Осязание теней

Евгений Доренский

Осязание теней

Пролог

Девочка не плакала. Слезы кончились еще тогда, когда отец заслонил ее своим телом, и деревянная дверь лачуги разлетелась в щепу. Одна из щепок, длинная и острая, вонзилась ей в живот, когда она заползала под кровать, – но боль пришла позже. Сейчас под кроватью было темно и пахло кровью – своей и чужой, перемешанной с пылью и соломой. Лира зажимала ладонью глубокую рану на животе и считала удары своего сердца. Раз, два, три. Мать упала у порога, растянувшись ничком, и больше не двигалась. Младший брат, трехлетний Йен, всхлипнул один раз – коротко, как надломленная ветка, – и смолк навсегда.

Она видела только сапоги. Грязные, в запекшейся грязи, с тяжелыми подковами на каблуках. Левый был с изъяном – железная пластина криво прибита, один гвоздь торчал наружу, другой ушел вглубь, пробив кожу. Когда убийца повернулся, сапог скрипнул – металл о металл, сухой и мерзкий звук, похожий на визг мышеловки.

– Тут еще один, – сказал кто-то с порога. Голос был чужим, равнодушным. – Мелкий.

– Не трогай, – ответил тот, в сапогах. – Пусть подыхает сама.

В этот момент скрипнула половица в углу – там, где стоял соседский мальчишка Эйрик. Он прибежал к ним играть еще засветло, да так и остался. Лира услышала, как он всхлипнул – тихо, испуганно. Сапоги развернулись в его сторону. Лира хотела закричать: «Беги!», но из горла вырвался только сип. Она услышала торопливый топот маленьких ног, хлопок двери в задней стене – и тишину. Убийца не стал его преследовать – хмыкнул разочарованно и пробормотал что-то себе под нос.

А потом раздался голос отца. Громкий, отчаянный, каким он никогда не говорил при жизни: «Я иду!»

Что-то с грохотом упало на стол, покатилось – медная сковорода, гордость матери. Убийца резко развернулся, сапоги скрипнули опять, и все его внимание переключилось туда, где у задней стены стоял Томас. Лира не видела отца – только слышала его дыхание, тяжелое и прерывистое, – но поняла: он отвлек убийцу на себя. Дал Эйрику уйти. Дал ей – еще несколько мгновений.

Они ушли так же внезапно, как пришли. Дверь осталась висеть на одной петле, сквозь щель пробивался серый предрассветный свет. Лира лежала под кроватью, пока солнце не поднялось выше крыш, пока не заорали петухи, пока соседка не зашла проведать – и не закричала, увидев бойню.

Лира ничего не помнила потом. Как ее вытащили, как несли к лекарю, как тот покачал головой и сказал: «Безнадежна». Как ее бросили в канаву у городской стены – туда свозили трупы бедняков, чтобы сжечь за городом. Она лежала среди мертвых двое суток. На рассвете третьего дня она открыла глаза.

В зрачках не было отражения.

Солнце вставало над Ребросом, но его свет проходил сквозь нее, как сквозь тонкое стекло. Мир стал плоским, чужим, ненастоящим. Лира поднялась, шатаясь, и побрела к городу. За воротами стражник перекрестился, увидев ее лицо – живое, но пустое, как колодец без дна.

Она не знала тогда, что стала первой в мире «Украденной у смерти». Не знала, что магия отныне будет скользить по ней, не оставляя следов, словно вода по маслу. Не знала, что через восемь лет ее встретит слепой инквизитор, который почувствует в ней то, чего не чувствовал никто.

Она знала только одно: убийца носит левый сапог с изъяном.

Глава 1. Глашатай нем

Корвин Слепец сидел в своей башне и перебирал костяные четки. Позвонок за позвонком — ритм, который заменял ему молитву. Бога он не помнил, да и не верил ни в какого «Отче», кроме того, что сам себе выдумал. Просто щелчок пальцев успокаивал. Приводил мир в порядок. Делал его чуть более послушным.

Башня стояла на границе Старого и Нового города — кусок ничейной земли, который городские власти предпочитали не замечать. Корвину это нравилось. Когда тебя не замечают, можно работать спокойно.

В комнате пахло воском, старой кожей и тем особым запахом, который оставляют вещи, пережившие своих хозяев. На стенах висели карты, исчерканные красными линиями, портреты преступников (некоторых Корвин изловил лично, других — нет) и один-единственный герб: слепой глаз в перекрестье мечей. Девиз под ним вырезал прежний хозяин башни: «Тьма не слепа, слепы те, кто боится смотреть».

Корвин не боялся. Он вообще ничего не боялся уже десять лет — с тех пор как перестал видеть.

Щелк-щелк-щелк.

Шаги на лестнице он услышал за минуту до того, как в дверь заколотили. Поступь тяжелая, неровная — человек бежал, сбивая дыхание. Один, без сопровождения. Металл звякает о камень — при оружии. Кираса? Нет, звук глубже, скорее кольчуга.

Стражник.

— Входи, — сказал Корвин, не поворачивая головы.

Дверь распахнулась. Ворвавшийся стражник — Корвин узнал его по запаху: дешевый табак, пот, вчерашнее пиво — замер на пороге, хватая ртом воздух.

— Господин инквизитор... там... на Немом рынке... Гуннар...

— Мертв, — закончил Корвин.

Стражник сглотнул. — Откуда вы...

— Ты бы не прибежал ко мне в седьмом часу утра с таким лицом, если бы нашли кошелек с медяками. Гуннар — городской глашатай, его голос слышен на всех перекрестках. Если он мертв, это не просто убийство. Это послание.

Корвин отложил четки и поднялся. Мысль мелькнула привычно: Элрик, сержант с причала, тоже был бы здесь, если бы не его вахта. Он всегда знал, когда нужна помощь. Но сейчас не время для пустых ожиданий.

— Жди внизу. Я возьму Лиру.

— Но господин инквизитор, капитан приказал...

— Капитан, — мягко перебил Корвин, — приказал бы мне, если бы знал, что я вообще существую. Я существую. Жди.

Стражник вышел, бормоча что-то под нос. Корвин нащупал на стене крюк, снял плащ — грубую черную шерсть, непромокаемую, с глубоким капюшоном. Накинул на плечи. Потом повернулся в угол комнаты, где всегда сидела Лира.

— Ты все слышала.

Утверждение, не вопрос. Лира никогда не задавала вопросов, на которые знала ответ.

— Гуннар, — сказала она. Голос низкий, чуть хриплый — не курила, просто такой от природы. — Каждое утро выходил на Рыночную площадь в шесть. Бил в барабан, кричал: «Указ герцога! Цены на зерно снижены! Чума в южных кварталах! Беженцам регистрироваться у магистрата!» Никто его не боялся. Его любили.

— Значит, убийца хотел, чтобы испугались другие, — сказал Корвин. — Идем.

Они спустились по узкой винтовой лестнице. Корвин впереди, левая рука скользит по стене, правая сжимает посох — черное дерево, внутри свинец. Лира шла сзади, ступая бесшумно, как кошка. Восемь лет она была его глазами, и за это время он ни разу не споткнулся на этой лестнице. Не потому, что запомнил ступени — просто Лира всегда говорила: «Через три ступени поворот», «Слева стена, справа перила», «Осторожно, порог».

Сейчас она молчала. Значит, все в порядке.

---

Немой рынок получил свое название полвека назад, когда здесь торговали гробовщики и мастера надгробных плит. Потом рынок сместился к югу, к причалам, а площадь осталась — пустая, вымощенная серым камнем, с фонтаном в центре, из которого давно не текла вода.

Гуннара нашли у фонтана.

Он сидел, прислонившись спиной к высохшей чаше, раскинув руки в стороны. Поза, которую труп принимает не сразу — только через несколько часов после смерти, когда окоченение спадает. Значит, убийца либо знал об этом, либо ему было все равно.

— Дайте пройти, — сказал Корвин стражникам, сгрудившимся вокруг.

Те расступились неохотно. Инквизитора в Ребросе не любили, но боялись — и этого хватало.

Лира описала картину быстро, без лишних эмоций:

— Рот залит воском. Глаза выжжены — не вырезаны, выжжены. Кожа вокруг глазниц обуглена, но веки целы. Одежда в порядке, кошелек на месте. В кармане — медяк и ключ. Маленький, похож на шкатулочный. И еще... — она наклонилась ниже, — на тыльной стороне ладони, под слоем сажи — слабый след. Похоже на букву. «Л».

Корвин замер. — «Л»?

— Да. Выведена чем-то острым, возможно, ногтем. Сам Гуннар написать не мог — пальцы уже окоченели. Это сделал убийца.

— Или жертва, в последний момент, — задумчиво произнес Корвин. — Веди меня к телу.

Лира взяла его за локоть. Три шага вперед, остановка. Корвин опустился на колени, протянул руку. Пальцы коснулись холодной кожи, воска, спекшейся крови. Он закрыл глаза, хотя в этом не было нужды — тьма и так была везде.

Дар отозвался резко, как удар тока. Тени прошлого нахлынули потоком: страх Гуннара, его последний вдох, слово «Тишина», застывшее в воске. А за этим — чужое присутствие. Холодное, расчетливое, почти родное.

Корвин отдернул руку.

— Что? — спросила Лира.

— Убийца... — Корвин вытер пальцы о плащ. — Он не чужой. Он знал Гуннара. Более того, он знал тебя.

Лира нахмурилась. — Меня? Откуда?

— Буква «Л». Это не просто инициал. Это послание. Кто-то хочет, чтобы ты вспомнила то, что забыла.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Воспоминания о той ночи под кроватью всегда были яркими, но сейчас, под взглядом слепого инквизитора, в них появилась трещина. Она помнила сапоги. Помнила кровь. Но лица... лица убийцы она не помнила. Только глаза — голубые, ледяные. И чей-то силуэт в углу, который она всегда считала игрой теней.

— Идем, — сказал Корвин, поднимаясь. — Запах старого пергамента ведет в Гильдию летописцев. По дороге расскажешь мне еще раз о той ночи. В подробностях. Возможно, ты упустила что-то важное.

Глава 2. Архив Лжи.

Улица Писцов встретила их запахом сырости и старых чернил. Дождь, моросивший с утра, превратил брусчатку в скользкое зеркало, в котором отражались серые фасады домов. Они миновали Рыбный рынок, где еще пахло солью и йодом — значит, до архивов оставалось два квартала. Корвин шел медленно, ведя посохом по стене, а Лира — на полшага впереди, сканируя переулок взглядом. С тех пор как они покинули Немой рынок, она не проронила ни слова.

— О чем молчишь? — спросил Корвин, не поворачивая головы.

— О букве. «Л». — Лира перешагнула через лужу, в которой плавали ошметки сгнившей соломы. — Почему убийца оставил ее на теле Гуннара? Если это послание мне, то зачем убивать глашатая? Он не был связан со мной.

— Гуннар был голосом города. — Корвин постучал посохом по углу дома, проверяя поворот. — Возможно, он что-то знал. Или что-то слышал. Глашатаи часто слышат больше, чем говорят.

— Или он был свидетелем.

Корвин остановился. Капли дождя забарабанили по капюшону его плаща. — Свидетелем чего?

— Той ночи. — Лира сжала кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Холод металла, но не боль. Пустота глушила боль. — Мне было шесть. Я лежала под кроватью. Я не могла видеть всего. Но если в лачуге был кто-то еще кто-то, кого я не помню

— Например?

Она замялась. Имя вертелось на языке, но она не решалась его произнести. Эйрик. Соседский мальчишка, сын кожевника, с вечно перемазанными черникой пальцами и смехом, похожим на треск сороки. Он часто играл с ней в прятки среди бочек во дворе. Она помнила его всхлип в ту ночь, а потом топот убегающих ног. Значит, он выжил. Но где он теперь?

— Эйрик, — сказала она наконец. — Соседский мальчик. Я слышала, как он убежал.

Корвин кивнул, но ничего не сказал. Он уже чувствовал — не пальцами, а тем шестым чутьем, которое заменяло слепым зрение, — что это имя еще всплывет. И возможно, очень скоро.

---

Гильдия летописцев находилась в трехэтажном здании из серого камня с узкими окнами-бойницами. Когда-то здесь была купеческая контора, и стены еще хранили запах пряностей и воска для печатей. Теперь же пахло только пылью, старым пергаментом и — едва уловимо — чем-то сладковатым, как ладан на похоронах.

Дверь была приоткрыта. Лира потянула носом и тут же сморщилась.

— Кровь. Свежая. И воск.

— Эйнар, — выдохнул Корвин. — Мы опоздали.

Они вошли. В прихожей было темно, только масляная лампа на столе бросала дрожащий круг света, в котором танцевали пылинки. За столом, уронив голову на груду пергаментов, сидел старик. Руки его были вытянуты вперед, пальцы сломаны в нескольких местах — методично, сустав за суставом. Из открытого рта торчал обрубок языка — черный, спекшийся. В воздухе стоял тяжелый запах горелого мяса и воска.

Лира замерла на пороге. Она видела много смертей за восемь лет рядом с Корвином, но эта эта была другой. В ней чувствовалась не ярость, не месть, а холодная, расчетливая жестокость человека, который делает свою работу и не испытывает при этом ничего.

— Не описывай, — тихо сказал Корвин. — Я чувствую.

Он прошел вперед, ведя посохом по полу, пока не уперся в край стола. Пальцы его скользнули по столешнице, нащупали чернильницу, разбросанные перья, край пергамента. Затем он коснулся руки мертвеца — и замер.

— Что? — спросила Лира.

— Он умер не сразу. — Корвин говорил медленно, словно читая невидимый текст. — Ему сломали пальцы, потом вырвали язык, потом выжгли глаза. В таком порядке. Он был в сознании до последнего.

— Зачем? Зачем мучить старика?

— Не мучить. Стирать. — Корвин убрал руку. — Пальцы — чтобы не писал. Язык — чтобы не говорил. Глаза — чтобы не видел. Кто-то хотел, чтобы Эйнар унес свои знания в могилу.

Лира обошла тело, стараясь не смотреть на изуродованное лицо хрониста. Взгляд ее упал на разбросанные бумаги. Среди счетов, копий указов и черновиков летописей выделялся один лист — чистый, если не считать единственной буквы, выведенной в центре.

— «Л», — прочитала она вслух.

— Снова. — Корвин провел пальцами по столу, по краю чернильницы, по сломанным пальцам Эйнара. — Он не просто оставляет послания. Он ведет тебя куда-то.

— К чему?

— К тому, что ты забыла.

Лира отодвинула стул и села. Ноги вдруг стали ватными. В висках застучало — не боль, а давление, словно сама пустота внутри нее пыталась вытолкнуть наружу что-то запретное. Она закрыла глаза, пытаясь выудить из памяти хоть что-то о той ночи, кроме сапог и запаха крови. Лицо матери. Лицо брата. Лицо отца. Отец Она видела его каждый день в течение шести лет, но сейчас, когда пыталась представить его черты, перед глазами вставала только пустота. Как будто кто-то вырезал его образ из ее памяти.

— Здесь есть еще кое-что, — сказала она, заметив край кожаной папки, торчащий из-под тела Эйнара.

Она осторожно вытянула папку. Старая кожа, выцветший герб Гильдии — раскрытая книга и перо, — и надпись выцветшими золотыми буквами: «Архив. Дела закрытые. 1289–1301 гг.».

— Какой год? — спросил Корвин.

— 1294-й. — Лира открыла папку. Внутри лежали несколько листов, исписанных убористым, но аккуратным почерком. Она пробежала глазами по первому и почувствовала, как пустота внутри сжимается в тугой комок. — Это это про мою семью.

Корвин подошел ближе и встал за ее спиной. — Читай.

— «Дело 47. Убийство в восточном квартале, лачуга за бойней. Жертвы: Хельга, 28 лет, прачка; Йен, 3 года. Подозреваемый: Томас, 32 года, муж и отец, работник бойни. Мотив: долги, связь с ростовщиками, возможная сделка с преступным элементом. Статус: Томас мертв (тело не найдено, показания свидетеля). Дочь, Лира, 6 лет, скончалась от ран в канаве у городской стены. Дело закрыто за отсутствием обвиняемого. Примечание: единственный свидетель — несовершеннолетний Э. М., 9 лет, допрошен магом Эха, показания прилагаются». — Лира замолчала. Буквы поплыли перед глазами. — Они считали, что отец убил нас. А Эйрику было девять. Он был старше, но все время играл с малышами. Мать говорила, он немного отставал в развитии.

— А что помнишь ты?

— Что он заслонил меня собой. Что дверь разлетелась, и он упал. — Она сжала папку так, что костяшки побелели. — Я не помню, чтобы он держал нож. Я не помню его лица.

— Память пустых ненадежна. — Корвин положил руку ей на плечо. Ладонь была теплой и тяжелой. — Особенно если она связана с моментом смерти. Ты могла стереть самое страшное, чтобы выжить. Не сознательно. Инстинктивно.

— Самое страшное — что мой отец убил мою мать и брата? — Лира вскочила, сбросив его руку. Стул с грохотом опрокинулся. — Это ложь. Архивная ложь.

— Возможно. — Корвин не стал спорить. Он знал, что сейчас ее не переубедить. — Но чтобы доказать это, нам нужно найти того, кто видел все своими глазами. Эйрика. Если он выжил в ту ночь, он — единственный свидетель.

Лира замерла. Имя, которое она боялась произнести, теперь висело в воздухе.

— «Э. М.» в деле. Эйрик М.? — Корвин задумался. — Если его допрашивал маг Эха, значит, его показания где-то хранятся.

Лира снова склонилась над папкой. Пролистала несколько страниц с финансовыми отчетами и списками имущества, пока не наткнулась на сложенный вдвое лист, скрепленный сургучной печатью с гербом Инквизиции. Она сломала печать и развернула бумагу.

— «Показания свидетеля Эйрика Мартенса, 9 лет, допрошенного магом Эха второго ранга Арвидом Бергом», — прочитала она вслух. — «Свидетель утверждает, что видел, как подозреваемый Томас нанес ножевые ранения жене Хельге и сыну Йену. После этого Томас попытался убить дочь Лиру, но был остановлен неизвестным лицом, проникшим в лачугу через заднюю дверь. Завязалась борьба, в ходе которой Томас получил смертельное ранение и упал. Неизвестный скрылся. Свидетель утверждает, что не видел лица неизвестного, но запомнил его обувь — сапоги с металлическими подковами, левый с изъяном». — Лира подняла глаза на Корвина. — Это он. Тот, кого я ищу.

— Неизвестный, — медленно повторил Корвин. — Не твой отец. Твой отец был убийцей, но не тем, кого ты запомнила. Тот, в сапогах, убил твоего отца.

— И оставил меня умирать. — Лира скомкала бумагу, но тут же опомнилась и расправила ее. — Почему? Зачем кому-то убивать моего отца и оставлять меня в живых?

— Возможно, он не знал, что ты выжила. Или — Корвин замолчал, обдумывая следующую мысль. — Или он хотел, чтобы ты выжила. Чтобы ты помнила сапоги. Чтобы ты искала его. Буква «Л» — это приглашение. Убийца хочет, чтобы ты вспомнила. А Эйрик — ключ к твоей памяти. Если он еще жив, то находится в большой опасности.

Лира сунула папку под мышку и направилась к выходу. У двери она обернулась и посмотрела на мертвого Эйнара. Старик так и сидел, уронив голову на пергаменты, словно уснул за работой. Только воск на губах и пустые глазницы напоминали, что этот сон вечен.

— Он знал, — сказала она. — Хронист знал правду о моей семье. И за это ему вырвали язык.

— Или он знал что-то еще. — Корвин поравнялся с ней. — Что-то, что убийца не хотел выпускать наружу. Например, где сейчас находится Эйрик.

— В деле не сказано.

— Значит, спросим у тех, кто может знать. Уличные сироты, нищие, содержатели приютов. Мальчик, переживший резню и допрошенный Инквизицией, не мог просто исчезнуть.

Они вышли на улицу. Дождь перестал, но небо оставалось серым, как старая простыня. Солнце уже клонилось к закату, и тени домов становились длиннее, словно пытались дотянуться до беглецов. Лира шла быстро, почти бежала, но в голове ее крутилось одно и то же: лицо отца, которое она не могла вспомнить; лицо неизвестного в сапогах, которое она никогда не видела; и голос Эйрика, который убежал в ночь и, возможно, выжил.

— Корвин, — сказала она, не сбавляя шага. — А что, если я не хочу знать правду?

— Тогда ты всю жизнь будешь бежать ото лжи. — Он поравнялся с ней. — А ложь, Лира, быстрее любого бегуна.

Она промолчала. Впереди, в сгущающихся сумерках, уже виднелись очертания старого приюта Святой Агнессы — места, куда, по слухам, попадали дети, потерявшие семьи. Места, где мог прятаться мальчик, переживший резню четырнадцать лет назад. Или его тень.

Приют Святой Агнессы встретил их запахом кислой капусты, мочи и ладана. Старое здание с облупившейся штукатуркой и покосившимся крестом над входом. Лира толкнула тяжелую дверь и шагнула внутрь, в полумрак и тишину, нарушаемую только скрипом половиц под ногами.

— Мы ищем человека по имени Эйрик Мартенс, — сказала она вышедшей навстречу сестре-настоятельнице. — Он мог быть здесь четырнадцать лет назад.

Старуха в черном одеянии поджала губы и перекрестилась. — Эйрик? Бедный мальчик. Он жил у нас три года после той резни. А потом потом за ним пришли.

— Кто? — спросил Корвин.

— Люди в серых плащах. Сказали, что забирают его в школу для одаренных. Мы не спорили — у них были бумаги от самой Инквизиции.

Лира и Корвин переглянулись. Инквизиция. Значит, Эйрика не просто допросили — его забрали. А это означало, что он был не просто свидетелем. Он был кем-то большим.

— Куда они его отвезли? — спросила Лира.

— Не знаю, дитя. — Настоятельница покачала головой. — Но один из тех людей обронил странную фразу. Он сказал: «Мальчик не должен помнить. Пустота должна быть чистой».

Пустота. Слово ударило Лиру под дых. Эйрик тоже был пустым. Как она. И кто-то в Инквизиции знал об этом.

— В путь, — сказал Корвин, беря ее за локоть. — Здесь мы больше ничего не узнаем. Но у нас есть новая зацепка. Инквизиция.

Глава 3. Ключ без замка

Ночь опустилась на Реброс быстро, как падает занавес в дешевом балагане. Улицы опустели, только редкие прохожие жались к стенам, пряча лица от ветра и чужих взглядов. Лира и Корвин вернулись в башню молча. Каждый думал о своем, и мысли эти были не из тех, которыми хочется делиться.

В башне пахло холодным воском и пылью. Корвин нащупал кресло, сел и принялся перебирать четки. Щелк-щелк-щелк. Лира зажгла масляную лампу, поставила на стол и разложила перед собой содержимое кожаной папки: протокол допроса Эйрика, опись имущества семьи, несколько пожелтевших счетов от ростовщиков на имя Томаса.

— Что ищешь? — спросил Корвин, не открывая глаз.

— Не знаю. — Лира провела пальцем по строчкам протокола. — Здесь написано, что Эйрика допрашивал маг Эха второго ранга Арвид Берг. Имя мне ничего не говорит.

— Берг... — Корвин задумался, и четки в его руках замерли. — Я знал одного Арвида Берга. Он служил в Инквизиции лет пятнадцать назад. Специализировался на детях с магическими отклонениями. Говорили, что он умел читать не только Эхо, но и саму память. Жесткий был человек.

— Он еще жив?

— Не знаю. После того как я ослеп, я отошел от дел Инквизиции. Но если Берг допрашивал Эйрика и после этого мальчика забрали «люди в сером», значит, Берг знал о его пустоте. И, возможно, знал, куда его отправили.

Лира откинулась на спинку стула. Пустота внутри нее гудела, как натянутая струна. Она снова посмотрела на протокол. Почерк мага был мелким, убористым, с наклоном влево — так пишут люди, привыкшие экономить бумагу и время. В самом низу страницы она заметила приписку, сделанную другими чернилами, более светлыми, словно выцветшими от времени: «Субъект классифицирован как потенциально опасный. Рекомендовано изъятие из общей среды и помещение в учреждение закрытого типа. Особые приметы: шрам на левой руке от ожога, отсутствие эмоционального отклика на болевые раздражители. При допросе не произнес ни слова, однако демонстрировал признаки сильнейшего внутреннего напряжения при упоминании события 1294 года».

— Он был пустым с детства, — прошептала Лира. — Как я.

— Ты стала пустой после смерти, — напомнил Корвин. — А он, возможно, родился таким. Или приобрел после травмы. Это не важно. Важно, что Инквизиция сочла его опасным и спрятала.

— Куда?

— Есть только одно место в Ребросе, где Инквизиция прячет «опасных». — Корвин поднялся, нащупал посох. — Башня Молчания. Она стоит на острове посреди реки, в получасе лодкой от порта. Официально там содержат умалишенных магов. Неофициально — тех, чьи способности не вписываются в классификации. Пустых, например.

Лира представила себе мрачную башню, окруженную свинцовой водой, и мальчика, запертого в ней на четырнадцать лет. По спине пробежал холодок — не от страха, а от какого-то древнего, почти забытого чувства. Жалости? Сочувствия? Она не была уверена.

— Мы можем попасть туда? — спросила она.

— Можем. Но не как просители. — Корвин повернулся к ней. — У меня есть старый должник среди стражи Башни. Его зовут Элрик, он сержант. Поможет нам войти под видом проверяющих из магистрата. Но для этого нужны документы.