Смерти не бывать

- Зато, благодаря погружению России в хаос и дальнейшее техническое отставание, конница в новой войне всё ещё имеет немалое значение. Побольше, чем в Германской. Нет худа без добра, - заметил есаул.

- Да уж... Добро... Типун тебе на язык такое добро, - проворчал Пётр.

- Это последняя война, в которой конница играет значительную роль. Помяни мои слова, Аркадий, если выживем. Лови момент и применяй свою николаевскую школу. Наше училище красным не превзойти. Какие из них кавалеристы против нас, да казаков с гудящими от напряжения пиками? – заметил Кирилл.

- Не могу легко согласиться, что – последняя для конницы война, - возразил есаул. - Мне думается, что идёт не столько умирание конницы, сколько потеря чувства конника у наших современников, вдохновлённых новейшей техникой. Конь и всадник должны сродниться и постичь восприятие мира друг другом. Когда человек не понимает и не любит коня, он никогда не завоюет доверие коня и навсегда останется чужд и непонятен ему. Хорошим кавалерийским начальником нельзя стать, как говорят казаки, им надо родиться. Если в Европе, опутанной рельсовыми и шоссейными путями, необходимость в коннице поубавилась, то ещё немало мест на земле, где единственной двигательной силой долгое время останется конь. Машинизированная армия в лесостепи, пустыне будет вынуждена таскать за собой грандиозные обозы – целые мастерские и запасы горючего. Я уж не говорю о горах и тайге, где и конник не проедет. Там – царство пехоты.

- Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне! Гличане мучают тебя, терзают в темноте! Под деревом развесистым почтенный бур сидит. Он держит речь другам своим, что истинный пиит, - затянул нескладно кто-то из солдат у соседнего костра.

- Эх, холмик муравчатый, да покойничек на нём! - вторил ему чей-то жидкий тенорок. – Ни зги уж не видно - пожарище грядёт.

Когда белые воины начали расходиться ко сну и тушить костры, Сергей подошёл к брату Аркадию и попросил его без обиняков поведать ему о своей отлучке в Екатеринбург. Аркадий застыл на мгновение и ответил изменившимся голосом, что ему очень тяжело говорить на эту тему. Но брат настоял, заявив, что имеет право знать, поскольку рвался в отряд, заброшенный в обход через леса к Екатеринбургу, не меньше Аркадия с Кириллом.

- С тактической точки зрения мы, воины Каппеля, могли бы, сделав усилие, занять Екатеринбург, - начал есаул, - но, не исключаю, что воткинцы с ижевцами – никак уж не сторонники реставрации монархии, отказались бы нас поддержать. Думаю, что решение попробовать освободить Царскую Семью малым отрядом, не вызывая у врага подозрений, что в город готовиться вторжение, было самым безопасным для сохранности Семьи. Войска наши к июлю уже окружили Екатеринбург с трёх сторон. До сих пор не берусь утверждать: была ли в том навязанная воля противников самодержавия в нашем руководстве, чтобы мы занимали города вокруг, но не сам Екатеринбург, или же опасение, что большевики могут расправиться с Государем, если мы открыто пойдём на город. Ответа ясного нет. Вряд ли и сам Каппель знает ответ. Ответ таится в в штабе и правящей верхушке. Что касается солдат Каппеля, то заняв Симбирск, полковник пригласил командующих в гостиницу «Троице-Сергиевская». Комиссия Каппеля составила довольно основательный план освобождения Царской Семьи: накопление под Екатеринбургом верных боевиков, внезапный удар полка. Слышал и о переписке Государя с доверенными людьми Каппеля.

- Надеюсь, потомки никогда не скажут, что мы - белые офицеры, не предпринимали попыток к освобождению своего Царя126, - вставил Сергей.

- Мы с Кириллом сознавали вполне трезво, что мало кто в этом броске уцелеет и потому решили совершить обряд побратимов. Двоюродные братья или близкие друзья перед лицом опасности прибегают к такому. Нас связывало ещё нечто, о чём позволь пока умолчать. Одним словом, перед выездом, мы обменялись крестами и троекратно поцеловались. За час до рассвета мы растворились в лесу. Нас было восемь человек и не все были друг другу знакомы. Позже выяснилось, что среди нас имеется один бывший эсер, который раскаялся в своих заблуждениях и вызвался ехать. Был и способный инженер–самоучка из низов, но вовсе не опытный военный. Любитель Жюля Верна. Разбирался он и во взрывном деле, что могло быть нам полезным. Пошёл вольноопределяющимся в четырнадцатом году. Признался, что подпадал под влияние левой пропаганды на фронте и верил в напраслину на Государя вплоть до Февраля. Видел бедность рабочих окраин, жуткое пьянство и хотел изменить мир к лучшему. На Распутина был зол особенно и приговаривал: «Я верю в науку и торжество разума, но не попам и не властителям огромной державы, пляшущим под дудку полоумного старца». Но, когда он увидел КТО пришёл к власти и ЧТО они сотворили с Великой державой, с ним произошёл подлинный перелом и он стал поборником самодержавия. Другая половина была казачьими хорунжими из Донского - двое, Уральского и Сибирского войск. Из них один - мой человек. У местных крестьян, уже под Екатеринбургом, прознали мы, что Ипатьевский дом обнесли двойным дощатым забором чуть ли не до третьего этажа высотой. Повсюду бродят часовые с винтовками и устроить побег незаметно невозможно. Беда была в том, что после всех стычек по пути, из восьмерых нас уцелело трое. По дороге, в лесах, полегли соратники. На нас стали нападать вскоре, после выезда. Словно кто-то донёс врагу о нашем существовании. Благо, наш сибирский казак был очень уж матёр по лесам хорониться. Ворваться в Екатеринбург так и не успели, поздно уже было. Когда узнали, что мы опоздали – хотели идти в город и убивать большевиков, покуда сами живы. Благо, мы не одни с Кириллом ещё были. Почтенный казак остановил нас, заметив, что истинных убийц мы не выявим. По пути назад и его не стало: сели нам на хвост красные. Еле ноги унесли. Если бы не тот казак, перед которым мы ощущали ответственность – его поддержать и не дать нас всех перебить, мы бы с Кириллом не вернулись. А теперь всё чаще думаю: а не лучше бы было там костьми и лечь? Зачем-то отсиживались в полусотне вёрст от Екатеринбурга на опустевших асбестовых рудниках барона Жирара де Сюкантон, дальнего родственника жены моего друга - есаула Сергея Бородина. Но самого барона там уже не было и почти все разбежались. Наш питерский славный барон Жирар де Сюкантон устыдился бы своего брата-заводчика. Не гнушался брат наживы и люд заводской чрезмерно перегружал. И что теперь мы имеем? Позорное отступление. И к чему всё это? Всё пытались мы остановить неумолимость событий, верили в успех. Но видно так суждено за грехи наши... А спасти Их из Тобольска на барже - да вниз по Оби к северу было бы проще. Ведь там никого дальше. В тайге и затаиться бы на время... Переброска Царской Семьи в Екатеринбург, возможно, объясняется тем, что с открытием навигации, легко мог быть устроен побег в Англию по Оби и далее на британском катере по Северному морскому пути.

- Не верю, что так уж просто было бы то спасение, брат, - сказал вдруг Сергей. - Почему же отважный Ла Гир не спас тогда Жанну Д’Арк от костра? Или близкий ей по духу бедный рыцарь и воздыхатель? И не вини себя, во всяком случае.

- Почему мы с Кириллом единственные, уцелевшие в ходе нашего похода? Даже неловко как-то...

- Вздор, брат мой. Тогда и я могу убиваться, что ничего не сделал для Них. Что покорно подчинился приказу оставаться здесь.

- Вот что я нашёл, побродив вокруг проклятого Ипатьевского дома, - с этими словами, Аркадий полез в нагрудный карман своей гимнастёрки, - читай.

На обрывках обожжённой бумаги можно было с трудом разобрать красивый дамский почерк: «Бесценный мой! Нежно благодарю за дорогое письмо. Дорогой мой возлюбленный! Шлю тебе эти строки от всего моего любящего сердца (далее - неразборчиво). Благословляю и целую тебя без конца, мой единственный и мое всё. Навеки всецело твоя старая Жёнушка». Далее было написано иной рукой: «Люблю тебя вечной любовью, которая всё растет. Да благословит тебя Господь, моя душка! Целую нежно тебя и их. Моя горячо любимая жёнушка! (далее - неразборчиво) Навсегда твой, Ники... Моя родная душка-Солнышко! Нежно благодарю тебя за твоё дорогое письмо. Храни вас Господь! Целую нежно тебя и девочек. Навеки, любимая, твой Ники». И опять аккуратный дамский: «Сердце моё преисполнено глубочайшей, величайшей любовью к моему ангелу. Мысленно осыпаю тебя поцелуями. Бог да благословит и защитит тебя, мой Ники. Навеки твоя старая Солнышко».

Глаза Сергея Охотина увлажнились и комок подступил к горлу. Он хотел что-то сказать брату, но не мог.

- Вот и ещё один смятый кусок выброшенной бумаги, найденный совершенно случайно. Это черновик письма Ольги Николаевны. Судя по дате, написано ещё в Тобольске.

Сергей Гордеевич разгладил потрёпанный листок и начал читать: «Отец просит передать всем тем, кто Ему остался предан, и тем, на кого они могут иметь влияние, чтобы они не мстили за Него, так как Он всех простил и за всех молится, чтобы не мстили за себя, и чтобы помнили, что то зло, которое сейчас в мире, будет ещё сильнее, но что не зло победит зло, а только любовь».

- Господи... – Сергей нервно перекрестился, - зло накапливается в мире и худо от него всем становится. Даже и злым.

- А самое дорогое, что у меня теперь есть - это найденное там стихотворение Сергея Бехтеева, которое поэт передал двадцатидвухлетней Великой княжне Ольге. Она обвела эти строки и пометила Своей рукой, как самое Ей близкое.

Сергей стал читать: «И У ПРЕДДВЕРИЯ МОГИЛЫ ВДОХНИ В УСТА ТВОИХ РАБОВ НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СИЛЫ МОЛИТЬСЯ КРОТКО ЗА ВРАГОВ».

- И эти слова читаны и прочувствованы Ею в Екатеринбурге! Какая высота духа! Это – подвиг! Поразительно! – Аркадий заметно волновался, непроизвольная слеза скатилась по его щеке. - Мы хотим мстить, но эти слова снижают накал нашей мести... Ведь это призыв - Её завещание. Не знаю, что делать... После всех тех унижений, начиная ещё с заключения Семьи в Александровском дворце решением Керенского. Именно тогда всё постепенно начиналось. Мне рассказали, что при завтраке Государя, заступающий в караул и уходящий, обыкновенно, приветствовали Его, и Он подавал им руку. Государь подошёл к офицеру Гайдуку и ласково протянул ему руку. Гайдук отступил и не принял руки Государя. Государь подошел к нему со скорбным лицом, взял его за плечи и, глядя ему прямо в лицо, спросил: «Голубчик, за что же?» Ответом стало: «Я из народа. Когда народ протягивал Вам руку, Вы не приняли её. Теперь я не подам Вам руки!»

- Но как ты можешь знать, что эти пометки - Её рука? –спросил Сергей.

- Поверь мне, брат, но я-то знаю это наверняка. Так же, как Кирилл не ошибётся, увидев письмо Татьяны. Мы немного общались с Сёстрами в Лазарете. Самое чудовищное, что я слышал будто бы солдаты, охраняющие Семью, писали повсюду похабные слова, чтобы досадить нежным дамам и девушкам. И более того! Якобы они вслух выражались при Великих княжнах...

Наконец, Сергей понял, что скрывалось за всем этим, помимо верноподданнических чувств офицера: брат был платонически влюблён в Ольгу Николаевну - любовью средневекового рыцаря к королеве. Сергея осенило, что именно поэтому брат, в свои 34 года не желал и слушать о женитьбе, оправдываясь занятостью по службе. Первая любовь способна наделить объект преклонения немыслимыми достоинствами, но святость происхождения возлюбленной брата делала эту первую и единственную любовь особенной. Греховных мыслей не было со стороны Аркадия и подавно. Оставалось лишь терзать себя такой любовью и платонически страдать. Наверное, он сознавал, что это сумасшествие настолько влюбиться в Царскую дочь. И никогда не узнал Сергей, как Аркадий долго мучился, изгоняя мысль о том, что после отречения дщерь Государева стала уже не столь недосягаемой и чисто платонической абстрактной целью, но туманно-отдалённо возможной для сватовства офицера-дворянина. Аркадию казалось, что он никого никогда не сможет полюбить больше и, по сути, существование его лишено смысла для себя, но нужно лишь для дела спасения России. Во всяком случае, стал бросаться в бой с тех пор ещё безрассуднее.

- Вы сделали всё, что могли. Ты, и Кирилл, и все те, кто не вернётся никогда, - судорожно проглотив слюну, произнёс Сергей.

Холодный пот выступил на лбу бывалого есаула и взгляд его застыл.

- Что с тобой, брат? – тревожно спросил Сергей, потрогав его за плечо.

Аркадий очнулся от наплывшего видения – гулких звуков выстрелов. Тут он сообразил, что они – плод его воображения: пули, впивающиеся в тела Великих княжон, рвущие нежную плоть.

- Подло всё, гадко, - проговорил Аркадий. - В Екатеринбурге было много бывших офицеров, эвакуированных из Петрограда. Но ни единой попытки освобождения Августейших узников! Не было их и в Тобольске...

- Но ты же сделал всё, что мог.

- Не говори так. Такое мне слышать ещё больнее. Помнишь, как в индейцев вместе играли? Я всегда присваивал себе имя Разящая Рука. Сам выдумал такое. Ты предпочитал по-книжному – Красное Облако, а Петя – Сидящий Бык. Никакая рука моя не разящая...

- Главное, не впадай в уныние. Всё самое страшное уже случилось и ничто теперь не изменишь. То, что Семья непременно окажется в раю должно тебя утешить. Ты нужен Отечеству. К тому же больше, чем такие низшие чины без опыта, как я.

- Вспоминается моя беседа с одним чиновником в Петербурге, - неожиданно сказал Аркадий задумчиво, но уже не столь обречённо. - Я только вышел из Лазарета Ея Величества. «Вы там все такие патриоты в Николаевском училище?» - спросил он меня, вперив свой бесцветный взгляд в мои глаза. «Да, мы очень любим Государя» - ответил я. «А Россию?» - с удивлением спросил он. И я ответил бесхитростно-искренне: «Конечно, ведь мы готовы погибать за Царя и Отечество». «Ведь мы, ведь мы... Ведьмы иные тоже готовы» - сострил его товарищ-делопроизводитель. «Вы скоро опять на фронт, или как?» - спросил опять начальник, с оттенком недопонимания. «Воля Самодержца для нас – высший закон» - строго формально ответил я, ибо его копание неуклонно начинало раздражать. Но потом добавил – «И я сам чувствую свой высший долг вернуться на фронт». Потом я поспешил с ними расстаться. Выйдя на улицу, я понял, что мой ответ на вопрос «а патриот ли ты», приравнивающий любовь к Государю к любви к Родине, единственно приемлемый для меня ответ, для таких, как они казался малопонятным, странным. В петербуржской штатской среде уже давно угасло, ушло в прошлое само понятие преданности Престолу.

Весь следующий день было приказано отходить в быстром темпе. К концу дня пехота не чуяла ног своих. Тем не менее, у вечерних костров загудели привычные разговоры, а порой и перебранки солдат. В удобном лагере у реки перемешались разные подразделения войск Народной армии. От костра к костру бродили и каппелевцы, и ижевцы с воткинцами со своими тесаками за голенищами сапог127. Сергей Охотин бесцельно брёл между костров в тяжёлых раздумьях. Мысль о жене и сыне, находящихся там, в Москве - в самом логове большевиков, не давала ему покоя.

- Сергей Гордеевич! – окликнул его чей-то смутно знакомый хриплый голос, и Охотин встретился с добрыми, прищуренными глазами, расположенными на весьма бандитской физиономии, мало соответствующей их доброте.

- А! Рядовой Миловзоров! – приветливо отозвался Охотин. - А как же, конечно, узнал! Как у Вас, Корней? Ведь давненько не виделись.

- В наше время недолго и вовсе никогда больше не увидеть никого, да и неба голубого, - прищурился Корней, - а ведь в каких делах славных на Карпатах побывали с Вами... Но я уж и не рядовой боле. Повысили малость.

Сергей смутился: в силу своей глубокой отстранённости от окружающих мелочей, он – человек глубоко гражданский по духу, так и не приучил себя разглядывать нашивки, как и ранее – погоны. Впрочем, в нашивках он так и не успел толком разобраться.

- Поздравляю, со вступлением в чин прапорщика, Миловзоров! – улыбнулся Сергей, с трудом угадав его новый чин.

- Благодарю покорно, Сергей Гордеич! Вы, верно, меня среди большевичков скорее бы ожидали увидать? – от Миловзорова почему-то приятно попахивало свеже-молотым зерном.

- От чего же так? Вовсе нет. Искренне говорю, что это не так, поскольку был о Вас всегда лучшего мнения, - возразил Охотин.

- Вот, воевали с бар... человеком, то бишь, на Карпатах бок о бок, - обратился к соратнику Миловзоров. Сергей уловил, что он хотел было, по привычке, сказать «с барином», но в силу Богом данного, такта, вовремя оборвал слово, не желая поставить Сергея в неудобное положение, а по нынешним временам, и вызвать отторжение у солдата-собеседника.

- Отрадно слышать, господин поручик! - рядовой несколько напряжённо вытянулся перед Сергеем, но тот, столь же напряжённо, промямлил:

- Отставить... Ужин, отдых...

- Ничего, ничего, Вашбродь, пущай оне службу знают. Совсем молодёжь от рук отбилась, - проворчал почти сорокалетний Корней, - чаво расселись тут, что индюки надутые? Аль аршин проглотили?

- Вот интересно мне узнать, Корней, а Вас лично большевики задели, село разорили? Или Вы сознательно здесь оказались? – спросил Охотин.

- Эх, Сергей Гордеич, Сергей Гордеич, - молвил Миловзоров, -как начали комитетчики у нас в повку (полку) всё разваливать, так и рад был я домой уйти с фронту. Хотя без того бы – ни за что. Пока Государь-то был. «Катайте шинели, берите сумки, да мешки и – по домам. Жёнушки вас тама ждуть». Так всё орали нам на сходках. Рад был домой – всё одно фронт развалили. Семья, работёнка. Поле-то наше запущено совсем. До войны, бывало, урожай ржи собирали у нас в деревне сам-шесть, не меньше. На Флора и Лавра, до августа-месяца, завершай посев ржи... А опосля, когда одни бабы, да детки остались – хорошо если сам-два.

- Позови хучь к чаю, господина поручика, к костру нашему. Ты как –то не по-русски, Корней. Онемечился там в своих Карпатах. Аль у вас там в Курске все такие? - позвал их солдат-«дедок», с изъеденным оспой лицом, которому было не менее полувека.

- Ну ты, Вахрамей, наливай нам, разумей, стало быть, чаю на двоих. Присаживайтесь к костру нашему, Сергей Гордеич, - Миловзоров взял Охотина под локоть, и Сергей почувствовал, что от Корнея по-прежнему явно исходит добрый дух свеже-молотого зерна.

- Чайку, господин поручик, - заулыбались рядовые.

- Кто чай пьёт от Бога отчаивается, а кто кофий потребляет – на Христа налагает. Так-то вот, - выпалил скороговоркой молодой здоровяк, сдобно улыбаясь.

- Присаживайтесь, - продолжил Корней, - у нас тут солома знатная, цеповая – мягко и тепло. Машинную-то и не донесёшь, раструсится по пути вся.

- Так вот и катимся назад. И который день, - мрачновато промолвил «дед», почёсывая густую бородищу с проседью. - С космодемьянкой, сучковатой палкой то бишь черёмуховой, против пулемёта не попрёшь. У них пушки-пулемёты, у красных. А мы тут, стало быть, каждый патрон бережём. Пехтура наша замаялась совсем.

- А вот тот – самый здоровый, - сказал Корней, - он бывший красноармеец. Богомазом был. Уж и иконы сам начинал писать, так совратили его ироды енти. Но понял, что к чему, как они при нём над самим Господом Богом глумиться стали. Как в плен попал, так и к нам сразу. Вот и я так же, Сергей Гордеич, поработал осенью семнадцатого на славу, поднял хозяйство. Голавлей по омутам наловился, перепелов по оврагам... А к весне пришли большевики и отобрали запасы, да так, что впроголодь вся деревня потом жила. А тут, в прифронтовой полосе, куда ни глянь – мыши на неубранных полях жиреют! Прослышали мы там, что супротив большевиков силу собирают. Испекла мне благоверная к Сорока мучеников сорок жаворонков, ну и пошли мы, кто покрепче, на Волгу. Да только из нашей деревни, из тех пятерых, что со мной пришли, один я уцелел. Пуля-то дура, да моей разбойней морды и она побаивается.

- Молодцы вы пятеро. Если бы побольше таких разумных крестьян в России было. Уже бы большевиков одолели... – вздохнул Сергей.

- Вашими бы устами да мёд пить. Откуда там! Народ дале сваво сарая не видить, - проворчал Вахрамей.

Со стороны офицерского костра донеслась бравурная белогвардейская песенка:

- Звените струны моей гитары, мы отступаем из-под Самары. Эх, шарабан мой, американка, а я - девчонка, я - шарлатанка.

- От слов большевика одного во мне тогда радость грядущего пробудилась. На душе полегчало. Решил по мечте дальше жить, - вздохнул «богомаз». - А потом понял, что к чему.

- Все тута и костьми поляжем. Уж я-то как в воду гляжу, - нехотя проговорил мрачного вида тощий паренёк с бельмом, - сколько-то тысячев мы тута от Казани потеряли? Командиры народ в сумнение привели. Кому утро, а нам теперя вечер.

- Ты, болезный, стало быть – того. Помолчал бы лучше. Не гоже себе смерть, Вукол, накликивать. Вперёд лыка не дери, говорят у нас - не загадывай. Дурачок ты ещё, Вуколка, дитяти, - рассудительно заметил Корней. - А закат красный-то просто к ветру сильному. Не боися, не к крови большой. Туч-то на небесихь сколько нахлобучилось.

- Слышь-ко, Корней, скотина глухо мычит, да землю перед бурей роет, а перепела в рожь прямиком падают, - вставил «дед».

- Оно знакомо… И где ты, Вахрамей, тута скотинку-то узрел? – засмеялся Корней.

- Божью планиду видал вчерась на небесих. Сама двигалась – во те крест. Мы все тут скот. Нас и ведут... - с прежней мрачностью высказался Вукол.

- Что ты всё одно долдонишь тут? Просто месяц в ущерб идёт, дурачина. От того на душе иному тревожно, - усмехнулся Миловзоров, - вызвездило - к морозцу.

- Да прекрати ты, сиз голубь, каркать! – заворчал «богомаз» на Вукола.

- А шо? Люди, что воши, их не сочтёши, - отозвался Вукол, не разглаживая складку на лбу. - Пёс вчерась всё ночью-то выл - слыхал? К смерти оно.

- Не мели! Ты, Вуколка, надо полагать, в уме рехнумши слегка. Отведайте, Сергей Гордеевич, мурцовку128 нашу. Почти удалась. На селе овощами разжилися, только кваса вот нету, - Корней протянул Охотину миску.

- Охотно, Корней, очень душевно с Вашей стороны...

- А Вы не смотрите, Ваше-скородь, что дед наш Вахрамей староват. Может он зрением и слабоват бить прицельно, но космодемьянкой пребольно дерётся. Лупцует так, что голову за раз проломит, - улыбнулся Корней.

- Мальчише-ечка на-а па-аззици-ию пя-яшком па-атрон принёс! – зазвучал рядом с ними хорошо поставленный баритон. - Преславное чудо, небо украшено звёздами, земля - цветами, Петербург - господами, Москва - церквами, Дон - казаками, Казань - татарами, Вятка - слепнями, Оренбург - башкирами, Екатеринбург - торгашами, Верх-Исетский – мастерами.

- Это ижевские, - сказал Вахрамей, - оне петь умеють. Без сучка, без занозинки поёт, подлец. Эй, Бажен, присаживайся. Спой и нам чаво.

- Солдатское горло, что суконное бердо129 те? Для тебя, хрыча старого ещё надрываться тут? – рассмеялся приветливый жилистый малый лет под тридцать.

- Бажен, он всю войну прошёл. Вернулся было к мирной жизни, так большевики родной завод разорять стали, - проговорил Корней, -но попёрли они «товарищей». Гусь свинье и не товарищ.

- Ижевские наши бают, шо давно пора Советам всю власть забирать, а не большевикам. Мы все тут за Советы, но без большевиков! Кровопийцы оне. К чему столько крови барской? Кто из бар от дурной болезни, аль безделия сам сдох – туда и дорога. А есть ведь и труженики из них и умницы. Аль офицеры-храбрецы, когда за Расею постоять надоть. Один барин всегда был и будет лучшЕе целой кучи барчуков.

- Вот те и без аннекцый да контыбуцый. Продали державу ни за полушку! А ты вот, рабочий, Карлу Марлу читал хоть? – спросил Вахрамей. - Марксист, аль царист? Все вы рабочие теперя - марксисты.

- Что сияешь, как самовар начищенный? Гляжу, от избытка ума тебя распирает. И к чему мне Маркс твой? Думаешь каждый рабочий Марксом бредит? Да и кому он к ляду? Нам на заводе при Царе хорошо жилось. Но министров нам не надо, да разных там распутиных. Окончил я три класса прогимназии и Маркса прочесть мне не трудно. Да надобности нету. Теперь вот – совсем худо. Всё говорили, мол, Ленин – из мужиков, с пониманием. Не тут-то было. Большевики – ленинцы и всю эту смуту затеяли. Краснюки проклятущие! Умная у тя голова, Вахрамей, только жаль, дураку досталась, - ответил Бажен.

- Ты, погляжу, дурак, а умный, - проворчал Вахрамей.

- Полюбили сгоряча русские рабочие Троцкого и Ильича, и всё такое прочее... Расстреляли сгоряча русские рабочие Троцого и Ильича, и всё такое прочее... – дурашливо пропел один солдатик. - Это про вас - ижевцев.

- Поганят оне веру нашу, хрещеную. От того я и тут, с вами, - сказал ворчливо «дед».

- Знатная мурцовка. Скусно, братцы. А Вам как она, Сергей Гордеич? – спросил Корней.

- Очень приятно свеженькой зелени...

- Ох, натопались мои ноженьки нынче. Конный пешему не товарищ. Пора и ухо ломить, - сказал «дед».

- И в Царьграде пеши ходят, - бойко возразил «богомаз».