ТЕМПОРАЛЬНЫЙ ВИНЕГРЕТ

Александр Трофимов

ТЕМПОРАЛЬНЫЙ ВИНЕГРЕТ

ТЕМПОРАЛЬНЫЙ ВИНЕГРЕТ

ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КОЛЛАЖ ИЛИ ТЕМПОРАЛЬНЫЙ ВИНЕГРЕТ

Приветствую. Садитесь. Чаю? Нет, чаю у нас нет, Мерлин опять напутал с трансмутацией, и вместо чая у нас теперь субстанция, которая, кажется, тихо поет григорианские хоралы. Но разговор у нас будет серьезный.

Глава 1

Всё, что может пойти не так, идёт не так, но иногда с удивительными последствиями.

(автор)

Если вы искренне убеждены, что любая порядочная история о путешествиях во времени обязана стартовать с величественного мерцания неоновых порталов, утробного завывания межпространственного ветра и эпического саундтрека Ханса Циммера, где басы заставляют вибрировать саму вашу селезёнку, что ж... мне искренне жаль вас разочаровывать. Вы тотально, бесповоротно и со всем возможным изяществом заблуждаетесь.

В какой-нибудь безупречной параллельной вселенной всё так бы и происходило: под грохот литавр, в окружении парящих неоновых рун и под аккомпанемент хора, выводящего на латыни лавкрафтовские ужасы. Но ирония судьбы в том, что наш мир, а в особенности та его часть, что отвечает за высшее магическое образование, отстоит от идеала примерно на то же расстояние, что неолитическая стоянка от Кремниевой долины. То есть на дистанцию, которую даже свет преодолел бы с глубоким вздохом и часовым перерывом на обед.

История эта началась оскорбительно прозаично. Жанр эпического фэнтези, привыкший открывать повествование тектоническими сдвигами, древними пророчествами и падением империй, в этот раз просто поперхнулся чаем. А всё потому, что один конкретный молодой человек по имени Тибальт Огастус Перкинс III банально перепутал страницы. И ладно бы это был зловещий, сочащийся первородной тьмой гримуар в переплёте из кожи девственницы - нет, перед ним лежал потрёпанный, покрытый липкими пятнами неизвестного (но подозрительно напоминающего джем) происхождения фолиант под оптимистичным названием «Магия для начинающих».

Само имя - Тибальт Огастус Перкинс III - негласно обязывало его обладателя как минимум заседать в Палате лордов или на худой конец владеть долей в чайной компании.

- Цифра «три», мой мальчик, - любил вещать его родитель, Тибальт Огастус Перкинс II, напыщенно раздувая щёки, как самец жабы в брачный период, - символизирует нерушимую магическую преемственность поколений!

На деле же это символизировало лишь тотальную ментальную импотенцию и полное отсутствие фантазии у всех мужчин рода Перкинсов за последние сто лет. Они умудрились даже собак трижды назвать одним и тем же именем - Барнаби. Все три Барнаби принадлежали к диаметрально противоположным породам, но упрямо откликались на одну кличку. Последний, Барнаби-третий, коренастый бульдог с умными глазами, смотрел на хозяев с немым укором, беззвучно артикулируя: «Серьёзно? Опять?»

Сноска №2 (О преемственности имен):

Называть детей в честь отцов и дедов - это старинная традиция людей, которые боятся запутаться в собственной родословной. В магических кругах это также считается способом передать по наследству родовые проклятия, фамильное серебро и хронический ревматизм левого колена. Тот факт, что Перкинсы застряли на цифре «три», говорил лишь о том, что Вселенной надоело плодить одинаковые ошибки, и она замерла в ожидании, когда у кого-нибудь в этом роду наконец проснется базовый инстинкт синонимического подбора.

Внешние данные Тибальта идеально гармонировали с его паспортными данными: долговязый, нелепо белокурый, с носом, который замер в мучительной нерешительности где-то посредине между «аристократическим профилем» и «боже, что это у вас на лице?». Его глаза обладали тем специфическим оттенком вылинявшей джинсы, который обычно встречается у хронических меланхоликов либо у людей, склонных принимать спонтанные, катастрофические по своим последствиям решения. Они всегда были широко распахнуты.

Тибальт искренне удивлялся всему окружающему миру: утренней овсянке, погоде за окном, тому факту, что заклинание левитации поднимает стул, но намертво приклеивает к потолку кота, и, особенно часто, когда магия отказывалась работать вообще. Однако этот взгляд «Бемби на максималках» не был признаком скудоумия. Скорее наоборот: так выглядит человек, искренне верящий, что реальность - это гигантский киндер-сюрприз, где даже смертельная опасность лишь забавный способ разогнать кровь. Каждый раз, когда из очередной ментальной шкатулки выскакивало нечто клыкастое, слюнявое и голодное, Тибальт сначала выдавал восторженное: «О! Как свежо!» - и лишь спустя пару секунд до его заторможенного инстинкта самосохранения доползала мысль, что пора делать ноги.

В данный конкретный момент он подпирал спиной стену в своей каморке, помещении, которое даже самый отчаянный риелтор-мошенник постеснялся бы охарактеризовать как «уютную студию для молодого специалиста». Здесь, казалось, законы термодинамики и гравитации функционировали по какому-то серому, неофициальному контракту. На полках, приколоченных к стене под углом сорок пять градусов и державшихся исключительно на честном слове и вековой паутине, теснились алхимические колбы. Одна из них, наполненная фиолетовой жижей с болотными пузырями, периодически издавала тихий чмякающий звук и следила за магом. Другая, содержащая субстанцию цвета «я-не-знаю-что-это-но-оно-шевелится», жила своей насыщенной внутренней жизнью и, судя по всему, готовилась к муниципальным выборам.

На полу меланхолично булькал массивный медный котёл, издавая звуки, подозрительно напоминающие ворчание деда, которому забыли принести вечерние газеты. Варево, поставленное Тибальтом ещё на рассвете, к полудню обрело консистенцию жидкой тектонической лавы и цвет глубокого человеческого разочарования. В углу высилась монументальная гора книг, которую сам хозяин гордо именовал «системой вертикального хранения данных с произвольным доступом». В реальности это была обычная куча макулатуры, которая не обрушивалась лишь потому, что закон Мёрфи временно взял оплачиваемый отпуск.

Фолиант, распластанный перед ним на столе, был древним. Древним настолько, что его страницы намертво слиплись от сырости и остатков сэндвичей, которые предыдущие поколения студиозусов прятали в подвалах Академии от бдительного ока коменданта. Пергамент, судя по текстуре, когда-то принадлежал средневековой корове, шкуру которой пустили на нужды образования, предварительно забыв спросить её согласия.

Тибальт катастрофически торопился. Это было его базовое агрегатное состояние. Он спешил, потому что умудрился завалить экзамен по Пространственно-Временной Магии Третьего Уровня уже трижды, и сейчас, с чётким осознанием близости ментальной плахи, решил: либо он сдаёт, либо отправляется чистить конюшни Камелота. Был, конечно, ещё третий вариант - его убьёт наставник. И этот исход выглядел наиболее математически просчитанным. Но надежда, как известно, умирает последней, сразу после здравого смысла и инстинкта самосохранения.

Наставник Тибальта, сам Мерлин, верховный чародей Британских островов, личный консультант короны, ходячий сертифицированный компендиум знаний и, по совместительству, обладатель олимпийского терпения, в этот судьбоносный момент занимался государственной задачей: он спал. Спал глубоко, качественно и со вкусом, растекшись по дубовому креслу, вытесанному, по легенде, из векового дуба, под которым он медитировал в эпоху своей прыщавой юности. Это обеспечивало мебели почтенный тысячелетний возраст и хронический скрип при малейшем колебании. Укрывшись звёздным плащом, который продолжал тускло люминесцировать, старик созерцал сотый по счёту кошмар, где юный Артур в очередной раз пытался выяснить, какой стороной меча нужно бить врага, острой или плоской. Во сне Мерлин хмурил кустистые, похожие на мох брови, что-то яростно бурчал на валлийском и судорожно сжимал подлокотники, заставляя древний дуб жалобно подвывать.

В эту самую секунду тотального отсутствия контроля со стороны высших сил Тибальт, на чьём лице застыл дикий коктейль из недосыпа и отчаяния, перевернул слипшиеся страницы пергамента единым махом. Это был жест отчаянного игромана, ставящего фамильное кольцо на зеро. Жест, от которого у любого сертифицированного магистра магии волосы либо встали бы дыбом, либо покинули голову навсегда, в зависимости от стажа и генетической предрасположенности.

В гримуаре было три ключевых страницы: сорок седьмая - открытие портала в курортную зону, сорок восьмая - закрытие портала, сорок девятая - заклинание экстренного возврата из любой точки пространства-времени.

Тибальт умудрился открыть и вовсе не ту страницу, приклеившуюся к нужной намертво.

Разница между этими заклятиями была примерно такой же, как между рецептом яблочной шарлотки и мануалом по запуску ядерного реактора чернобыльского типа при помощи лома и какой-то матери. Текст гласил: «Развернуть червоточину в прошлое без ограничений по вектору, локации и здравому смыслу». И Тибальт, послушно следуя инструкции, уже вовсю удивлялся, почему в комнате начинает подозрительно пахнуть ионизированным воздухом и несвежими трилобитами.

- Ит-та-ра-бум-ди-е... - старательно пропел Тибальт, по слогам выдавливая из себя древние фонемы, как первоклассник, вызванный к доске строгим завучем. Его брови сошлись на переносице так плотно, что между ними можно было зажать монету в два пенса, а кончик языка высунулся справа, неоспоримый маркер пиковой интеллектуальной концентрации. Для пущей солидности и торжественности момента он отсебятиной бахнул финальный аккорд:

- «ХОККУС-ПОККУС» МАКСИМУС!

Это лирическое отступление было его персональным патентом, его творческим плевком в вечность, его, если угодно, авторской подписью на полях мировой магии. Мерлин за эту самодеятельность регулярно обещал лишить его стипендии, именуя подобные вставки «цирковым балаганом», «вербальным мусором» и «главной причиной, почему ты, Перкинс, сдохнешь в канаве». Но Тибальт свято верил: в настоящем волшебстве обязан присутствовать ритм, аллитерация и капля здорового пафоса. В конце концов, если ты меняешь реальность, почему бы не сделать это с огоньком?

Сноска №3 (О «хоккус-поккус»е):

Большинство великих магических открытий делались людьми, которые добавляли в древние формулы что-то от себя, просто потому что забыли оригинальный текст. Девяносто процентов таких исследователей мгновенно превращались в кучку пепла, но оставшиеся десять процентов получали именные кафедры и право ходить в шляпах с глупыми перьями. Тибальт уверенно двигался по первому маршруту, но вселенная, обладавшая извращенным чувством юмора, упрямо толкала его во второй.

Воздух в каморке содрогнулся. По комнате ударил ледяной сквозняк, хотя дубовые ставни были заперты на три засова и одно честное слово. Пахнуло озоном, палёной бумагой и почему-то свежескошенным альпийским лугом. Последний маркер показался Тибальту избыточным и даже подозрительным.

Прямо над кучей его грязных подрясников и недоеденных корок хлеба с сухим, оглушительным треском, так лопается перетянутая гитарная струна или терпение сисадмина, которому в третий раз за час звонят из бухгалтерии, разверзся портал. Сначала он напоминал сизое кольцо размером с шиллинг. Через секунду уже с кулак. Ещё через миг с приличный поднос для запекания поросенка. Она пульсировала, жадно заглатывала свет, а её рваные края искрились ветвистыми синеватыми разрядами статики. Из недр разрыва потянуло жутким, космическим холодом абсолютного нуля пустоты.

Тибальт, вместо того чтобы поступить как любой психически вменяемый гуманоид то есть заорать, вызвать пожарных и спрятаться под кровать, прихватив с собой кота, застыл на месте с отвисшей челюстью. Синее неоновое марево портала залило его лицо, на котором отразилась гамма чувств от благоговейного священного трепета до чисто детского восторга.

- О, - выдохнул он, и в этом звуке было столько чистой, незамутнённой радости, словно он не порвал ткань мироздания на куски, а наконец-то настроил домашний роутер. - Пошло тепло. Получилось!

Он подошёл ближе на цыпочках, крадучись, как подкрадываются к спящему бульдогу неясного настроения. Нагнулся и заглянул внутрь воронки. Там царила маслянистая, непроглядная тьма. Пахло сыростью, болотом и чем-то доисторически-звериным. А ещё оттуда доносился утробный рёв, который ни один филолог в мире не смог бы классифицировать как приветственный. Это был звук, идущий из брюха некоего титанического существа, которое было весьма, весьма голодным.

Тибальт брезгливо сморщил нос - это была его защитная реакция на любые проявления суровой реальности, не вписывающиеся в его ванильные ожидания. Он-то рассчитывал увидеть спелые яблоки, солнце и зелёный газон Параллельной реальности №7. А получил сырой склеп, мрак и децибелы дикой ярости.

- Так, это явно не седьмой сектор, - глубокомысленно констатировал он. Пожалуй, это было самое трезвое и аналитически точное умозаключение за всю его академическую карьеру. За такой вывод можно было смело ставить зачет по логике, если бы не один маленький нюанс: шлюз в преисподнюю уже был открыт настежь.

Червоточина, устав созерцать ментальные метания этого недотёпы, сделала резкое, бросковое движение вперёд, так гадюка атакует зазевавшегося тушканчика. Из её горловины вырвался шквал ветра, густо замешанный на запахе тухлого болота, сероводорода и доисторического перегноя. Мантия Тибальта взлетела вверх, остроконечный колпак съехал на затылок, и прежде чем его голосовые связки успели сформировать банальное «Мама!», портал всосал его без остатка, вместе со звёздным гардеробом, сапогами и остатками академической гордости.

Мерлин в своём кресле дёрнулся. Его породистое лицо на секунду свело судорогой то ли от ментального эха катастрофы, то ли от того, что Артур во сне умудрился порезать мечом собственный палец, пытаясь намазать масло на хлеб. Старый маг глухо выругался, натянул плащ на самые глаза, пытаясь откреститься от внешних раздражителей, и вновь погрузился в сон. Правда, теперь его сновидения стали заметно более тревожными и навязчиво включали в себя гигантских ящериц. До его пробуждения оставалось... ну, еще какое-то время, за которое можно было успеть уничтожить парочку экосистем.

А портал, мигнув на прощание бирюзовой искрой, так и остался висеть в воздухе каморки, лениво пережевывая остатки озона.

В эту же самую секунду аналогичный разрыв, зеркальный близнец Камелотского, соткался в пространстве туманного Уилтшира, ровно в пяти километрах к северо-востоку от Стоунхенджа. Он завис в полутора метрах над узкой туристической тропой, по которой в этот ноябрьский день, зябко кутаясь в куртки и вяло переругиваясь на тему отсутствия нормального кофе, шагали двое молодых людей. Порталу было абсолютно плевать на геополитику, хронологию и тот факт, что Камелот шестого века и современная Англия находятся в принципиально разных плоскостях бытия. Он просто висел, мерцал синим неоном и ждал.

Но к этому мы вернёмся чуть позже.

Для начала нам необходимо познакомиться с этой парочкой. Они не были магами. Они не были рыцарями Круглого стола или избранными из древних манускриптов. Это были обычные городские сумасшедшие из офисного сословия, которые купили пакетный тур «Магическая Британия» и даже отдалённо не представляли, насколько пугающе точным окажется это название.

Глава 2

Сноска №4 (О бэкендерах и законах физики):

Трагедия любого хорошего программиста заключается в том, что он подсознательно считает Вселенную продуктом чужого, крайне небрежного деплоя. С его точки зрения, гравитация, квантовая механика и смена времён года - это просто затянувшийся бета-тест, в котором пользователи почему-то обязаны участвовать за свой счёт. Поэтому, сталкиваясь с нарушением законов физики, бэкендер не падает на колени в религиозном экстазе, а начинает судорожно искать, куда написать тикет в техподдержку и почему до сих пор не уволили этого криворукого Архитектора.

Максим Сергеевич Громов, двадцати шести лет от роду, трудился бэкенд-разработчиком в компании с лаконичной, как системная ошибка, аббревиатурой из четырех букв. Контора занималась вещами настолько изощрённо скучными, что от одного их беглого описания у среднестатистического гуманитария начиналось неконтролируемое выделение слюны и глубокий сон: облачная архитектура, оптимизация баз данных и распределение серверных мощностей.

Внутренний мир Макса больше всего напоминал операционную систему Linux: всё было строго каталогизировано, подчинено безжалостной логике и задокументировано в трёх экземплярах. Любое проявление хаоса он расценивал как личную обиду, а отсутствие явных причинно-следственных связей - как критический баг в исходном коде вселенной, требующий немедленного, брутального рефакторинга.

При росте в метр восемьдесят два он имел вполне законное право смотреть на большинство бытовых неурядиц слегка свысока - как в переносном, так и в самом прямолинейном физическом смысле. Тёмные густые волосы вечно топорщились во все стороны, поскольку Макс искренне считал ежедневное расчёсывание нерациональной тратой драгоценных умственных ресурсов своего мозга. Серые внимательные глаза обладали слегка прищуренным фокусом, который выдаёт людей, способных по восемь часов без перерыва искать пропущенную точку с запятой в десяти тысячах строк чужого кода. Лицо его перманентно выражало глубокий, экзистенциальный скепсис и безмолвное: «Ваш пул-реквест это полная чушь, переделывайте, и желательно в другой профессии». Если бы существовал международный чемпионат по ироничному поднятию одной брови, Громов без труда забрал бы весь пьедестал, включая кубок за лучшую технику исполнения и приз зрительских симпатий.

Его гардероб не отличался изысканностью: классические серые джинсы, безликая ветровка защитного цвета и футболка с принтом. Сегодня на его груди красовалась гордая надпись «There's no place like 127.0.0.1», которую он сам находил верхом утончённого урбанистического юмора, а вся остальная туристическая группа бессмысленной.

Однако была в его экипировке одна деталь, заслуживающая особого, почти благоговейного внимания: массивные трекинговые ботинки из нубука. Он приобрёл их в порыве редкого для него и безрассудного оптимизма за неделю до вылета, поддавшись глухому инстинкту, который айтишники обычно подавляют на корню антидепрессантами и покупкой новых гаджетов. Обувь была монументальной: подошва с таким хищным протектором, что на ней можно было без страховки штурмовать ледники Килиманджаро, мембрана, не пропускающая даже жесткую радиацию, и ценник, от которого у Макса при приложении карты к терминалу предательски дёргался левый глаз и холодело в груди.

Сноска №5 (О трекинговой обуви и интуиции):

Существует теория, что качественная походная обувь обладает собственным зачатком интеллекта. Она способна предчувствовать приближение пространственных катастроф гораздо лучше своего владельца. Когда городской житель внезапно тратит двухмесячный бюджет на ботинки, в которых можно пережить ядерную зиму в Антарктиде, это не кризис среднего возраста. Это его подсознание, получившее зашифрованный сигнал от ноосферы: «Парень, скоро твои кеды превратятся в кисель. Покупай нубук».

Справа от него, демонстрируя пружинистую походку человека, привыкшего наматывать километры ради одного удачного кадра, шла Екатерина Алексеевна Волкова. Для близких просто Катя, для тридцати тысяч преданных подписчиков в соцсетях - блогер Katya_Explores с амбициями вырасти до миллионника к следующему лету, если алгоритмы будут милостивы. В свои двадцать четыре года она трудилась SMM-стратегом в агентстве интернет-маркетинга «Взлётная Полоса» (единственное словосочетание в их брендбуке, которое она могла произнести без острого приступа стыда и желания помыть руки с мылом).

Катя представляла собой концентрированный, высокооктановый сгусток энергии, хорошего настроения и железобетонного знания о том, как должна выглядеть «успешная жизнь» через призму правильно подобранных фильтров. Правило третей, золотое сечение и глубокая цветокоррекция были вшиты напрямую в её ДНК.

Длинные русые волосы сегодня были стянуты в тугой конский хвост, который при ходьбе ритмично мотался из стороны в сторону, словно маятник метронома. Взгляд больших зелёных глаз менялся со скоростью картинок в ленте: в одну секунду в них могла отразиться тоска по некупленной сумке, а в следующую бешеный азарт хищника, завидевшего красивую геолокацию со сложным естественным светом. Лицо её обладало феноменальной, почти пугающей мимической подвижностью, брови жили своей независимой жизнью, а губы за секунду проделывали путь от презрительной ухмылки до обезоруживающей детской улыбки.

За спиной у неё покачивался рюкзак неоново-розового цвета, настолько интенсивного, что его излучение, вероятно, фиксировали радары НАТО. Этот аксессуар служил идеальным навигационным маяком для всей их группы: в плотном британском тумане туристы шли на него, как обречённые корабли на свет Фаросского маяка. Периодически их гид Дейв просто оборачивался, вглядывался в серую хмарь и орал: «Друзья, всем держать розовый рюкзак в поле зрения!» - и это спасало экскурсию от окончательной дезориентации и гибели в трясине.

Макс и Катя дружили со второго курса университета. Это была та самая древняя, обростающая мхом и анекдотами дружба, истоков которой уже никто не помнил, а все общие знакомые давно устали задавать риторический и глубоко пошлый вопрос: «Ну когда вы уже переспите или поженитесь?» Поначалу всё было невинно: совместные лекции, циничный обмен шпаргалками, бесплодные попытки Макса объяснить ей основы дискретной математики под Катино зевание, переходящее в сон. Затем начался период скрытой «диффузии»: Макс стал ловить себя на том, что слишком долго смотрит, как она накручивает прядь волос на палец, а Катя начала фиксировать мимолётные искры в его глазах перед тем, как он выдаст очередную язвительную шутку.

Сейчас они старательно делали вид, что между ними ничего нет, хотя воздух вокруг них был настолько наэлектризован недосказанностью, что их общий приятель Пашка с физтеха даже завёл экселевскую таблицу с графиками. Ставки на исход «свадьба в течение трёх лет» принимались им с коэффициентом 1.5. Психологи назвали бы их текущий статус «периодом фрустрирующей неопределённости», а Пашка использовал короткое нецензурное слово, рифмующееся с существительным «матрос» и идеально описывающее ситуацию.

- Слышь, навигатор, - подал голос Макс, хмуро созерцая серые холмы Уилтшира, - ты уверена, что наш отряд ушёл в эту сторону?

Он вытянул шею, тщетно пытаясь разглядеть сквозь серую вату тумана оранжевую куртку Дейва. Тщетно. Местная изморось была такой плотности, что её можно было резать строительным ножом и продавать в банках как сувенирный британский воздух.

Катя уткнулась в экран смартфона. Её брови тут же съехались к переносице, а губы недовольно сжались, но она мгновенно замаскировала панику привычным скепсисом:

- Ну... Как бы тебе сказать. В общем, сеть ушла в глубокий аут.

- Что значит ушла? - Макс резко затормозил. Правая бровь привычно рванула к линии роста волос. - Сеть это не твой бывший, она не может просто уйти. Это физика, электромагнитные колебания, вышки оператора!

- Расскажи это моему телефону. Я просто отвлеклась на секунду, чтобы сфоткать овцу, - буркнула она.

- Кого сфоткать? Овцу?

- Она была невероятно фотогеничной, Макс! - моментально включилась Катя, и в её глазах загорелся тот профессиональный SMM-пожар, который не способны залить никакие дожди Альбиона. – Ты бы видел её кудри… Это же готовый контент для эстетики. Я уже и подпись придумала: «Когда понедельник только начался, а ты уже просто хочешь пастись». Этот пост гарантированно собрал бы тысяч пять лайков за первый час!

Она активно жестикулировала, наглядно демонстрируя Максу воображаемую сетку постов в воздухе: левая ладонь символизировала визуал, правая - блок хештегов. Громов посмотрел на неё взглядом, в котором отразилась вся многовековая боль их дружбы. В этом взгляде смешались три вещи: глубокий, закалённый годами скепсис, полное непонимание законов блогосферы и огромная, тщательно запрятанная куда-то под рёбра нежность.

- Итак, - Макс взмахнул ладонью в воздухе, копируя жест регулировщика, - резюмируем. Мы торчим посреди глуши, без гида из-за одной овцы.

- Детали решают всё, Громов, - она упрямо вскинула подбородок, напоминая Жанну д'Арк перед судом инквизиции. - Погоди, это ты сейчас на кого намекаешь? Это кто овца? - Катя сузила глаза до состояния двух снайперских прорезей.