Уходя, не возвращайся 2

Ирэн Блаватская

Уходя, не возвращайся 2

Глава

Уходя, не возвращайся.

Мы кричали о ненависти, но наши тела помнили только одно:

друг без друга нас нет.

Глава 1

Семь месяцев… Семь долгих, вычеркнутых из нормальной жизни месяцев, которые превратили её прошлый мир в далекое, почти нереальное воспоминание.

Ева стояла у большого окна больничной палаты родильного отделения и, обняв себя за плечи, задумчиво смотрела на улицу. Был затяжной, серый шлейф раннего вечера. Свет в палате она сознательно не включала — легкий полумрак убаюкивал, помогая унять бесконечный рой мыслей в голове. В углу, в пластиковой прозрачной люльке, мирно посапывал маленький комочек. Малышу исполнилось всего шесть дней, и сейчас он спал тем безмятежным, чистым сном, какой бывает только у новорожденных.

Тишину за спиной нарушил мягкий щелчок открывающейся двери. Ева вздрогнула. В проеме показался силуэт заведующего отделением.

— К вам посетитель, — негромко, с каким-то странным почтением в голосе произнес врач. — Проходите, пожалуйста. Я лично прослежу, чтобы вам никто не помешал.

Ева еще не успела полностью освободиться от вязкого плена собственных мыслей, когда медленно обернулась.

Сердце мгновенно, с размаху остановилось, а в следующую секунду рухнуло куда-то вниз и забилось с бешеной, утроенной силой, отдаваясь глухими ударами в барабанных перепонках. Кровь горячей волной ударила в лицо, перехватив дыхание.

Этого не могло быть. Этого просто не могло быть здесь, в её городе, в этой мирной клинике.

Из полумрака коридора в палату уверенно шагнул мужчина. Те самые глаза… Черные как смоль, хищные, смертельно опасные, дикие глаза, которые когда-то одним взглядом отбирали у неё последние остатки воли и полностью подчиняли своей. Безупречная, волосок к волоску, аккуратная бородка, подчеркивающая волевые скулы. И это облако… Обволакивающее шлейфовое облако его дорогого, шикарного парфюма, который Ева узнала бы из тысяч других. Пряный, тяжелый аромат мгновенно вытеснил больничные запахи лекарств.

Всё происходящее казалось слишком нереальным, галлюцинацией, порожденной послеродовой усталостью. Но видение не исчезало. Салман, держа в руках роскошный, огромный букетище белоснежных лилий, медленно, бесшумно приближался к ней.

Ева застыла в оцепенении, словно под гипнозом. Ноги стали ватными, тяжелыми, будто намертво приросли к больничному линолеуму. Тело превратилось в чужое, наотрез отказываясь подчиняться приказам затуманенного, паникующего мозга. А он уже был совсем близко. Всего в паре шагов.

Никто из них не проронил ни звука. В звенящей, густой тишине палаты, казалось, эхом отдавался лишь загнанный стук двух сумасшедших сердец.

Салман остановился вплотную. Его обжигающее дыхание коснулось разгоряченной кожи её лица. Они буквально пожирали друг друга глазами, не в силах разрушить этот магнетический, болезненный контакт. Дыхание Евы участилось, сбилось, смешалось с его дыханием и слилось в один обжигающий, головокружительный поток.

Всё вокруг вдруг стало ничтожно малым, пустым и совершенно неважным: прошлые обиды, страхи, разрушенные города, пули у ворот посольства… Существовали только эти черные глаза, эти губы, бешеный ритм сердец и до предела напряженные, изголодавшиеся друг по другу тела.

Тяжелые лилии глухо упали на пол к их ногам. В то же мгновение Салман резко, почти грубо сжал её в своих железных, хозяйских объятиях и жадно, до боли впился в её пухлые, податливые губы. Он обрушил на неё всю ту лавину первобытной страсти, которая копилась и жгла его изнутри долгие семь месяцев разлуки. И Ева… Ева не оттолкнула. Дрожа, она ответила ему тем же — с такой же исступленной, накопленной жаждой. Их захлестнула безумная, темная волна, заставив в секунду позабыть обо всём на свете.

Вулкан, который они оба так упорно пытались затушить, всё-таки прорвался наружу, сметая на своем пути любые разумные преграды, полностью отключая здравый смысл, обливая их жидкой огненной лавой и заставляя кровь в жилах закипать.

Внезапно эту интимную, душную тишину прорезал тонкий, звонкий детский плач.

Звук подействовал как ушат ледяной воды. Ева судорожно, тяжело дыша, отстранилась от мужчины. Находясь в глубокой прострации, она растерянно посмотрела на Салмана, её губы горели от его поцелуя. Мысли путались — она не до конца понимала, что только что произошло и как она вообще позволила себе раствориться в его руках.

Наконец они оба синхронно повернули головы в сторону детской кроватки. С трудом разжав пальцы Салмана, которые всё еще собственнически покоились на её талии, Ева быстро подошла к малышу. Осторожно, бережно взяв хрупкого ребенка на руки и нежно, успокаивающе нашептывая ему какие-то бессвязные ласковые слова, она присела на край кресла и стала кормить его грудью. Плач тут же утих.

Ева смотрела на сына с такой безграничной любовью, с такой трепетной, чистой нежностью, так трогательно улыбалась его крошечному личику, что у Салмана в голове ассоциативно мелькнул образ — Мадонна с младенцем. На память восточному мужчине вдруг пришли чьи-то слова, услышанные им очень давно, еще во времена его бурной юности во время учебы в Москве: «Самая прекрасная из женщин — женщина с ребенком на руках».

Салман стоял неподвижно, как зачарованный глядя на эту сакральную картину. В этот момент он остро, отчетливо понимал: каким бы жестким, циничным и ужасным человеком он ни был для всего остального мира, жизнь преподнесла ему бесценный, величайший подарок. Ева и этот маленький мальчик — это самое важное, что отныне существовало на земле. Это была кровь от его крови, часть его самого и неотъемлемая, главная часть его будущей жизни.

На подсознательном, животном уровне Салман понимал: Ева никогда не простит ему того, что он сотворил с ней в своем пустынном дворце. Но отступать этот мужчина не умел и не собирался.

— Мой сын. Мой наследник… Весь в меня, — с нескрываемой, глубокой гордостью негромко произнес он, сделав шаг ближе и внимательно, жадно разглядывая крошечные черты лица младенца.

Ева с огромным трудом приходила в себя после секундного помутнения разума, виновником которого, как и всех её недавних бед, был стоящий перед ней человек. Услышав его хозяйский тон, она холодно отчеканила:

— Салман, ты зачем приехал?

Мужчина едва заметно усмехнулся, скользнув взглядом по её фигуре:

— Ева… А материнство изменило тебя. Ты стала еще женственнее, мягче. И еще красивее.

— Чего тебе нужно? — её голос окреп, хотя внутри всё дрожало от хаоса. — Ты ведь приехал сюда не за тем, чтобы делать мне комплименты.

— Я говорил тебе, что я — именно тот мужчина, который тебе нужен. И я был прав, — Салман уверенно заглянул в её глаза. — Ты всё еще любишь меня, Ева.

— Перестань нести чушь! — вспыхнула она, стараясь говорить тихо, чтобы не потревожить сосущего грудь ребенка. — Ты просто никак не можешь успокоиться из-за того, что тогда всё пошло не по твоему плану. Твое эго ущемлено, только и всего.

— Ева, ты хотя бы себе самой не ври, — мягко, но с пугающим давлением возразил он. — Меня-то ты точно не обманешь. Я только что почувствовал это в твоих губах. Я это знаю.

— Это гормоны, — упрямо выпрямила спину девушка, отводя взгляд. — У всех женщин так бывает после родов. Минутное, глупое помутнение… И ничего больше.

— Ты ведь помнишь нашу последнюю ночь в отеле? — Салман сделал еще шаг, его голос снизился до интимного полушепота. — Я чувствую, что помнишь каждую секунду. Нам было слишком хорошо вдвоем… Сознайся.

— А ты, я вижу, забыл, что та ночь была всего лишь сделкой? — горько усмехнулась Ева, и в её глазах блеснули слезы. — Ничего личного. Чистый расчет ради спасения жизни.

— Говори себе об этом почаще, может, со временем сама поверишь, — цинично хмыкнул мужчина. — Но меня ты в этом никогда не убедишь. Это природа, Ева. Твое тело тянется к моему. А против природы, как известно, не попрешь.

— Не обольщайся, Салман, — она со злостью посмотрела на него. — Это у вас на Востоке принято плести сложные, лживые кружева в отношениях. В моем мире всё гораздо проще. Это был банальный секс. И ничего больше.

— Это любовь. И мы оба, здесь и сейчас, знаем об этом. Не отрицай очевидное, это глупо.

— А ты действительно думаешь, что такого, как ты, можно любить?! — в её голосе прорезалось отчаяние. — Ты же чудовище! Ты забыл, через какой ад я прошла в твоем доме по твоей вине? Ты не дал мне ни единого, даже крошечного шанса просто по-человечески полюбить себя!

Салман на секунду нахмурился, в его глазах мелькнула тень жесткости, но он быстро взял себя в руки:

— Невозможно всё время озираться назад и жить прошлыми обидами. Мы все совершаем ошибки, Ева. Даже приговоренного к смерти иногда прощают.

— А как мне забыть тот день?! — из глаз Евы всё-таки покатилась горячая слеза. — Что это вообще было, Салман? Ты сам предложил мне эту проклятую сделку. А когда получил свое… решил нас просто убрать? Легко так, играючи, расстрелять в машине, как каких-то назойливых мошек! Конечно… Мы ведь для тебя были не людьми. Мы были просто товаром. И после всего этого ты стоишь здесь, говоришь мне о любви, и я должна тебе верить?

Салман тяжело вздохнул, и в его лице проступила вековая, холодная мудрость человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями:

— Ева, ты еще слишком молода и не понимаешь, что жизнь — это не только черное и белое. Идеала не существует. В каждом из нас, без исключения, сидит свое собственное чудовище. У нас на Востоке говорят: «Ветры дуют не так, как хотят корабли». И в такие моменты, наше чудовище берет верх над разумом. Со временем ты поймешь это.

— Однажды этот твой «ветер» уже прошелся по мне разрушительным ураганом, — прошептала она, бережно перекладывая наевшегося и уже крепко заснувшего сына обратно в колыбель. — И этот ужас до сих пор живет внутри каждой моей клетки. Нет, Салман. Я не хочу и не буду это понимать. Наши чудовища гораздо человечнее. Они, в отличие от ваших, хотя бы не требуют крови своих жертв…

Оставив ребенка, Ева быстрыми шагами подошла к окну. Скрестив руки на груди, словно защищаясь от его присутствия, она уставилась на улицу.

На дворе уже заметно стемнело. Кое-где внизу тусклыми точками зажглись уличные фонари. Погода за стеклом стремительно портилась: осенний ветер швырял в стекло первые капли дождя, его отчетливое, тоскливое завывание проникало сквозь оконные рамы. В палате воцарился полный мрак, но включать свет никто не думал.

В голове Евы кружился целый рой воспаленных мыслей, в душе бушевал настоящий, первобытный хаос. Он здесь в Москве. Он нашел ее. Снова он… Привести чувства в порядок и разобраться со своей истерзанной душой было непосильной задачей. Тем более сейчас, когда он стоял за её спиной.

Когда-то, в самом начале их кошмара, её мир действительно был простым, черно-белым. Всё было предельно ясно: Салман — её главный враг, монстр, похититель. И все её силы были брошены на борьбу с ним. А потом… Потом всё внезапно, в один миг перевернулось с ног на голову. Всего одна ночь в отеле «Хилтон», их последняя, безумная ночь внесла смуту в её мысли, поселила этот чертов хаос в сердце и вдребезги разрушила её неокрепший миропорядок. Всё смешалось в кучу. И в этом буйстве красок, обрушившихся на неё, система опознавания “свой - чужой” в ее душе, дала технический сбой.

«Однажды ты сказал, что я — ТВОЯ женщина, — мысленно кричала она, не оборачиваясь. — И что я никогда не смогу тебя забыть, что я буду мысленно сравнивать тебя со всеми остальными мужчинами… Пока наконец со страхом не осознаю, что только ТЫ мой мужчина. Господи, Салман… Я смогла сбежать от тебя тогда, физически вырвалась из той страны, но ты… Ты так и остался жить в каждой клеточке моего тела, в каждом закоулке моего разума. Не было ни единой минуты за эти семь месяцев, чтобы я не думала о тебе».

Ева судорожно вздохнула, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

«Я не знаю, что это… Может быть, ты действительно просто сломал и запрограммировал меня там, в пустыне, и я послушно повелась на это? А может… Может, это действительно что-то гораздо большее. Что-то, чему еще не придумали названия».

Она физически, кожей на спине чувствовала его тяжелый, неотрывный взгляд. И самое страшное, самое унизительное было в том, что единственное, чего ей хотелось сильнее всего на свете прямо сейчас — это забыть обо всём, развернуться, с разбегу броситься в его крепкие объятия и остаться там навсегда. Спрятаться от всего мира на его груди.

Но здравый смысл и непреклонный инстинкт самосохранения дико, во весь голос кричали ей внутри: «БЕГИ! Беги от него, пока не поздно! Когда он однажды ворвался в твою жизнь, он превратил её в дымящиеся руины. Сейчас будет то же самое. Потому что это его карма — ломать и разрушать всё, к чему он прикасается. И ты, Ева, не станешь для него исключением…»

Глава 2

Звонок телефона разорвал тишину палаты, заставив Еву вздрогнуть. Салман уже ушел, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф горького парфюма и выжженную пустыню в её груди. Экран мигал именем Олега. Ева с трудом перевела дыхание и провела по сенсору дрожащим пальцем.

— Ева, как там наш сын? У вас все в порядке? А мы уже здесь, внизу… ждем с нетерпением! — голос Олега в трубке был бодрым и счастливым.

Только Ева знала, чего стоила ему эта бодрость. Олег знал всё. Знал, чья кровь течет в венах этого младенца, но принял решение стать ему отцом, закрыв Еву собой от всего мира. Будучи известным спортсменом, находясь под постоянным прицелом камер, он шел на этот шаг осознанно, хороня собственную мужскую гордость ради её спасения.

— Олежик, все у нас хорошо, — Ева заставила свой голос звучать ровно. — Мы уже выходим.

— Ева, тут мама твоя вырывает трубку…

— Доченька! — в динамике раздался взволнованный голос матери, которая, в отличие от Олега, ни о чем не догадывалась. — Как там мой внук? Не плачет?

— Нет, мама, не плачет. Богатырь растет, — Ева с щемящей, горькой болью посмотрела на белоснежный конверт в руках у нянечки. Малыш взял лучшее от неё, но в чертах его лица уже сейчас угадывалась тяжелая порода Салмана.

— Доча, тут журналисты собрались! Не знаю, как они узнали, но все равно приятно.

Когда Ева вышла из родильного отделения в сопровождении нянечки и врача, её ослепил шквал фотовспышек. Олег, её мама и репортеры тут же двинулись им навстречу. Спектакль для прессы под названием «Идеальная семья» начался.

— Где мой богатырь, дайте мне его! — протянув руки к нянечке, Олег бережно взял на руки ребенка.

Ева затаила дыхание, всматриваясь в его лицо. Ни один мускул не дрогнул на лице Олега перед объективами. В его больших, сильных руках новорожденный казался маленьким котеночком.

— Боже мой, никогда не думал, что новорожденные бывают такими крохотными, — засмеялся он, идеально играя роль счастливого отца. Но Ева видела, как на секунду потемнели его глаза, когда он взглянул на кроху. Это была его личная, скрытая от всех Голгофа.

Журналисты окружили их плотным кольцом, наперебой задавая вопросы и снимая на камеры.

— Это же Ваш первый ребенок, скажите, какие у Вас ощущения?

Олег гордо выпрямил спину, крепче прижимая к себе чужого сына:

— Самые прекрасные. У меня родился наследник...

— Скажите, каково быть отцом? Что Вы чувствуете?

— Пока не знаю… Но очень горд и счастлив, — ответил Олег, и в его голосе для прессы звучала безупречная радость, но взгляд, который он на мгновение бросил на Еву, был полон такой тихой, прощающей любви, что у неё перехватило дыхание.

— А на кого похож Ваш сын, на маму или на папу?

Этот невинный вопрос репортера повис в воздухе как скрытая угроза. Ева почувствовала, как внутри всё сжалось, но Олег среагировал мгновенно, спасая ситуацию:

— Он взял самое лучшее от нас обоих...

— А как Вы назовете ребенка?

— Уже назвали — Данила, — твердо произнес Олег. И это простое имя прозвучало как его личное заявление: теперь этот ребенок принадлежит его миру, его семье, и Салману здесь места нет.

— Не решили еще, куда отдадите его, на футбол или фигурное катание? А какой вес у ребенка? Видно, что богатырь. Будете няньку нанимать или бабушки помогут...

Олег продолжал уверенно отвечать на вопросы, прикрывая Еву плечом от назойливых микрофонов, а она шла рядом, глотая слезы благодарности и вины. Пресса видела красивую картинку триумфа знаменитого спортсмена, и никто из этих людей даже близко не догадывался, какая жестокая, разрывающая сердца драма скрывается за их счастливыми улыбками…

***

В нескольких десятках метров от центрального входа в роддом, в тени раскидистых деревьев, стоял массивный черный внедорожник с наглухо тонированными стеклами. В салоне стояла удушливая, тяжелая тишина. Салман сидел на переднем сиденье, не отрывая ледяного, гипнотического взгляда от экрана смартфона, куда Муса вывел прямую трансляцию одного из новостных каналов.

С экрана счастливый, ничего не подозревающий Олег уверенно заявлял репортерам: «У меня родился наследник... очень горд и счастлив».

— Муса… Я не понял... — Салман медленно повернул голову к своему помощнику, и его голос прозвучал как рокот приближающегося шторма. В черных глазах полыхнул тот самый первобытный, опасный огонь. — Этот футболист... о чём он вообще говорит? «Мой наследник»… «Горд и счастлив»… Он что, совсем ничего не догоняет?

Салман недовольно, презрительно хмыкнул, но пальцы, сжимающие телефон, побелели от напряжения. Внутри него закипала бешеная ярость собственника, готовая выжечь всё вокруг.

— Это мой сын и мой наследник. И моя женщина. Я не собираюсь от них отказываться. И разнесу любого, кто встанет на моем пути.

А у дверей родильного отделения в этот момент царило шумное, праздничное оживление. Ева, превозмогая внутреннюю дрожь, продолжала улыбаться в объективы камер, пока Олег бережно держал на руках младенца.

Вдруг сквозь плотное кольцо журналистов протиснулась пожилая санитарка. В одной руке она держала роскошный, огромный букет экзотических цветов, а во второй — большой подарочный пакет, наспех обвязанный атласным бантом.

— Извините, — смущенно проговорила женщина, протискиваясь к Еве. — Это просили передать лично Еве Донской. Возьмите, пожалуйста.

— От кого подарки? Кто передал? Какой роскошный букет! — мгновенно возбудились журналисты, почуяв красивый инфоповод, и операторы тут же перенаправили камеры на

сверток.

Ева растерянно, непонимающе улыбнулась, пожала плечами и взяла в руки пакет. Он оказался неожиданно тяжелым и увесистым. Но не успела она сделать и шага, как из глубины пакета послышался звонкий, заливистый щенячий лай, и наружу тут же высунулись две уморительные, торчащие серые ушки.

— Собачка… Боже мой, собачка! Немецкая овчарка! — завизжав от самого искреннего, детского восторга, воскликнула Ева.

Это было настолько неожиданно, ярко и оглушительно, что маска взрослой, уставшей женщины с нее в миг слетела. Она всё свое детство бредила именно этой породой, засыпала и просыпалась с мыслью о верном сером друге, но той далекой мечте суждено было сбыться только сейчас, во взрослой, изломанной жизни. Крошечный песик, бойко выскочив из пакета, тут же уютно устроился у нее на руках.

Все вокруг были буквально шокированы таким внезапным, оригинальным подарком. Журналисты, временно позабыв про новорожденного ребенка, принялись снимать крупным планом, как ушастый щенок, неистово виляя хвостом, вовсю норовит облизать лицо смеющейся девушки.

— А кто подарил? Где сам даритель? Почему он скрывается? — всё еще улыбаясь от нахлынувших детских эмоций, спросила Ева у санитарки, оглядывая толпу.

— Вон, видите ту машину? Он в ней, — женщина обернулась и указала рукой в сторону выезда с парковки.

Ева посмотрела в том направлении, и улыбка мгновенно застыла на её губах. Огромный тонированный внедорожник, стоявший совсем недалеко, как раз тронулся с места и теперь медленно, плавно двигался в их направлении.

Сомнений не было. Она узнала бы этот силуэт из миллионов.

В одну секунду вся кровь прилила к лицу, а затем сменилась смертельной бледностью. По спине пробежал леденящий, арктический холодок, напрочь спутав дыхание и заставив сердце забиться в груди с удвоенной, панической силой. Воздух вокруг стал густым, как свинец.

Машина поравнялась с ними, снижая скорость до минимума. Ева стояла как завороженная, парализованная этим зрелищем, не в силах отвести взгляд от опускающегося переднего стекла.

За рулем сидел сам дьявол со шрамом — единственный друг Салмана, и глава его охраны, который, казалось, временно вышел из ада на каникулы. От его широкой, лучезарной улыбки глубокий шрам на лице смотрелся еще более зловеще, уродливо и ужасно.

А рядом с ним, на переднем сиденье, вальяжно откинувшись на кожаную спинку, сидел Салман. Поравнявшись с онемевшей Евой, он слегка наклонил голову, его губы тронула едва заметная, хищная и торжествующая улыбка. Сложив губы уточкой, он небрежным, издевательски-красивым жестом послал ей воздушный поцелуй через открытое окно.

Окно закрылось. Ева смотрела им вслед, чувствуя, как внутри всё рушится, пока черный автомобиль плавно и бесшумно не выехал с территории больницы, растворяясь в городском потоке.

— Ну так где же таинственный даритель? Почему он решил остаться неизвестным? — защебетали вокруг репортеры, не заметившие этой безмолвной драмы.

— Вероятно, тайный поклонник, — весело и легкомысленно ответила мама Евы, спасая затянувшуюся паузу. — Решил просто не вызывать чувство ревности у законного супруга!

Все дружно, громко рассмеялись, оценив её шутку. Олег тоже улыбнулся, но его взгляд, направленный на Еву, стал тяжелым и пронзительным. Он всё понял без слов.

Спустя десять минут Ева уже сидела в салоне их автомобиля, крепко прижимая к груди спящего Данилу. К её ногам устроился щенок. Один из журналистов напоследок заглянул в открытое боковое окно, протягивая микрофон:

— Ева, последний вопрос, ответьте, пожалуйста! У Вас ребенок, зачатый в любви и согласии, любимый и надежный муж рядом... Скажите, а Вы по-настоящему счастливы?

Ева с Олегом на секунду переглянулись. В глазах Олега была немая поддержка и готовность биться за нее до конца, но в душе Евы уже выли волки. Она повернулась к камере и выставила вперед свою безупречную, отрепетированную улыбку:

— Конечно счастлива. У меня есть для этого всё…

Машина тронулась. Олег молча и сосредоточенно водил машину, вцепившись в руль, мама на заднем сиденье о чем-то весело и без умолку рассказывала… А щенок овчарки звонко лаял, прыгая по салону и рискуя облизать каждого, кого встречал на пути.

Но Ева мыслями была очень, очень далеко.

Она смотрела в окно на мелькающие улицы Москвы, а внутри у нее всё дрожало. «Щенок… Немецкая овчарка…» Она ведь всего один раз, там, в далекой Самарре, в минуты редких откровений рассказала Салману, что в детстве отчаянно мечтала о такой собаке. Странно и страшно, что этот безжалостный человек до сих пор помнит такие мелочи...