Осязание теней

— Где их взять?

Корвин усмехнулся. — Ты забыла, с кем работаешь. Я десять лет был инквизитором. Я знаю, где лежат печати и бланки. Идем. У нас есть пара часов до рассвета.

---

Они вышли из башни, когда луна уже клонилась к горизонту. Улицы Реброса в этот час были особенно тихи — даже пьяницы и воры предпочитали отсыпаться перед новым днем. Лира вела Корвина коротким путем через дворы и подворотни, пока они не оказались у заднего входа в городской архив — приземистого здания рядом с ратушей.

Дверь была заперта, но Лира справилась с замком за минуту. Внутри пахло пылью, старым пергаментом и мышами. Корвин ориентировался по памяти, ведя пальцами по корешкам папок.

— Третий стеллаж слева, вторая полка снизу, — бормотал он. — Папка с гербом магистрата и синей тесьмой. Там должны быть чистые бланки предписаний.

Лира нашла папку, вытащила несколько листов с печатями. Затем они подошли к столу архивариуса, где стояла чернильница и лежали перья. Корвин сел, взял перо и начал писать — не глядя, на ощупь определяя положение строк. Почерк у него был неровный, но разборчивый.

— «Предписание 47-Б. Податели сего, инспектор Корвин Слепец и ассистент Лира, уполномочены провести проверку условий содержания в Башне Молчания. Подпись: магистрат Реброса». — Он посыпал чернила песком, сдул, затем приложил печать, которую Лира нашла в ящике стола. — Готово.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила Лира, разглядывая подделку.

— В Башне Молчания служат люди, которые не любят лишних вопросов. Они увидят печать, увидят мою бывшую инквизиторскую мантию и не станут копать глубже. А если станут... — он коснулся посоха, — у меня есть другие аргументы.

Они покинули архив до того, как первые лучи солнца окрасили крыши. Возвращаться в башню не стали — сразу направились к порту. Утренний туман стелился над рекой, скрывая очертания причалов и кораблей. Пахло рыбой, смолой и гниющими водорослями.

Элрик ждал их у лодки — коренастый мужчина с обветренным лицом и цепкими глазами, которые не упускали ни одной детали. Он кивнул Корвину, словно они расстались только вчера.

— Слепец. Давно не виделись.

— Элрик. — Корвин чуть улыбнулся. — Ты все еще должен мне за ту ночь у Восточных ворот.

— Поэтому я здесь. — Элрик взялся за весло. — Садитесь. Довезу до острова и обратно. Но внутрь не пойду — у меня смена через три часа.

Лодка скользнула по черной воде. Лира сидела на носу, вглядываясь в туман, а Корвин и Элрик негромко переговаривались у кормы. Старые знакомые, связанные не столько дружбой, сколько общими опасностями и взаимными услугами. Лира не вслушивалась — она смотрела на приближающийся остров.

Башня Молчания оказалась именно такой, какой она ее представляла: приземистое каменное здание с узкими окнами, забранными решетками, и единственной дверью, обитой железом. Ни флага, ни герба — только серый камень и ощущение безысходности.

— Красивое место, — мрачно пошутила Лира.

— Оно не для красоты построено, — отозвался Корвин. — Держись рядом и говори только то, что я скажу.

На причале их встретил стражник в засаленной кольчуге. Он лениво оглядел прибывших, но, увидев бумагу с печатью, вытянулся и кивнул.

— Инспекция? Нас не предупреждали.

— Внеплановая проверка, — сухо сказал Корвин, протягивая предписание. — У магистрата есть основания полагать, что в Башне нарушаются условия содержания. Ведите нас к старшему смотрителю.

Стражник хмыкнул, но спорить не стал. Он провел их через тяжелую дверь в длинный коридор, освещенный редкими факелами. Стены здесь были сырыми, с потолка капало, и где-то в глубине здания слышался монотонный гул — не то пение, не то стон.

Старший смотритель, толстый мужчина с красным лицом и маленькими свиными глазками, встретил их в каморке у входа. Он прочитал предписание, пожевал губами и кивнул.

— Проверка так проверка. Что именно вас интересует?

— У вас содержится человек по имени Эйрик Мартенс, — сказала Лира, не дожидаясь разрешения Корвина. — Мы хотим его видеть.

Смотритель нахмурился. — Мартенс... Это который буйный? Четырнадцатый год пошел, как он тут. Странный тип. Не говорит, только мычит. Иногда кричит по ночам. На магию не отвечает, боли не чувствует. Мы его в дальней камере держим, в смирительной рубахе, чтоб себя не покалечил.

— Он опасен? — спросил Корвин.

— Для себя — да. Для других — вряд ли. Сил у него мало, кормим скудно, хлебом и водой, чтобы не было сил буйствовать. — Смотритель пожал плечами. — Вам он все равно ничего не скажет. Мычит только, когда видит кого-то знакомого. Но сюда к нему никто не приходит.

— Знакомого? — переспросила Лира. — Он кого-то узнает?

— Было пару раз. Когда новый стражник заступал, Эйрик на него так уставился, что тот чуть в штаны не наложил. А потом отвернулся и затих. Может, примерещилось ему.

Лира переглянулась с Корвином. Тот едва заметно кивнул.

— Ведите, — сказала она.

Камера Эйрика находилась в конце узкого коридора, в самой старой части Башни. Дверь была обита железом, с маленьким зарешеченным окошком. Смотритель отпер замок и посторонился.

— Я подожду здесь. Если что — кричите. И не подходите близко, он хоть и в рубахе, но укусить может.

Лира первой вошла в камеру. Внутри было темно, только слабый свет проникал сквозь щель под потолком. На каменном полу, на куче соломы, сидел человек, привалившись спиной к стене. Он был затянут в грязную холщовую рубаху с длинными рукавами, связанными за спиной. Худой, неестественно бледный, с длинными спутанными волосами и бородой. Одежда висела на нем мешком. Но глаза — голубые, ледяные — смотрели прямо на вошедших, не мигая.

Лира заметила на ткани смирительной рубахи тусклые, почти выцветшие руны. Они слабо мерцали в темноте — магические путы, подавляющие силу узника.

— Это чтобы он не разнес камеру, — пояснил смотритель, заметив ее взгляд. — Без них он бы давно здесь все порушил.

Лира замерла на пороге. Что-то в этих глазах было знакомым — не цвет, не форма, а выражение. Так смотрит человек, который видит не тебя, а кого-то другого, стоящего за твоей спиной.

— Эйрик? — позвала она негромко.

Человек не ответил. Он просто смотрел. Лира сделала шаг вперед, и в этот момент Корвин, стоявший у двери, коснулся пальцами косяка.

— Он пустой, — тихо сказал Корвин. — Я чувствую. Как ты. Но в нем пустота другого рода. Она... глубже. Как будто кто-то выскреб все, что было внутри, а потом залил обратно что-то чужое.

Лира присела на корточки, стараясь не делать резких движений. Она пыталась разглядеть в этом изможденном лице того мальчишку, что играл с ней в прятки среди бочек. Но время и заточение стерли детские черты почти полностью. Только шрам на левой руке — белый, неровный, похожий на змею, — выглядывал из-под рукава смирительной рубахи.

— Ты помнишь меня? — спросила она тихо. — Лира. Дочь Томаса и Хельги. Мы жили в лачуге у восточной стены. Ты прибегал к нам играть.

В глазах Эйрика что-то дрогнуло. Не свет, не тень — скорее рябь, как на воде от брошенного камня. Его дыхание участилось, ноздри раздулись. При имени Томаса он впервые за долгое время попытался сфокусировать взгляд — не на стенах, не на пустоте перед собой, а на лице Лиры. Это было усилие, почти физическое, как будто он поднимал непомерную тяжесть.

— Он узнал тебя, — прошептал Корвин. — Я чувствую. В нем поднимается что-то... давно забытое.

Лира не отводила взгляда. Эйрик смотрел на нее во все глаза, и в этих глазах плескалась буря — не безумие, а отчаяние. Он открыл рот, и из горла вырвалось сиплое: «М-м-мых...»

— Ты хочешь что-то сказать? — Лира подалась вперед. — Ты помнишь ту ночь?

Эйрик закивал — резко, судорожно. Его тело напряглось, на лбу выступили капли пота. Он снова попытался заговорить, но вместо слов выходило только мычание, громкое, надрывное, переходящее в хрип. Он дергал головой, словно пытаясь вытряхнуть из себя слова, которые застряли где-то глубоко внутри.

— Тише, тише, — сказала Лира, протягивая руку. — Не надо...

Но Эйрик уже не слышал. Его глаза расширились, зрачки заметались по сторонам, как у загнанного зверя. Он начал раскачиваться вперед-назад, ударяясь затылком о каменную стену — раз, другой, третий. Из горла вырывалось уже не мычание, а вой — высокий, пронзительный, полный такой боли, что у Лиры заледенела спина.

Корвин шагнул вперед, выставив посох. — Он теряет контроль. Нам нужно уходить.

В этот момент Эйрик рванулся с такой силой, что ткань смирительной рубахи затрещала. Он упал на бок, извиваясь, и начал рвать на себе волосы — грязные, спутанные пряди оставались в его скрюченных пальцах. Вой перешел в крик — бессвязный, животный, эхом разносящийся по каменным коридорам.

Дверь распахнулась. В камеру влетел смотритель с двумя стражниками.

— А ну стоять! — рявкнул он, отталкивая Лиру в сторону. — Отошли от него!

Стражники навалились на Эйрика, прижимая его к полу. Один схватил за голову, второй — за ноги. Смотритель достал из кармана маленький флакон с мутной жидкостью, зубами выдернул пробку и влил содержимое в рот бьющемуся в конвульсиях узнику. Эйрик захрипел, дернулся в последний раз и обмяк.

— Что вы ему дали? — спросила Лира, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Успокоительное, — буркнул смотритель, вытирая пот со лба. — Настойка мандрагоры и опия. Он у нас буйный, я же говорил. А вы его разбередили.

— Мы только спросили, помнит ли он...

— Неважно, что вы спросили! — перебил смотритель. — Он на все так реагирует. На лица, на голоса, на запахи. Чует что-то, чего мы не чуем. А потом — припадок. В прошлый раз он себе язык чуть не откусил, еле спасли.

Лира посмотрела на обмякшее тело Эйрика. Стражники уже поднимали его, чтобы перетащить на солому. Лицо узника было бледным, веки подрагивали, но дыхание выровнялось. Из уголка рта стекала струйка слюны, смешанная с кровью — кажется, он все-таки прикусил губу.

— Уходите, — сказал смотритель, поворачиваясь к Лире и Корвину. — Проверка окончена. Отчет напишете, если хотите, но больше я вас к нему не пущу. Хватит с него потрясений.

Корвин взял Лиру за локоть. — Идем.

Она позволила увести себя. В коридоре было темно, и факелы чадили, отбрасывая на стены пляшущие тени. Лира шла молча, сжимая в кармане папку с протоколом, и перед глазами у нее стояло лицо Эйрика — искаженное, перекошенное, но в то же время... узнающее. Он узнал ее. Он хотел что-то сказать. И не смог.

Когда они вышли на причал и сели в лодку, Корвин нарушил молчание.

— Ты заметила?

— Что?

— Он реагировал не на тебя. Вернее, не только на тебя. Когда ты назвала имя Томаса, его пустота... всколыхнулась. Я почувствовал это через камень. — Корвин повернул голову к Лире. — Он знает, кто твой отец. И это знание причиняет ему боль.

— Мой отец мертв, — сказала Лира, но голос ее прозвучал неуверенно.

— Возможно. Но Эйрик думает иначе. Или знает иначе.

Лира смотрела на удаляющуюся Башню Молчания. Серые стены, узкие окна, железная дверь. Где-то там, в глубине, лежал человек, который был свидетелем убийства ее семьи. Человек, который не мог говорить, но который помнил все. И его память была заперта крепче, чем двери этой Башни.

— Мы вернемся, — сказала она.

— Не сейчас. — Корвин покачал головой. — Сейчас ему нужен покой. А нам — информация. Нужно найти Арвида Берга, мага, который допрашивал Эйрика. Если кто и знает, что скрывается в его молчании, так это он.

Лира кивнула. Вода плескалась о борта лодки, весла мерно скрипели в уключинах. Реброс приближался — серый, шумный, живой. Но Лира не чувствовала облегчения. Пустота внутри нее гудела, как колокол, в который ударили один раз и оставили звенеть.

Глава 4. Голуби старого мага

Арвид Берг жил в предместье, которое даже нищие называли «краем света». Туда вела разбитая дорога, петлявшая между заброшенными огородами и покосившимися заборами. Пахло прелой листвой, дымом из печных труб и чем-то кислым — не то квашеной капустой, не то старыми тряпками. Лира шла впереди, выбирая путь посуше, Корвин — за ней, положив руку ей на плечо.

— Далеко еще? — спросил он.

— Вижу голубятню, — ответила Лира. — Значит, пришли.

Дом Арвида Берга оказался приземистым, вросшим в землю строением с просевшей крышей и ставнями, выкрашенными когда-то синим, а теперь облупившимися до серого дерева. Над крышей возвышалась голубятня — добротная, свежепокрашенная, с аккуратными летками. Птицы ворковали, перебирая перья, и их мягкое курлыканье было единственным живым звуком в этом унылом месте.

Лира постучала. Дверь открылась не сразу — сначала за ней послышались шаркающие шаги, потом долгий кашель, и только потом щелкнул засов.

На пороге стоял старик. Очень старый — с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, и редкими седыми волосами, зачесанными назад. Одет он был в выцветшую мантию мага, штопаную-перештопаную, но чистую. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, как вода в мелком ручье, и смотрели они с тем особым прищуром, который бывает у людей, привыкших разглядывать далекие предметы.

— Кого принесло в такую рань? — проскрипел старик, щурясь на утреннее солнце.

— Арвид Берг? — спросил Корвин, делая шаг вперед. — Это я, Корвин. Корвин Слепец.

Старик замер. Его прозрачные глаза расширились, а потом он усмехнулся — беззубо, но довольно живо.

— Корвин? Слепец? — Он покачал головой. — Надо же. А я думал, тебя давно черви съели.

— Они пытались, но я оказался невкусным.

Берг рассмеялся — сухим, дребезжащим смехом, который тут же перешел в кашель. Он посторонился.

— Заходи. И девчонку свою веди. Пустая? Чую, магией от нее не пахнет. Совсем не пахнет.

Лира перешагнула порог. Внутри дом оказался неожиданно уютным: чисто выметенный пол, пучки сухих трав под потолком, маленькая печка, у которой дремал рыжий кот. Пахло сушеной мятой, воском и старостью — не затхлой, а какой-то умиротворенной, словно само время здесь замедлило ход.

Берг указал на лавку у стены. — Садитесь. Сейчас чай поставлю. Голубиный помет, правда, кругом, но вы уж простите — других собеседников у меня нет.

Он засуетился у печки, гремя чайником. Лира села, оглядываясь. На стенах висели старые гравюры с изображением птиц, полки были заставлены книгами в потертых переплетах, а в углу стоял массивный сундук, обитый железными полосами. На сундуке лежала стопка пергаментов, придавленная голубиным чучелом.

— Ты все еще держишь голубей, — заметил Корвин, устраиваясь на лавке и кладя посох на колени.

— А что мне еще делать? — Берг разлил кипяток по глиняным кружкам, бросил в каждую по щепотке трав. — Магией я уже не занимаюсь. Эхо не слышу — глуховат стал. А голуби... они молчат. Это мне и нравится.

Он протянул кружку Лире, потом Корвину. Лира взяла, вдохнула запах — мята, мелисса, что-то еще, сладковатое.

— Ты ведь не просто так пришел, — сказал Берг, садясь на табурет напротив. — Слепец никогда не ходит в гости без дела. Что тебе нужно?

Корвин отпил глоток, помолчал, потом ответил:

— Четырнадцать лет назад ты допрашивал мальчика. Эйрика Мартенса. Свидетеля убийства в восточном квартале.

Берг замер с кружкой у губ. Его прозрачные глаза на мгновение затуманились — он явно рылся в памяти, перебирая старые дела.

— Эйрик... — прошептал он наконец. — Да. Помню. Тощий такой, с голубыми глазами и шрамом на руке. Он не говорил. Вообще. Я бился с ним три дня, но не вытянул ни слова. Только мычание.

— Но ты классифицировал его как опасного, — сказала Лира. — И его отправили в Башню Молчания.

Берг перевел взгляд на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Ты та самая девочка? — спросил он тихо. — Дочь Томаса?

— Да.

Старик откинулся на спинку табурета, и его лицо стало серьезным.

— Тогда понятно, зачем вы пришли. — Он вздохнул. — Я помню то дело. Не потому, что оно было громким — таких убийств в Ребросе каждый месяц по дюжине. А потому, что оно было... странным. Очень странным.

— Чем именно? — спросил Корвин.

Берг помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, словно читая старый, полустертый текст.

— Когда меня вызвали на место преступления, трупы уже убрали. Но я снял Эхо с тел в морге и с башмачка, который нашли на месте. Насильственная смерть оставляет очень устойчивый след. — Он посмотрел на Корвина. — И знаешь, что я увидел? Пустоту. Не ту, что бывает, когда кто-то стирает следы. А настоящую, глубокую бездну, как будто в этом месте сама реальность дала трещину. Я работал с Эхом тридцать лет, но такого не видел никогда.

— Пустота, — повторила Лира. — Как у меня.

— Да. — Берг кивнул. — Только сильнее. Гораздо сильнее. Как будто в той лачуге кто-то умер не один раз, а много. Или... — он замялся, — или кто-то умер и вернулся.

— Мальчик? — спросил Корвин.

— Мальчик — да. Но не так, как ты думаешь. — Берг отставил кружку и потер переносицу. — Я проверил Эхо самого Эйрика. Он был пустым, это я определил сразу. Но его отсутствие магии было... свежим. Как будто он умер совсем недавно. За день или два до допроса.

Лира переглянулась с Корвином. Тот едва заметно кивнул.

— Но в лачуге он выжил? — спросила она. — Я слышала, как он убегал. Убийца не погнался за ним.

— Не погнался, — согласился Берг. — Но это не значит, что он его не достал. Когда мальчик выскочил за дверь, убийца выпустил ему вдогонку короткий разряд пустоты. Не для того, чтобы убить на месте, — скорее рефлекс, как прихлопнуть назойливое насекомое. Эйрик добежал до конца переулка, а потом... его сердце остановилось. Я видел это в Эхо. Он умер за порогом, в грязи, один. А через несколько часов воскрес — так же, как и ты. Только в отличие от тебя, он не смог с этим справиться. Его разум... сломался. Поэтому он и молчит до сих пор.

Корвин помолчал, перебирая чётки. Потом спросил — без нажима, почти мягко:

— Ты тридцать лет служил в Инквизиции. Маги Эха редко задерживаются так надолго. Что тебя там держало?

Берг долго не отвечал. Его веки едва заметно дрогнули. Он посмотрел в окно, на голубятню, где ворковали птицы, и заговорил глухо, словно слова приходилось вытягивать из-под завалов памяти:

— У меня был сын. Он родился пустым. Не как вы, — он перевёл взгляд на Лиру, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю, незаживающую боль. — Он не умирал. Просто появился на свет с дырой там, где должна быть душа. Я думал, что смогу исцелить его. Думал, что пустота — это болезнь, которую можно вылечить магией Эха. Ради этого и пошёл в Инквизицию. Искал способ заполнить бездну.

Лира не отвела взгляда. Спросила тихо:

— И что случилось?

— Я потерпел неудачу. — Берг поставил кружку на стол, и фарфор звякнул о дерево. — Мои попытки «вылечить» его только сделали хуже. Гораздо хуже. В итоге я потерял его. — Он отвернулся к окну, и его силуэт на фоне серого неба стал вдруг очень старым и очень одиноким. — Теперь у меня только голуби. Они молчат, и это... милосерднее.

Повисла тишина. Лира почувствовала, как пустота внутри неё отозвалась на эти слова — не холодом, а тупой, отражённой болью. Корвин не стал задавать новых вопросов. Он уже понял: всё, что старик знал о пустоте, было оплачено ценой, которую не пожелаешь никому.

— Ты упомянул, что бездна в лачуге была сильнее, чем у мальчика, — сказал Корвин. — Что это значит?

Пальцы старика нервно потеребили край мантии.

— В той лачуге было три источника... холода, — сказал он, наконец. — Мальчик. Девочка — то есть ты, — он кивнул на Лиру. — И... кто-то третий. Взрослый. Его след был самым мощным. Он накрывал все, как тень от горы.

— Взрослый? — Лира подалась вперед. — Вы знаете, кто это был?

— Твой отец. — Берг посмотрел ей прямо в глаза. — Томас. Не убийца — убийца был другой, его Эхо было холодным, но не таким... глубоким. Третий источник — это предсмертный выброс силы Томаса. Он был Переписанным, и когда он понял, что погибает, его сила на мгновение выплеснулась вся, без остатка. Он пытался защитить тебя. И у него получилось — ты выжила. Но этот выброс был такой мощи, что я до сих пор, спустя четырнадцать лет, чувствую его отголоски.

Лира опустила глаза. Значит, отец не просто погиб, защищая ее, — он вложил в этот миг все, что у него было. Всю свою силу. И эта сила стала ее щитом.

— А убийца? — спросил Корвин. — Ты видел его лицо в Эхо?

Берг отвел взгляд. Его пальцы, державшие кружку, дрогнули.

— Нет. Эхо не показало лица. Только тень. Высокий мужчина в плаще. И почему то особо было заметно Эхо где-то внизу, на уровне сапог. Больше я ничего не смог разобрать. Слишком много пустоты было в том месте. Слишком много холода.

Лира сжала кулаки. Сапоги. Снова только сапоги. Улика, которую она помнила четырнадцать лет и которая по-прежнему не давала ответа на главный вопрос.

— Но ты знаешь больше, чем сказал нам, — медленно произнес Корвин. — Я чувствую это по твоему голосу.

Берг долго молчал, прежде чем ответить. Его лицо осунулось, плечи опустились, словно на них легла невидимая тяжесть.

— Это дело закрыли слишком быстро, — сказал он, наконец. — Мне приказали подписать протокол, в котором Томас был назван убийцей собственной семьи. Я подчинился, но в ту же ночь составил другую докладную — для себя, — в которой описал истинную картину. Три пустых. Переписанный. Вмешательство Круга Безмолвия. Я спрятал ее в архиве Инквизиции. Если вы ее найдете, возможно, она прольет свет на то, что случилось. Но большего я вам не скажу. Не потому, что не хочу. А потому, что не могу. Есть вещи, о которых даже говорить опасно. Люди, которые стоят за этим, не прощают болтливости.

— Ты боишься, — сказала Лира.

— Да. — Берг усмехнулся, но невесело. — И тебе советую. Если ты продолжишь копать, те, кто убил твою семью, придут за тобой. Они уже знают, что ты жива.

— Они уже пришли. — Лира поднялась. — Наши имена оставляют на трупах. Спасибо за чай и за правду. Остальное мы найдем сами.

Она повернулась к двери. Корвин последовал за ней, но на пороге остановился.

— Ты знаешь, где искать Гельмута? — спросил он.

— Монастырь Святой Тишины, — ответил Берг. — Он приходит туда раз в месяц. Проверяет, не потревожил ли кто старое гнездо. Но будьте осторожны — если он узнает, что вы подобрались так близко, он сбежит. Или сделает так, чтобы вы исчезли.

Они вышли в серый день. Дождь прекратился, но небо оставалось тяжелым, как старая простыня. Лира шла быстро, сжимая в кармане башмачок Эйрика. Корвин молчал, но она чувствовала — он хочет что-то сказать. И она знала, что именно.

— Ты знал, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос был ровным, но Корвин слышал в нем лед. — С самого начала, когда коснулся тела Гуннара. Ты почувствовал его. Молчаливого Брата. Ты знал, что за этим стоит ОН.

Корвин не ответил. Только четки в его руке замерли.

— Когда Берг говорил о холоде, о пустоте, о том, что убийца — Переписанный... твое лицо не дрогнуло. Ты уже все это знал. — Она остановилась и повернулась к нему. — Ты знал о Брате. Знал, что дело моей семьи связано с ним. И молчал. Восемь лет молчал.

— Я подозревал, — сказал Корвин глухо. — Не знал наверняка. Когда я взял тебя к себе, я начал собирать информацию о той ночи. Нашел старые отчеты, поговорил с людьми. Все указывало на Брата. Но... я не был уверен.

— Почему ты мне не сказал?

— Потому что боялся за тебя. — Корвин повернул голову к ней, хотя видеть не мог. — Если бы ты узнала о Брате слишком рано, ты бы бросилась мстить и погибла. А я... я не мог этого допустить.

Лира долго молчала. Дождь снова начал накрапывать, капли барабанили по ее капюшону. Наконец она заговорила, и каждое слово было как удар ножа:

— Ты скрыл от меня правду. Снова. Сначала ты скрыл, что знал о Вальдемаре. Теперь — что знал о Брате. Что еще ты скрываешь, Корвин?

Он молчал.

— Я не знаю, что я чувствую, — продолжала она. — Пустота глушит все. Но где-то там, под ней, есть уголек. И он говорит мне, что я не могу доверять тому, кто лжет. Даже если ложь — ради моего блага. — Она шагнула ближе. — Если ты еще раз скроешь от меня правду, я уйду. И ты больше никогда меня не найдешь.