дрожат руки. Я тот, от кого дрожат.

Поднял трубку.

— Да.

Тишина. Потом хрип. Сдавленный звук, похожий на моё имя.

Сердце пропустило удар. Я не узнал её голос. Он был слабым, как у раненого зверька. Она пыталась сказать что-то ещё, но слова не шли. Только дыхание — частое, рваное, как после драки.