Уходя, не возвращайся 2

Внутри ее встретила тишина. На душе сразу стало сиротливо и грустно, комнаты мгновенно опустели без маминого суетливого тепла. Они прожили здесь втроем целую неделю, упиваясь этим неожиданным покоем, но зимние каникулы подошли к концу. Вере Павловне нужно было возвращаться в школу, к ученикам, к своей привычной, размеренной работе. Она сделала главное — укрыла дочь от бури.

Олег не оставлял их в покое. Он обрывал телефон Веры Павловны каждый день. Сначала требовал, исходил злостью, приказывал выдать местонахождение Евы и ее новый номер. Потом, сообразив, что агрессия не работает, сменил тактику — начал жалобно умолять тещу о помощи, пытаясь вернуть жену:

— Ну пойми ты, Олег, — мягко, но с непоколебимой твердостью увещевала его Вера Павловна во время их последнего разговора. — Не получается у вас семьи. Так бывает. Вы просто разные люди, не половинки одного целого. Пора это признать.

— Вера Павловна, ну почему нет?! — его голос в трубке, как обычно, был чересчур громким, развязным, пьяноватым. — Мы же полгода прожили вместе! Нормально же все было, красиво, шумно! Я же люблю ее, мне дышать без нее хреново, понимаете вы или нет?

— Понимаю, Олег. Только семья — это ведь не вечный праздник с банкетами, гулянками и плясками под прицелом камер. Семья — это труд. Тяжелый, ежедневный, ежечасный труд двоих людей. А ты к нему не готов.

— Да я всё ради нее сделаю!

— А ты готов стать отцом чужому ребенку? — хлестко, без обиняков спросила женщина, и на том конце провода воцарилась тяжелая заминка. — Не на один час для красивой фотосессии в прессе. Не для фанатов и рейтингов в соцсетях. А настоящим отцом — на всю жизнь, со всеми бессонными ночами и болезнями. Это ведь тоже труд, огромный и жертвенный. Не мучай ты ни себя, ни Еву, Олег. Ты молодой, здоровый парень. Найди свою женщину, воспитай собственных детей и будь по-настоящему счастлив. Подумай об этом. Пожалуйста.

После этого разговора наступила благословенная тишина. Олег больше не звонил. То ли пьяная гордость взыграла, то ли слова тещи наконец пробили его глухую броню эгоизма.

Ева подошла к детской кроватке. Данька сладко спал, смешно посапывая крошечным носом. Она поправила теплое одеяльце и опустилась на кресло рядом, подтянув колени к груди.

Как бы она ни пыталась запретить себе, как бы ни убеждала, что нужно вычеркнуть прошлое, мысли всё равно возвращались к одному человеку. К Салману. Сердце глухо, предательски сжималось от отчаянного, почти детского желания верить, что он ищет ее. Что перерывает эту заснеженную, холодную Россию в попытках найти ее след. Но холодный разум безжалостно отрезвлял: она ведь так и не узнала истинную причину его внезапного появления. Салман ничего ей не пообещал, не объяснил, зачем приехал. Возможно, у него здесь просто крупный бизнес, контракты, дела… а встреча у роддома была лишь случайной вспышкой старого костра.

Теперь, когда мама уехала, и Ева осталась один на один с сыном среди бескрайних снегов, пришло время для самого сложного — разобраться в себе. Смыть с души копоть последних месяцев, отойти от бесконечных стрессов, Олега, страхов и чужих ожиданий. Нужно было заново собрать себя по кусочкам и решить, как жить дальше.

В будущее она смотрела уже без прежнего панического ужаса. Через год, когда Данька немного подрастет, она обязательно вернется на лед — пусть не как фигуристка, но как тренер. Силы и опыт у нее есть. А пока… имя Евы все еще громко звучало в спортивном мире. Ей регулярно поступали предложения о съемках в рекламе от крупных брендов. Этих гонораров с лихвой хватит, чтобы они с сыном ни в чем не нуждались и жили спокойно, ни от кого не завися.

— Значит, прорвемся, сынок, — едва слышно прошептала Ева, нежно погладив спящего мальчика по бархатной щечке. — Обязательно прорвемся. И всё у нас будет хорошо.

под столом, словно услышав ее голос, Феликс шумно вздохнул во сне и уткнулся носом в ее пушистый домашний тапочек. Ева улыбнулась. Начиналась ее новая, чистая, как этот загородный снег, жизнь.

Глава 4

Салман весь день обрывал номер Евы, но бездушный голос автоответчика на двух языках повторял одно и то же: «Абонент находится вне зоны действия сети». Когда глухая тишина в трубке затянулась и на следующие сутки, внутри у него зашевелилось нехорошее, ледяное беспокойство.

Его люди сработали мгновенно. Уже через пару часов пришел отчет: в квартире Олега пусто, ни женщины, ни новорожденного ребенка там нет. Салман предположил, что Ева могла уехать к матери, но и в окнах Веры Павловны круглосуточно царила темнота. Охрана караулила оба адреса, пробивала частные клиники и вокзалы — безрезультатно. В прессе царило затишье, кроме старых новостей о родах знаменитой фигуристки, никаких зацепок.

Куда она могла исчезнуть с младенцем на руках в эти лютые русские морозы? Да еще, судя по всему, прихватив с собой мать?

Салман стоял у окна своего гостиничного люкса, глядя на заснеженную, чужую Москву. В памяти невольно всплыл ее первый побег из его поместья в Самарре. Он тогда перевернул небо и землю, но она упрямо выскальзывала из пальцев.

— Да… умеешь же ты скрываться, радость моя, — нервно, с горькой гордостью усмехнулся он под нос, сжимая челюсти.

Целую неделю поиски топтались на месте. Квартира тещи оставалась запертой, и Салман понимал, что женщина уехала вместе с дочерью, помогая ей спрятать концы в воду. Но сегодня вечером на телефон Салмана пришло короткое сообщение от начальника охраны: «В окнах Веры Павловны загорелся свет. Женщина вернулась одна. Ребенка и Евы Донской с ней нет».

Салман медленно закрыл глаза, делая глубокий вдох. Наконец-то. Ниточка нашлась. Если Евы нет дома, значит, нужно идти к единственному человеку, который точно знает, где она прячется. И заставить её заговорить.

Вечером Вера Павловна сидела на диване перед телевизором, кутаясь в теплую шаль и пытаясь согреться после дороги. Загородная неделя пролетела как один миг, и возвращаться в пустую квартиру было тяжело. Накануне Ева строго-настрого запретила матери давать кому-либо информацию о себе, поэтому женщина мысленно готовилась держать глухую оборону, если объявится взбешенный Олег или назойливые репортеры.

Но к тому, кто нажал на кнопку звонка в прихожей, она точно не была готова.

Вера Павловна решительно распахнула дверь — и замерла, лишившись дара речи.

Перед ней стоял высокий, невероятно плечистый мужчина. Настоящий восточный красавец с хищным, благородным профилем и безупречной осанкой воина. Черные, как южная ночь, глаза смотрели прямо и пронзительно, а на губах играла вежливая, едва заметная улыбка. От него веяло оглушительной мужской силой и шлейфом дорогого, дурманящего парфюма — тяжелые ноты пустынного мускуса и согретого солнцем дерева мгновенно заполнили скромную прихожую.

В одной руке незнакомец держал огромный, роскошный букет темно-бордовых, почти черных роз, покрытых каплями талого снега, а в другой — пузатую бутылку коллекционного коньяка и коробку дорогих конфет. Вере Павловне на секунду показалось, что к ним в дом по ошибке заглянул какой-нибудь восточный принц. Поклонник Евы? Но раньше фанаты никогда не заявлялись к ним на порог.

Собрав волю в кулак, женщина сухо произнесла:

— Извините, вы, наверное, к Еве Донской? Так она здесь больше не живет.

— Нет, Вера Павловна. Я пришел именно к вам, — бархатный, глубокий голос незнакомца с мягким, едва уловимым южным акцентом заставил её вздрогнуть. Он знал ее имя.

— Ко мне?.. — брови женщины изумленно поползли вверх.

— К вам, — он сделал едва заметный уважительный поклон головой и протянул ей охапку роз. — Это для вас. Позволите войти? Мне очень нужно с вами поговорить.

Вера Павловна настолько растерялась от его манер, напора и этого царского букета, что даже забыла спросить, кто он такой. Поддавшись какому-то необъяснимому внутреннему импульсу, она приняла цветы и отступила в сторону, пропуская гостя:

— Да… да, конечно, проходите.

Она закрыла за ним дверь и, забрав из его рук бутылку и коробку шоколада, тихо добавила:

— Раздевайтесь, пожалуйста. Верхнюю одежду можно повесить на вешалку.

Когда он снял тяжелое зимнее пальто и прошел в гостиную, Вера Павловна смогла рассмотреть его лучше. Каждое движение этого мужчины было выверено, в нем сквозила абсолютная, железобетонная уверенность хозяина жизни, но при этом не было ни капли дешевой спеси. Спортсмен, причем элитного уровня — это она, как мать фигуристки, определила сразу по развороту плеч и кошачьей грации.

— Присаживайтесь на диван, я на минутку. Только поставлю цветы в воду, — Вера Павловна поспешно ушла на кухню, судорожно ища самую большую вазу.

Оставшись один в центре комнаты, Салман медленно осмотрелся. Обстановка была скромной, чисто советской, но очень уютной, наполненной теплом и книжным запахом. Его взгляд зацепился за большой дубовый шкаф, где на одной из полок стояли фотографии в аккуратных рамках.

Салман подошел ближе. Со снимков на него смотрела маленькая Ева. Вот она — совсем крошечная, хрупкая, в расшитом пайетками платьице на льду. Вот — в пушистой шубке и забавной вязаной шапке крепко держится за бортик катка. А на центральном фото Ева была особенно прекрасна: повзрослевшая, ослепительно улыбающаяся, со сверкающей золотой медалью на шее. Огонь в ее глазах обжигал даже через стекло.

Салман бережно, с какой-то благоговейной осторожностью взял эту рамку в руки. Он завороженно всматривался в черты любимого лица, когда в комнату вернулась Вера Павловна.

— Я вижу, Ева с самого детства была редкой красавицей, — тихо, негромко произнес он, не отрывая взгляда от снимка. — Теперь мне понятно, в кого она пошла лицом.

И в этот момент все кусочки пазла в голове Веры Павловны со свистом встали на свои места. В ушах эхом отозвались ночные откровения дочери на кухне: «Это араб… Отец ребенка — мой первый мужчина…»

Она замерла у порога, внимательно вглядываясь в его суровое, но сейчас такое беззащитное перед фотографией лицо.

— Так это вы… Вы — араб? Из Самарры? Отец Данилы, я правильно поняла?

Салман медленно поставил рамку на место и повернулся к ней. В его глазах не было страха или попытки соврать. Только абсолютная честность.

— Вы всё правильно поняли, Вера Павловна. Меня зовут Салман.

— Очень приятно, — женщина сглотнула подступивший к горлу ком, стараясь держать марку. — Но Евы здесь действительно нет. Вы, должно быть, хотели поговорить с ней?

— Вера Павловна, — Салман сделал шаг навстречу, и в его голосе впервые прорезалась глухая, отчаянная мольба, которую он никогда и ни перед кем себе не позволял. — Помогите мне встретиться с ней. Я с ног сбился, не могу ее найти. Это… это вопрос жизни для меня. Пожалуйста.

— Но что я могу, молодой человек? — Вера Павловна грустно вздохнула, присаживаясь в кресло. — Это было решение Евы. Она сама забрала ребенка и уехала. Раз она прячется — значит, не хочет этой встречи.

Салман опустился на диван напротив, подавшись вперед. Его смуглые пальцы крепко сцепились в замок.

— Я видел жизнь во всех ее проявлениях, поверьте мне. И я знаю по личному опыту: когда человек ломает и выбрасывает сим-карту, мои люди нашли ее на снегу, под окнами, он хочет навсегда сойти со своей прежней орбиты. Ева бежит от прошлой жизни, у нее есть на это серьезные причины, я знаю. Но не дайте ей совершить ошибку.

— Какую ошибку, Салман? — тихо спросила мать. — Ей просто нужно время. Ей нужно прийти в себя после всего, что на нее свалилось, разобраться в своих мыслях. Не нужно ей мешать.

— Я знаю, что она окончательно ушла от мужа, — жестко произнес он, и в глазах на миг вспыхнуло опасное пламя, но тут же угасло. — И причина не в нем. Этот ничтожный трус больше ничего не значит. Ева скрывается от меня. Потому что я люблю вашу дочь. И она любит меня, я знаю это, я чувствую это как мужчина, поверьте мне! Но она… она смертельно боится своих чувств. И прячет их за глухой стеной.

— Зачем же ей бояться, раз всё взаимно? — Вера Павловна искренне недоумевала, глядя на этого бушующего от эмоций восточного исполина. — Я не совсем понимаю…

Салман тяжело, изломанно вздохнул и опустил голову. Вся его спесь и гордость испарились, осталась только обнаженная, кровоточащая правда.

— Потому что она не может простить мне того, как я к ней относился. Все было чудовищно неправильно с самой первой нашей встречи в Самарре. Я кругом виноват перед ней, Вера Павловна. Кругом… Я рос и жил в совершенно другом измерении, на войне. Был как дикий зверь — без жалости, без страха, без понимания чужой боли. Я совершил много плохих, страшных вещей в своей жизни. Но встреча с Евой… она перевернула меня. Смыла эту черноту. Заставила меня полностью пересмотреть всё, во что я верил. Теперь у меня наконец-то появился смысл жизни. Мой сын, моя гордость… и моя любимая женщина. Это самый ценный подарок, который судьба сделала такому грешнику, как я.

Вера Павловна молча слушала его. Сердце старой учительницы, повидавшей немало человеческих драм, дрогнуло. В словах Салмана не было фальши — так раскаяться и так обнажить душу перед чужой матерью гордый восточный мужчина ради забавы не смог бы.

— Если всё так… почему же вы не приезжали так долго? — тихо, с упреком спросила она. — Дочь одна носила этого ребенка, терпела издевательства мужа. Где вы были, Салман?

— Я не мог, — его голос упал до хриплого шепота, в нем послышался скрежет металла. — На моей родине до сих пор идет жестокая война. Были дела, контракты, обязательства перед моим народом и семьей, которые требовали моего личного, ежеминутного участия. Я разгребал этот ад, чтобы приехать к ней свободным человеком. Ну что… Вы поможете мне?

Вера Павловна отвела взгляд, сжимая в руках край шали. Внутри нее шла жестокая борьба между материнским инстинктом защитить покой дочери и женским чутьем, которое кричало, что этот мужчина — судьба Евы.

— Я не могу, Салман. Поверьте мне, не могу. Ева плакала на моей кухне и умоляла держать ее адрес в строжайшей тайне. Я дала слово.

Салман мягко, осторожно накрыл ее руку своей огромной ладонью. Его прикосновение было горячим, как песок его пустыни.

— Я не стану давить на нее, клянусь вам всем, что у меня есть. Я не причиню ей вреда. Мне просто нужно встать перед ней и поговорить. Один раз. Посмотрите на меня, Вера Павловна… В ваших руках сейчас судьба трех человеческих жизней. Моей, Евы и нашего сына. Пожалуйста… организуйте нам эту встречу.

На часах в прихожей давно перевалило за полночь. За окнами густо сыпал январский снег, занося следы, а на маленькой, уютной кухне эти двое — строгая русская женщина и могущественный арабский криминальный лидер — все еще сидели со стаканами янтарного коньяка, неторопливо потягивая напиток и тихо, вкрадчиво говоря о жизни, о прощении и о любви, которая способна исцелить даже самого дикого зверя.

***

Вера Павловна почувствовала этот липкий, неотступный взгляд спиной еще в тот день, когда вернулась с дачи. Стоило ей выйти из такси у своего подъезда, как внутри шевельнулась тревога.

Предчувствие не обмануло. Во дворе дома, у самого раскидистого тополя, изо дня в день парковалась неприметная темная машина. Двое молодых людей крепкого сложения, сидевшие внутри, старались лишний раз не афишировать свое присутствие, но Вера Павловна прекрасно видела их из окна своей квартиры на третьем этаже. Они дежурили круглосуточно, сменяя друг друга.

Ей казалось это более чем странным. Раз Олег перестал звонить и обрывать телефон, логично было предположить, что он смирился, перебесился и наконец-то оставил её дочь в покое. Но зачем тогда его люди с таким упорством караулят дом? Неужели он затаился для нового удара?

Не выдержав, Вера Павловна набрала новый, секретный номер дочери.

— Ева, здравствуй. У вас там всё в порядке? Никто вас на даче не беспокоит? — голос матери дрожал от подспудного волнения, как бы она ни пыталась его скрыть.

— Нет, мамочка, всё тихо, Данька спит, Феликс во дворе сугробы роет, — в трубке послышался мягкий, спокойный голос Евы, который тут же осекся. — Мама, а почему ты спрашиваешь? Что с твоим голосом? Что-то случилось?

Ева мгновенно занервничала, инстинктивно прижимая телефон плотнее к уху.

— Доча, ты только не волнуйся, пожалуйста… Но Олег, похоже, всё никак не успокоится. С ног сбился, хочет тебя найти.

— С чего ты это взяла? — удивилась Ева, и в её интонациях проскользнуло раздражение. — Он что, опять звонил тебе? Вчера ведь тишина была.

— Нет, не звонил. Но его люди… они караулят возле моего дома постоянно, понимаешь? Буквально живут во дворе. Тебя выжидают, наверное, надеются, что ты к матери приедешь.

— Ой, мам, ну тебе просто показалось, — с облегчением выдохнула Ева, искренне не придав значения материнской панике. Ей казалось, что из своего заснеженного убежища она контролирует ситуацию. — Не волнуйся ты так. Мало ли кто там паркуется в Москве. Не обращай внимания.

— Не показалось мне, Ева, — упрямо настояла Вера Павловна. — Они каждый день дежурят. Я учительница, у меня глаз наметан на такие вещи.

— Ну и пусть дежурят, — отмахнулась девушка. — Нас-то они не беспокоят, мы далеко. И слава Богу. Пусть мерзнут.

В трубке повисла тяжелая, затяжная пауза. Было слышно только тихое, нерешительное дыхание Веры Павловны. Она собиралась с духом, чтобы сказать главное.

— Ева… я даже не знаю, как тебе сказать. Тут такое дело… В общем, тебе нужно встретиться с Салманом.

У Евы в секунду перехватило дыхание, словно её со всего размаху толкнули в грудь. Имя, которое она запрещала себе даже мысленно произносить, прозвучало из уст матери как гром среди ясного неба. Воздуха в комнате резко не хватило.

— Что?.. — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мама… откуда… откуда ты его вообще знаешь?

— Он приходил ко мне вчера вечером, доченька. Мы весь вечер просидели на кухне,

проговорили по душам. Знаешь… он мне очень понравился. Из него прямо колом бьет эта мужская сила, но перед памятью о тебе он… он как шелковый. Он любит тебя, дочка. Настоящей, безумной любовью любит. Не отталкивай его, прошу тебя. Вам обязательно, просто жизненно необходимо встретиться.

У Евы мгновенно, жаркой волной вспыхнули щеки. Сердце забилось так неистово и громко, что, казалось, его стук был слышен через тысячи километров. От внезапного, оглушительного, запретного счастья круглая комната поплыла перед глазами.

«Значит, Салман её ищет… Он приехал в эту ледяную Россию ради неё… Он ищет её… Он любит её…» — застучало в висках, смывая всю обиду и страх последних месяцев.

Но гордость, старая глубокая боль и страх снова оказаться слабой перед этим мужчиной заставили её взять себя в руки. Она судорожно сглотнула и произнесла вслух как можно холоднее:

— Мама, ты слишком многого не знаешь. Ты наивная. Он совсем не тот, за кого себя выдает. Он опасный, страшный человек.

— Я всё знаю, Евочка, — мягко, с бесконечным сочувствием перебила её мать. — Ну, во всяком случае, то, что он сам мне рассказал. Он ни в чем себя не оправдывал, дочка. Он раскаивается. Во всем, что случилось между вами там, на его родине, он винит только себя. Он буквально казнит себя за каждую твою слезу. Ты хотя бы просто встреться с ним. Поговори. Посмотри в его глаза. Это же тебя абсолютно ни к чему не обяжет, понимаешь? Просто выслушай его.

— Я не знаю, мама… я правда не знаю, — Ева тяжело, изломанно вздохнула, прижимая свободную руку к груди, чтобы унять сумасшедший стук сердца. — Мне сейчас вообще не о мужчинах думать надо. Не до романов мне. У меня Данька маленький на руках, мне о ребенке заботиться нужно, о себе, жизнь заново строить…

— Вот и соглашайся, Ева, — твердо, с улыбкой в голосе подытожила Вера Павловна. — Хватит бегать от своей судьбы. А за Данилку даже не переживай — я завтра же возьму на работе отгулы, приеду к тебе и за внуком присмотрю. Дай Салману шанс всё исправить.

Глава 5

Они сидели друг против друга в глубоких креслах дорогого, уютного ресторана «Матрёшка». Ева намеренно выбрала это место. Салман, разумеется, рассчитывал на совсем другой сценарий — он хотел привезти её в свой любимый закрытый клуб, в уединенную VIP-кабину, где им никто не смог бы помешать, и обязательно в более позднее, интимное время.

Но Ева проявила жесткость. Она настояла на свидании в оживленном публичном месте и в самом начале вечера. Она слишком хорошо знала и себя, и его. Стоило им остаться наедине в закрытом пространстве, Салман не стал бы сдерживать своего хищного напора, а она… она просто не смогла бы устоять перед его бешеной мужской энергетикой, магнетизмом и властной сексуальностью, от которой у нее до сих пор слабели колени. Публика вокруг была её единственной защитой. Её броней.

Часом ранее, когда Ева вместе с мамой и маленьким Данькой только вошли в холл центра, Салман и Муса уже ждали их. Они стояли у панорамных окон, и их мощные, атлетичные фигуры в безупречных темных пальто мгновенно приковывали к себе взгляды прохожих.

При виде Салмана, который буквально пожирал её своим горячим, потемневшим взглядом, Ева смутилась. Дыхание перехватило, ноги в секунду стали ватными, а сердце заколотилось в грудную клетку так сильно, что стало больно. Её замешательство и вспыхнувшие щеки не укрылись от его внимательного, торжествующего взгляда. На губах Салмана появилась соблазнительная, хищная улыбка, и он стремительно пошел ей навстречу.

Девушка и опомниться не успела, как его большие, сильные руки обхватили её, властно сгребая в охапку и прижимая к крепкой груди. Ева задохнулась, почувствовав, как её окутал до боли знакомый, дурманящий запах его парфюма — пустынный мускус и дорогое дерево. А в следующий миг Салман накрыл её губы страстным, требовательным поцелуем, заставляя весь мир вокруг разлететься на тысячи осколков. Это было сумасшествие — целоваться вот так, посреди многолюдного зала, но Салману было плевать на условности. Он забирал свое.

Едва разорвав поцелуй, он перевел безумный взгляд на коляску. Его движения мгновенно стали удивительно бережными. Салман осторожно, словно величайшую ценность в мире, достал спящего ребенка из конверта и прижал к своей могучей груди.

— Посмотрите на него… Каков ангелочек! Настоящий мужчина, весь в отца, — с безграничной, звенящей гордостью выдохнул он, всматриваясь в крошечное личико. — Моя кровь.

Младенец недовольно зажмурился от смены обстановки, зашевелился и открыл темные глазки.

— Ну что, сынок… поговорим? — Салман пока еще неумело, непривычно держал этот хрупкий сверток своими огромными ладонями.

Он склонился к самому ушку малыша и тихо, гортанно зашептал что-то напевное на арабском языке. И произошло чудо. Данька, который еще секунду назад собирался закатить истерику и уже сморщил носик, вдруг затих. Он замер, прислушиваясь к низкому голосу отца, а потом вдруг беззубо, доверчиво заулыбался, словно понимал каждое слово.

Муса, который в любой ситуации оставался суровым, как скала, и крайне редко позволял себе лишние эмоции, сейчас стоял рядом и тоже невольно улыбался, глядя на эту картину.

— Салман, клянусь Аллахом, ты шикарно смотришься, — покачал он головой. — Не думал, что когда-нибудь увижу тебя в роли няньки. Но тебе идет.