Гамбит. Вяземские

— О, у этой девочки есть чувство юмора! — объявил он, обращаясь непонятно к кому. — Это большая редкость в наших широтах. Здесь все такие серьёзные, что даже голуби хмурятся. Пойдёмте, машина ждёт.

Он развернулся и зашагал к выходу, не оглядываясь, явно привыкший, что за ним следуют. Мы пошли следом — я, Сыч с моей сумкой. Гера болтал на ходу, и его голос лился непрерывным потоком, как тёплая вода:

— Вы впервые в Петербурге? О, это заметно. У вас взгляд такой… обречённый. Не переживайте, это нормально. Петербург всех встречает так: «Здравствуй, путник, сейчас я тебя раздавлю, а потом, может быть, если ты выживешь, ты меня полюбишь». Это как стокгольмский синдром, только с архитектурой. Кстати, о Стокгольме — вы знаете, что наш город построен на болоте? Буквально. Идёте Вы по Невскому, а под вами — трясина и кости строителей. Романтика!

— Вы всегда такой… разговорчивый? — спросила я, не удержавшись.

— Только когда волнуюсь, — он обернулся и подмигнул. — А я всегда волнуюсь. Жизнь такая непредсказуемая штука. Особенно в нашем кругу. Вы пока этого не знаете, но узнаете. Иван, кстати, просил передать, что рад вашему приезду.

Я чуть не споткнулась на ровном месте.

— Правда?

— Нет, — Гера снова расхохотался. — Иван никогда никому не рад. Он вообще не умеет радоваться. По-моему, он родился с выражением лица «мне всё должны». Но вы не бойтесь, он не кусается, если его, конечно, не дразнить.

Эта шутка мне понравилась меньше. Я вспомнила всё, что слышала о ледяном принце, и поёжилась. Гера заметил и, кажется, пожалел о сказанном, потому что тут же сменил тон.

— Ладно, ладно, я шучу. Иван — сложный человек, но он справедливый. Вы под его крылом, а это значит, что никто в этом городе не посмеет Вас тронуть. Расслабьтесь. Ну, насколько это возможно, когда за Вами присматривает самый опасный человек северо-запада.

Я не расслабилась. Но кивнула и постаралась улыбнуться.

Машина оказалась чёрным седаном представительского класса — огромным, как корабль, с кожаным салоном, пахнущим новой обивкой и каким-то дорогим освежителем. Гера сел за руль сам, что меня удивило: я полагала, у таких, как он, есть водитель.

— Я люблю водить, — объяснил он, перехватив мой взгляд в зеркале заднего вида. — Это единственное время, когда мне никто не звонит. Ну, почти никто. Если зазвонит телефон, игнорируйте. Это либо кредиторы, либо бывшие, либо кредиторы бывших.

Сыч сел на переднее пассажирское, и через пять минут уже снова спал, уронив голову на грудь. Гера покосился на него с уважением.

— Ваш телохранитель обладает уникальным талантом. Я бы тоже хотел так уметь — засыпать в любой позе и при любых обстоятельствах. Наверное, это дзен.

— Это не дзен, — сказала я, глядя в окно. — Это двадцать пять лет выслуги.

— О, так он ветеран? Тогда понятно. Ветераны либо спят как младенцы, либо не спят вообще. Третьего не дано.

Мы выехали на трассу, и город начал медленно обступать нас. Сначала — промзоны, серые коробки складов, бетонные заборы. Потом — жилые кварталы, панельные дома, уходящие в небо, как утёсы. Архитектура здесь была другой: тяжёлой, массивной, с колоннами и лепниной, но какой-то облупленной, словно город носил свою красоту как старое пальто — с достоинством, но без особой надежды, что его кто-то оценит. Я смотрела на всё это и чувствовала себя инопланетянкой. На Кубани дома были приземистыми, тёплыми, из кирпича и ракушечника. Здесь — холодный камень, гранит, серый и розоватый, влажный от вечной мороси.

— Нравится? — спросил Гера, перестраиваясь в левый ряд.

— Красиво, — честно ответила я. — Но мрачно.

— О, это ты ещё не видела Обводный канал в ноябре. После него любая готическая сказка кажется комедией. Но в Петербурге есть своя магия. Он затягивает. Сначала ты его ненавидишь за холод и сырость. Потом привыкаешь. А потом не можешь уехать. Это как отношения с токсичным партнёром — мучительно, но почему-то тянет.

— У вас богатый опыт токсичных отношений? — спросила я не без иронии.

— Я — эксперт, — он картинно вздохнул. — Моё сердце разбито столько раз, что оно теперь как пазл из тысячи деталей, и половину из них я потерял при переезде. Но я не жалуюсь. Я наслаждаюсь страданием. Это по-петербургски.

Я невольно улыбнулась. С ним было легко. Слишком легко для человека, который работает на Вяземских. Я напомнила себе, что он друг Ивана, а значит — часть системы. Но пока мы ехали по мокрым улицам, слушая его бесконечную болтовню, я почти забыла о страхе. Почти.

Квартира, в которую меня привезли, находилась в старом доме на Петроградской стороне. Высокие потолки, лепнина, скрипучий паркет — и запах. Запах старого дерева, книг, времени. Не затхлый, а тёплый, как в бабушкином доме, если бы у меня была бабушка. Гера распахнул дверь и театральным жестом пригласил войти.

— Прошу! Апартаменты категории «студентка с тайной». Скромно, но со вкусом. Мебель из ИКЕА, шторы из масс-маркета, и лучший вид из окна — на помойку. Романтика большого города.

Я вошла и огляделась. Гостиная, совмещённая с кухней, крошечная спальня, чугунная ванная — не роскошь, но и не трущобы. Всё чистое, аккуратное, безликое. Словно номер в отеле, который ждёт постояльца. Моя сумка уже стояла в углу спальни — Сыч занёс её, буркнул что-то про «дела» и исчез за дверью прежде, чем я успела спросить, когда он вернётся и вернется ли.

Гера проводил его взглядом и хмыкнул.

— Немногословный парень. Мне нравится. Редкий талант — молчать и при этом выглядеть так, будто ты всё знаешь. Ладно, Екатерина Сергеевна, расклад такой. Ключи на тумбе, тут же телефон местный, с сим-картой. Если что-то понадобится — звоните мне. Мой номер вбит в телефон первым. Ивану пока не звоните, он занят и вообще не любит, когда ему звонят без повода. У Вас есть какие-то вопросы, пожелания?

— Вроде бы всё, — сказала я, всё ещё оглядываясь.

— Тогда я откланяюсь. Ах да, чуть не забыл. Завтра в десять утра за вами заедет машина и отвезёт в университет. Первый день, не опаздывайте. Преподаватели у нас строгие, особенно к тем, кто не из Петербурга. У них тут свой снобизм. Если спросят, откуда вы — говорите, что из Ставрополя. Это звучит достаточно скучно, чтобы не вызывать вопросов.

Он направился к выходу, но на пороге задержался.

— И ещё. Вы в городе инкогнито, но это не значит, что вы невидимы. Люди Вяземских будут присматривать за вами. Не пугайтесь, если заметите одну и ту же машину у дома. Это охрана. И да — постарайтесь не влюбиться в Ивана. Это будет довольно сложно. То есть получается просто. В смысле, ничего хорошего из этого не выйдет. Ну, Вы поняли.

Я кивнула, хотя ничего не поняла. Гера подмигнул и исчез за дверью.

Тишина обрушилась мгновенно. Я стояла посреди чужой квартиры в чужом городе и слушала, как за окном шумит дождь. Капли барабанили по жестяному подоконнику — размеренно, монотонно, словно отсчитывали секунды моей новой жизни. Я прошлась по комнатам, потрогала шторы, полистала учебники на столе, открыла холодильник. Внутри лежали яблоки, яйца, молоко, пакеты разного сока, пара контейнеров с полуфабрикатами. Яблоки были зелёные, кислые на вид. Я подумала о Романе — о том, как он сказал, что я пахну яблоком, и сразу стало тоскливо.

Первая ночь в Петербурге была испытанием. Я лежала на узкой кровати, уставившись в потолок, и прислушивалась. Дом жил своей жизнью. За стеной кто-то спорил — глухо, без слов, одними интонациями. Сверху доносились шаги — кто-то ходил из угла в угол, как маятник. За окном проезжали редкие машины, и свет фар скользил по потолку, рисуя призрачные желтые квадраты. Я ворочалась, считала шаги, пыталась представить себе человека наверху. Студент? Пенсионер? Убийца? Здесь, в городе Вяземских, я уже ничему не удивлюсь.

Я думала о доме. Об отце, который, наверное, уже забыл обо мне. О Грише, который сейчас наверняка развлекается в городе с друзьями. О матери, чей портрет остался в пустой комнате. Отказались ли от меня? Да. Отказались. Но я сама хотела этого — хотя бы глотка воздуха, хотя бы иллюзии свободы.

Утром я проснулась с ощущением, что не спала вовсе. Дождь всё шёл. Я встала, умылась ледяной водой (горячая пошла только через пять минут), оделась в привычные джинсы, толстовку, собрала пучок на затылке и вышла из дома. Машина уже ждала. За рулём сидел незнакомый мужчина, молчаливый. Он кивнул мне, я села, и мы поехали.

Университет находился в центре, в старинном здании с колоннами и гранитными ступенями, стёртыми тысячами ног. Я стояла перед входом, сжимая в руке папку с документами, и чувствовала себя самозванкой. Вокруг сновали яркие, шумные студенты в модных шарфах и очках. Девушки с идеальными укладками, парни с рюкзаками за одно плечо. Они говорили громко, смеялись, обсуждали какие-то вечеринки, и в их речи то и дело проскальзывали словечки, которых я не понимала. Я вдруг остро осознала, что моя толстовка стоит как их обед, а мой пучок — не модный минимализм, а просто неухоженность. В Краснодаре я была невидимкой. Здесь я была невидимкой другого сорта — провинциальной, смешной, чужой.

В деканате меня ждали. Сухая женщина в очках проверила мои документы, хмыкнула, глядя на фамилию «Бельская», и протянула студенческий билет.

— Экономический факультет, группа 2026. Расписание на сайте. Стипендия — как у всех, три тысячи. Если будут задолженности — отчислим. У нас тут не курорт.

— Я знаю, — сказала я. — Я и не отдыхать приехала, а получить хорошее образование.

Она посмотрела на меня поверх очков, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или жалость. Я не разобрала.

Первая пара была по экономической теории. Я вошла в аудиторию, села на свободное место у окна и открыла тетрадь. Дождь барабанил по стеклу. Профессор, пожилой мужчина с бородкой клинышком, монотонно рассказывал о спросе и предложении, и его голос сливался с шумом дождя в сплошной белый шум. Я старалась записывать, но мысли улетали далеко: к Роману, к отцу, к Вяземским. Где они сейчас? Что думают обо мне? Думают ли?

— Скучаешь?

Я вздрогнула. Девушка с соседнего ряда перегнулась через парту и смотрела на меня с искренним любопытством. У неё были рыжие волосы, собранные в два растрёпанных пучка, веснушки на носу и такая широкая улыбка, что у меня на секунду заболели собственные щёки от одного взгляда на неё.

— Немного, — призналась я.

— Я Анастасия, — она протянула руку. — Можно Настя. Можно Настюха. Можно «эй ты, рыжая». Я на всё отзываюсь. Не видела тебя раньше.

— Катя, — я пожала её ладонь. — Да, только вчера приехала.

— Откуда?

— Из Ставрополя.

— О, южанка! — она просияла, как будто я сообщила, что приехала с Марса. — Обожаю южан. У вас там тепло, мандарины, море. А тут — смотри, что творится. Это ещё сентябрь. В ноябре тут будет хтонь.

— Хтонь?

— Ну, мрак, безысходность, вселенская тоска. Петербургская специфика. Ты привыкнешь. Или сопьёшься. Я пока на стадии привыкания.

Я не удержалась и фыркнула. Настя смотрела на меня с таким неподдельным энтузиазмом, что сопротивляться было невозможно.

— Ты на кого учишься? — спросила она.

— На экономиста.

— О, скука. Я тоже. Но я на самом деле хочу быть режиссёром. Просто родители сказали: «Сначала нормальную профессию получи, а потом снимай своё артхаусное кино про страдания унитазов». Унитазы, кстати, отличная метафора общества потребления.

— Ты серьёзно? — я не знала, смеяться или ужасаться.

— Абсолютно! — она подняла указательный палец. — Представь: фильм открывается сценой, где унитаз плачет, потому что его не чистят. Это же драма! Накал страстей!

Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, искренне, но тихо, прикрывая рот ладошкой, чтобы препод не слышал. Настя смотрела на меня с победной улыбкой, явно гордая произведённым эффектом. Когда утих смех, она наклонилась ко мне и сказала — уже тише, серьёзнее.

— Слушай, а давай после пар в столовую? Тут кормят так себе, зато кофе ничего. Я тебе расскажу, кто из преподов зверь, а кто так, пушистик.

— Давай, — согласилась я. Кажется, у меня появилась подруга.

В столовой пахло выпечкой и дешёвым кофе. Мы сели за шаткий столик у окна, и Настя тут же начала выкладывать местные сплетни: кто с кем спит, кто провалил сессию, кто из профессоров берёт взятки. Я слушала вполуха, но внутри у меня теплело. Это было так нормально. Так по-человечески. Так непохоже на ужины в отцовском доме, где каждое слово взвешивали, как золото, и где молчание значило больше, чем речь.

— А ты где живёшь? — спросила Настя, помешивая сахар в чашке.

— На Петроградке. Снимаю квартиру.

— Ого! Богатенькая. Я в общаге, на Ваське. Там, правда, клопы и соседка-меломанка, которая в три ночи включает Шопена, но зато дёшево. Приходи в гости, если не боишься.

— Приду, — пообещала я.

Она улыбнулась, и я вдруг подумала, что, возможно, Петербург — не только холод и дождь. Возможно, здесь есть и что-то тёплое и веселое.

Когда пары закончились и я вышла из университета, дождь, наконец, перестал. Небо оставалось серым, но в разрывах туч мелькнуло что-то похожее на бледный луч солнца. Я стояла на крыльце и смотрела, как студенты расходятся по домам. Вдалеке, у обочины, я заметила ту самую машину — чёрный седан, который, как говорил Гера, будет «присматривать». От этой мысли стало неуютно, но я постаралась не думать об этом. Я — под защитой, повторяла я про себя, как заклинание. Под защитой. Не в плену.

Вечером я сидела на подоконнике с чашкой чая и смотрела на огни города. Петербург мерцал внизу, как россыпь холодных бриллиантов. Где-то там, в особняке на Каменном острове, жил человек, которого я боялась больше всего на свете. И завтра — или послезавтра — мне предстояло с ним встретиться. Но сегодня у меня был один день передышки. Один день тишины. Один день свободы, пусть и иллюзорной.

Я отпила чай и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, справлюсь. Возможно. Только, пожалуйста, Господи, пусть Иван Вяземский окажется не таким страшным, как о нём говорят. Или хотя бы пусть он меня не заметит.

Глава 3. Знакомство с ледяным принцем

Катя

Утро началось с того, что я примерила два разных платья и, в итоге, остановилась на третьем — тёмно-синем, который, как мне казалось, делал меня похожей на студентку библиотечного факультета, а не на дочь человека, чьи виноградники кормили четверть юга России. Я стояла перед зеркалом в крошечной ванной, втягивала живот, расправляла плечи и пыталась представить, что выгляжу достойно. Зеркало, однако, было безжалостным: оно отражало бледную девушку с тёмными кругами под глазами. Это вообще было странно иметь на юге бледную кожу, но это тоже часть генов матери, перешедшая мне. Длинное максимально закрытое платье, кажется, вопило: «Я не хочу, чтобы на меня смотрели». Это было правдой. Я не хотела. Особенно сегодня.

Сегодня был день официального визита в особняк Вяземских. «Официальный визит» — звучало как приговор. Даже в мыслях эти слова отдавали холодом, формальностью и чем-то таким, от чего у меня сжимался желудок. Я знала, что Вяземские — это не просто семья. Это институция, как Эрмитаж или Смольный собор, только с той разницей, что в Эрмитаже на вас смотрят портреты, а здесь — живые люди, чей взгляд может решить вашу судьбу. И самым страшным из этих людей был тот, с кем мне сегодня предстояло встретиться. Иван Вяземский.

Гера позвонил ровно в восемь.

— Екатерина Сергеевна, доброе утро! — его голос искрился бодростью, совершенно неуместной для такого раннего часа. — Надеюсь, вы уже выпили свой утренний кофе, помолились всем богам и готовы к встрече с аристократией в её естественной среде обитания? Машина будет через пятнадцать минут. Одевайтесь теплее, на Каменном острове всегда ветер с залива, а Анна Дмитриевна любит прогулки по саду. Если вы простудитесь, Иван меня убьёт, а я ещё слишком молод и красив, чтобы умирать.

— Я готова, — солгала я. — Почти.

— Почти — это наше всё. Жду внизу. И да, не забудьте папаху. Шучу.

Он повесил трубку, а я ещё минуту стояла, держа телефон в руке и глядя на своё отражение. Собраться с духом. Собраться. Я — просто девушка. Он — просто человек. Люди не кусаются. Не убивают просто так. Им меня защищать надо. Так что все хорошо.

Ложь была сладкой, но недолговечной.

Особняк Вяземских находился на Каменном острове — тихом, утопающем в зелени уголке Петербурга, куда редко заезжали случайные прохожие. Здесь жили те, кто мог позволить себе не видеть соседей. Мы миновали чугунные ворота с гербом — два скрещённых меча на фоне ладьи, символ, который, как мне потом рассказали, придумала Анна ещё в девяностые, когда семья только начинала обживать этот дом. Длинная подъездная аллея, обсаженная липами, вела к особняку, который был не столько домом, сколько маленьким дворцом: три этажа, колонны, панорамные окна, серая гранитная отделка. Всё дышало старым богатством и той особой петербургской элегантностью, которая не кричит, а нашёптывает.

— Красиво, — сказала я, когда машина остановилась у парадного входа.

— Ага, — отозвался Гера, глуша мотор. — Внутри всё ещё красивее. И страшнее. Не бойтесь, Анна Дмитриевна — святая женщина. Если бы не она, Иван давно бы съел нас всех на завтрак.

— Вы преувеличиваете, — пробормотала я, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Ничуть. Ладно, идёмте. Княгиня ждёт.

Он распахнул передо мной дверь, и я шагнула в дом, который пах антикварной мебелью, воском и свежими цветами. Просторный холл с мраморным полом и хрустальной люстрой, лестница, уходящая вверх плавным изгибом, картины на стенах — пейзажи, портреты, что-то, похожее на подлинники девятнадцатого века. В этом доме была история.

Анна встретила нас в гостиной — светлой комнате с камином, мягкими креслами и роялем у окна. Она поднялась нам навстречу, и я невольно залюбовалась ею. Анна Вяземская была красива той особой красотой, которая с годами становится только выразительнее: серебристые волосы, уложенные в низкий аккуратный пучок, тонкие черты лица, умные серые глаза, которые, казалось, видели всё насквозь, но при этом были мягкими. На ней было платье глубокого изумрудного цвета, облегающее, но не вызывающее, и жемчужное ожерелье в три нити. Она не выглядела как женщина, которая командует империей. Она выглядела как хозяйка салона, в котором когда-то собирались поэты. Но я знала, что это впечатление обманчиво.

— Екатерина! — она улыбнулась и шагнула ко мне, протягивая руки. — Наконец-то. Я так рада Вас видеть. Сергей Николаевич столько о Вас рассказывал. Идите сюда, дайте на Вас посмотреть.

Я послушно приблизилась, и она взяла мои руки в свои — тёплые, сухие ладони с длинными пальцами. От неё пахло ландышем и чем-то ещё, едва уловимым — может быть, ванилью.

— Вы замёрзли, — констатировала она. — Этот ужасный петербургский ветер. Садитесь к камину. Гера, будьте любезны, попросите, чтобы нам принесли чай. И плед. Нет, два пледа. Вы, Екатерина, совсем бледная. Вас что, не кормили?

— Кормили, — выдавила я, чувствуя, как щёки заливает краска. — Просто я…

— Боитесь, — закончила она за меня, и её глаза потеплели. — Не надо. Я понимаю, что наша семья имеет… репутацию. Но поверьте, мы не кусаемся. По крайней мере, до обеда.

Я невольно улыбнулась. В её голосе была ирония, которая чуть-чуть разрядила напряжение. Гера, поклонившись с комической торжественностью, исчез за дверью, а я села в кресло, которое оказалось мягче, чем любое облако на кубанском небе. Анна устроилась напротив, поджав ноги, и сразу стала казаться не грозной княгиней, а просто красивой женщиной, которая хочет поболтать.

— Расскажите мне о Краснодаре, — попросила она. — Я была там один раз, очень давно, когда мы с мужем только начинали бизнес. Помню запах полыни и удивительные закаты. Вы скучаете по дому?

— Скучаю, — призналась я. — Но там… сложно.

— Понимаю. Семьи — это всегда сложно. Особенно такие, как наша. Но здесь, в Петербурге, вы можете быть кем захотите. Никто не будет вас принуждать к тому, чего вы не хотите.

Я опустила глаза. Хотелось верить ей, но я слишком хорошо знала, что даже здесь моя свобода — это иллюзия, тщательно выстроенная взрослыми мужчинами, которые делят карты и ресурсы. Однако в голосе Анны было что-то такое, что заставляло хотя бы попытаться расслабиться.

— Чай, — объявил Гера, возвращаясь с подносом. За ним шла горничная с двумя пледами и вазочкой печенья. — Анна Дмитриевна, вы как всегда правы: чай решает все проблемы. Если бы мировые лидеры пили чай вместе, войн бы не было. Вот, Екатерина Сергеевна, это с мятой и мёдом. Мятный чай — лучшее лекарство от нервов. Проверено на мне. Я, правда, очень нервный, как белка в колесе.

— Спасибо, — я взяла чашку, и тепло фарфора немного успокоило дрожь в пальцах. — Вы всегда так заботитесь о гостях?

— Только о тех, кто нравится Анне Дмитриевне, — отозвался он, плюхаясь в кресло без приглашения, но Анна даже бровью не повела. Очевидно, такая вольность была в порядке вещей. — А Вы ей нравитесь. Она уже дважды назвала вас «Екатерина», а не «Разумовская», это высшая степень расположения. Обычно она говорит «эта девочка» или «приезжая», пока не проникнется. Так что Вы в фаворе.

— Гера, — Анна погрозила ему пальцем, но глаза её смеялись. — Не пугайте гостью раньше времени.

— Я не пугаю, я просвещаю.

Мы болтали ещё минут пятнадцать. Анна расспрашивала об университете, о том, как я устроилась, не холодно ли в квартире. Я отвечала односложно, но постепенно скованность уходила. В этой комнате с камином, чаем и лёгким смехом, было почти уютно. Почти безопасно.

А потом дверь открылась.

Я не услышала шагов — только лёгкий скрип петель и внезапную тишину, которая воцарилась в комнате, как будто сам воздух замер. Я подняла глаза — и забыла, как дышать.

Иван Вяземский стоял в дверях, заполняя собой проём, и это не было метафорой. Он был высок — значительно выше Геры, выше отца, выше любого мужчины, которого я когда-либо видела. Широкие плечи, обтянутые тёмно-серым свитером тонкой вязки, чёткая линия челюсти, тёмные волосы, зачёсанные назад, и глаза. Боже, его глаза. Серо-голубые, прозрачные, как лёд на Неве в январе, они смотрели на меня с таким выражением, будто я была пятном на ковре, которое не сразу заметили, но теперь заметили и не знают, как вывести.

Он не был красивым в общепринятом смысле. Слишком резкие черты, слишком тяжёлый взгляд, слишком много в нём было чего-то… опасного. Но он был притягателен так, как бывает притягателен огонь. От него исходила сила — не та животная сила, которая в кулаках и плечах, а другая, внутренняя, холодная, как сталь клинка. Сила человека, который привык, что мир ложится у его ног не потому, что он просит, а потому, что он так решил.

Он пересёк комнату двумя широкими шагами, поцеловал мать в щеку, отошел к камину и, не глядя ни на кого, кроме матери, произнёс низким, лишённым эмоций голосом:

— Это она?

Анна, ничуть не смущённая его тоном, кивнула.

— Да, Иван. Екатерина, дочь Сергея Николаевича Разумовского. Познакомься.

Он медленно повернул голову и взглянул прямо на меня. Этот взгляд длился всего пару секунд, но я успела почувствовать всё: как холодок пробегает по коже, как сжимается в груди что-то, чему я не знала названия, как колени становятся ватными, а пальцы впиваются в чашку так, что фарфор жалобно звенит. Он скользнул взглядом по моему лицу, по платью — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. Или пренебрежение. Или скуку. Я не успела разобрать, потому что он тут же отвёл глаза и снова обратился к матери.

— Я думал, это не займёт много времени. Мне нужно ехать.

Голос его был ровным, но в нём слышался подтекст: «Зачем я здесь?» Анна вздохнула.

— Иван, будь вежлив. Екатерина будет жить в Петербурге, учиться. Мы обещали её отцу присмотреть за ней.

— Я помню, — сухо ответил он. — Именно поэтому я здесь. Отец просил встретить. Я встретил.

Он снова перевёл взгляд на меня, и на этот раз задержался чуть дольше. Я почувствовала, как краснею, и прокляла свою бледную кожу, на которой любой румянец был виден за километр. Его губы чуть дёрнулись — не то усмешка, не то гримаса.

— Добро пожаловать в Петербург, — сказал он таким тоном, каким обычно говорят «будьте любезны покинуть помещение». И вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, а я осталась сидеть, вцепившись в чашку и чувствуя, как гулко колотится сердце. Комната вдруг стала пустой, несмотря на то, что в ней по-прежнему были Анна, Гера и горничная. Пространство сжалось до размеров моего кресла, и в этом пространстве не было воздуха.

— Простите его, — голос Анны донёсся как сквозь вату. — Он всегда такой. Не принимайте на свой счёт.

— Да, — поддержал Гера, скорчив гримасу. — Если бы Иван Дмитриевич улыбнулся, небо бы рухнуло. Это такой местный фольклор: «Ледяной принц». Вам, кстати, повезло: он хотя бы сказал «добро пожаловать». Обычно он просто смотрит, и люди решают, что им пора уходить.