Стальной призрак

Перебираю в памяти знакомые имена и смеюсь.

– Судьбоносный поворот, ничего не скажешь.

Продолжаю изучать сокровища из коробки, пока Мэдди с упоением уплетает кусок пиццы, стараясь держать его лишь одной рукой. На ее коленях теперь мой скетчбук, и она слишком уважительна, чтобы пачкать страницы соусом песто.

– Ты уже поговорила с отцом о Уэйуорд Поинте?

Многолетний узел в моем животе затягивается туже, причиняя уже такую привычную боль. Изначально мне пришлось покинуть родные края для лечения в связи с обострением астмы, но спустя время отец вдруг ни с того, ни с сего решил, что Швейцария лучшее место для дальнейшей учебы. Первые пару лет мама противилась, а я не могла отделаться от мысли, что от меня просто избавились. Теперь, думаю, все мы просто привыкли.

Университет, который я рассматривала для перевода, находится в нескольких часах езды от дома, и папа с мамой, конечно же, не готовы к этому разговору. Если бы не отмена летних курсов, я бы вообще не приехала, и шанс поговорить вряд ли представился бы. Я надеялась, что целое лето в тесном кругу семьи приведет отца в чувства, тем более, что его план по объединению с ван Алленами не кажется мне ужасным и архаичным.

– Мне нужно еще немного времени, пока слишком рано сбрасывать на него эту бомбу.

Знаю, Мэдди волнуется, что теперь после долгого отсутствия я буду слишком не в своей тарелке, чтобы освоиться в городе и вообще войти в ритм, а возможный отказ папы причинит боль нам обеим. Мэдисон учится на втором курсе университета штата, чей кампус находится в часе езды от Айрон Риджа. Но там нет необходимого мне художественного факультета, поэтому я рассматриваю варианты чуть дальше от дома. Как только каникулы закончатся, мы с Мэдди опять разъедемся, вопрос лишь в том, как далеко я отправлюсь на этот раз.

– Я могла бы поехать в Швейцарию, – задумчиво говорит она. – Вдруг мне так понравится кампус, что я тоже решу перевестись.

– Не глупи! У нас целое лето, чтобы повлиять на отца.

Зная непостоянную натуру лучшей подруги, я просто опасаюсь, что она и впрямь решит ради меня оставить место, в котором уже успела обзавестись друзьями. Она легко заводит знакомства в новых компаниях, но обустройство быта и привыкание к новому месту сказалось на ней не лучшим образом. У Мэдди есть свои особенности, с которыми не каждый готов мириться, а пока что ее нынешняя соседка кажется довольно милой и терпеливой в этом плане, так что я спешу перевести тему, уводя разговор в другое русло.

– Лучше расскажи, как обстоят дела с оркестром? Флейта тебе подчинилась?

Мэдди ковыряет несуществующую грязь под ногтями, беззаботно откидывая голову назад.

– Мне стало скучно, теперь я вернулась к истокам и записалась в группу поддержки. Если помнишь, в школе я была хороша в танцах.

– О, я помню только, как таскала домашку и чипсы в больницу после твоего неудачного тройного сальто.

Одной из вещей, которую Мэдди решила освоить в попытке найти себя, стали танцы в группе поддержки. Все шло хорошо, пока она не солгала, что готова к большему. Парень, который должен был поймать Мэдди, слишком увлекся разглядыванием ее трусиков под крошечной юбкой. Оба они поняли, что ошиблись в партнере, когда Мэдисон уже летела головой вниз в жалком подобии переворота. После выписки она переключилась на игру в какой-то жуткой гаражной группе, и так далее. Некоторым людям просто не суждено выбрать что-то одно, особенно тем, кто убежден, что жизнь слишком коротка, чтобы утопать в бесконечной серой рутине.

– Может я давняя фанатка Игги Попа*( рок-вокалист группы The Stooges, считается пионером стейдж-дайвинга, начиная с конца 1960-х, когда он стал прыгать в аудиторию, вызывая смятение и восторг), – улыбается Мэдди, слизывая с губы соус и переключаясь на другой кусок пиццы. Ее взгляд скользит к свежим наброскам, сделанным мною вчера. – Ого! Немного похоже на гиперфиксацию, тебе не кажется?

Бросив саркастичный комментарий, она с особым интересом перелистывает страницу за страницей, а мои щеки с каждым новым открывшимся эскизом все гуще краснеют. Ну да, возможно я немного увлеклась, пытаясь выловить из туманного пятна в своей памяти образ человека, растворившегося в толпе. Несколько дней подряд я пыталась вспомнить увиденное, рисуя отдельные детали и элементы одежды снова и снова. Все до единого наброски без лица, лишь несколько особо запомнившихся черт переданы достоверно. Остальное утеряно.

– Отдай это, – выдергиваю скетчбук из рук подруги, бросая его на двуспальную кровать за нашими спинами.

– Нет ничего плохого в том, чтобы в кого-то влюбиться, – поддразнивает Мэдди, толкая меня в плечо. – Брэд был бы расстроен, узнав, что именно сегодня ты ночуешь у нас.

О!

Она думает, что я рисовала Брэда. Не удивительно, ведь китель Призрака был похож на тот, что носил ее брат, за исключением стальных вставок и ремней, закрепляющих доспехи на широких плечах. Но почему-то, даже несмотря на всех этих бабочек в животе, мне никогда не хотелось рисовать Брэда, кроме единственного портрета, подаренного на его день рождения.

Сегодня утром он вместе с отцом отправился в рабочую поездку. Мистер ван Аллен настаивал, чтобы Мэдди тоже поехала с ними, но она отказалась, ей разрешили остаться только при условии, что я приду на ночевку. Видимо, отец Мэдисон доверяет мне гораздо больше, чем собственной дочери, а при учете всех ее хулиганств я даже не могу его винить.

Целый вечер мы болтаем, перелистывая школьные альбомы и перебирая памятные вещи. От беспрерывного смеха и огромного количества пиццы живот начинает болеть. Позже мы обе лежим лицом друг к другу, рассказывая разные истории. Я вспоминаю, как обнаружила несколько полароидных снимков на дне коробки, и глаза непроизвольно начинает покалывать.

Там остался запечатлен день, когда я впервые почувствовала себя настолько беспомощной, что еще долго не могла успокоиться. Мне было тринадцать. Мэдди разгуливала по школьному двору с фотоаппаратом – своим новым увлечением – и смеялась, когда я ворчливо комкала неудавшиеся рисунки, бросая их на газон перед собой. Она щелкала камерой еще больше меня раздражая, а потом повалила на землю и начала щекотать, пока я не начала хватать воздух ртом и закашливаться.

Короткий приступ удушья, последовавший за волной смеха, не казался необычным после недавнего бронхита. Я не придала этому большого значения, и, отдышавшись, вернулась к своему занятию. Потом мы разошлись по классам, и учитель попросил нас выступить с импровизированным рассказом по плану без подготовки. Я чересчур переволновалась, а потом все повторилось, но с большей силой.

До сих пор помню, как поднимала руку, чтобы отпроситься из класса, еле волоча ноги плелась по коридору и, сгорбившись над раковиной в школьном туалете, обливала лицо, снова и снова пытаясь отдышаться. Паника, какой не чувствовала раньше, не давала мне позвать на помощь, зрение туманилось, я едва могла различить обратную дорогу. На лестнице второго этажа кто-то столкнулся со мной, а потом сильные руки потащили к открытому окну, пока незнакомый парень твердым голосом приказывал дышать.

Зажмуриваюсь прямо как тогда и делаю глубокий вдох, хотя сейчас мои легкие ничего не сдавливает. На следующий день после инцидента в моем рюкзаке появился первый ингалятор, а потом еще один случайным образом оказался в кармане куртки. Тогда я еще не прошла десятки обследований, а единственным человеком, кому я рассказала, была Мэдди. Даже не знаю, почему, я просто полагала, что приступ был следствием паники и не должен повториться. Лишь через месяц мы с мамой получили заключение врача, и терапия бронхиальной астмы стала постоянным спутником моей жизни. Но ингаляторы никогда не переставали появляться то тут, то там, пока я не уехала на лечение.

Меня резко осеняет.

Я уехала, но мы с Мэдди регулярно виделись, хоть никогда и не обсуждали эту тему. Она все эти годы знала, как обстоят дела и была в курсе всех моих осложнений и приступов. Значит ли это, что кто-то другой позаботился обо мне в подростковом возрасте? Я собираюсь спросить, но Мэдди уже сладко сопит, подложив руки под голову, сон для нее крайне болезненная тема, так что не решаюсь ее будить.

Корвин

Легкое сопение – единственное, что я слышу, когда приоткрываю дверь спальни. Хотел бы сказать, что мои действия не выходят за рамки общепринятых человеческих норм, но это не так. И никогда не было, в особенности если речь заходит об Авелин.

Игнорирую голос разума, тихо ступая по плюшевому ковру к той половине кровати, на которой моя темноволосая одержимость раскинулась в расслабленной позе. Она должна казаться невинной и непорочной, но глядя на очертания полуобнаженных ягодиц, выглядывающих из под одеяла, я уже не так уверен. Эти крошечные трусики почти ничего не скрывают, так что я аккуратно поддеваю край одеяла и натягиваю на ее тело, чтобы скрыть его от всего мира. Если бы здесь не было дочери ван Аллена, мое решение могло бы быть менее гуманным. Иногда я представляю, что бы сделал с Авелин, окажись мы наедине, только мой голод и она в его абсолютной власти.

Есть ли название у этой болезни, кроме как «умственное помешательство»? Хотя какая разница, все равно я не собираюсь лечиться.

Повсюду установлены десятки ночников, похоже, у Мэдисон какой-то фетиш, во всяком случае я благодарен ей за то, что комната достаточно освещена, чтобы я мог осмотреться. Лицо Авелин во сне кажется совсем юным, она больше не морщит лоб, размышляя о чем-то, неведомом окружающим. Так много раз я жалел, что не могу просто забраться в ее голову и узнать, что ее гложет, о чем она печалится, и какая из идей сегодня выходит на первый план в списке ее дел. Будучи открытой и невероятно искренней со всеми, для меня она все равно оставалась головоломкой, которую я так и не сумел разгадать. Спрашиваю себя снова и снова, что в ней такого, что я не могу перестать о ней думать?

Я презирал богачей всю свою жизнь, дети в нашей школе всегда делились на классы. Это ощущалось во всем, пока мы с братьями не стали достаточно взрослыми, чтобы давать отпор привилегированным мудакам и их подпевалам. Авелин никогда не была в их числе, ни разу за все годы учебы в Айридж Миддл она не выставила напоказ свое положение в обществе. Впервые я увидел ее много лет назад около трибуны, на которой выступал Джеффри. Темноволосая девочка держалась за руку матери так, словно вот-вот рухнет от волнения, и почти не смотрела на толпу горожан. Мне было восемь, значит ей всего шесть, тогда я и представить не мог, что зациклюсь на ней, а она даже не будет помнить о моем существовании.

В день, когда наши миры впервые пересеклись, мне исполнилось пятнадцать, и я как обычно слинял с урока, чтобы покурить за школой. Подобное не было вершиной моего юношеского бунта, поскольку уже тогда мысли, наводнявшие мою подростковую голову, пугали Слэйда и школьных психологов. В какой-то момент я просто перестал ими делиться, чтобы не нервировать брата еще больше, он вынужден был остаться без детства, чтобы воспитывать нас с Ривеном, и я не хотел омрачать его жизнь еще больше. Поэтому просто бродил по коридорам во время уроков, ссылаясь на слабый мочевой пузырь, а в самом деле размышляя о вещах, которые далеко не каждый смог бы понять. Процент больных на голову людей не так высок, как может показаться, но это я узнал уже будучи взрослым. Точнее прочитал в одной из книг по психологии, пока искал ответы на вопрос, почему я такой дефектный.

Спойлер: ответа до сих пор нет.

Итак, я просто бесцельно слонялся, собираясь спуститься к черному входу, ведущему за здание школьного бассейна, но вдруг услышал хрипящие звуки, заставившие меня остановиться. Это было что-то невероятно чарующее, ласкающее слух и одновременно с тем сбивающее с толку. Когда я душил засранца Малкольма Вайнштейна, тот тоже задыхался и сипел, но это звучало раздражающе, и я хотел, чтобы он побыстрее заткнулся, усиливая давление на его трахею.

Спустившись еще на пару ступеней вниз, я увидел девочку, сгорбившуюся в лестничном пролете так близко к краю, что сделай она еще шаг назад… Моя рука неосознанно потянулась к ней, чтобы оттащить подальше и усадить на подоконник, не понимая, что делаю, я распахнул окно и с раздражением в голосе приказал ей дышать. Тогда я еще не разбирался в медицинской терминологии и не понимал, что приступ прогрессирующей бронхиальной астмы второй стадии нельзя прогнать одними лишь словами.

Но Авелин на удивление послушалась, может мой тон ее напугал или она, как и я, была готова цепляться за любую надежду. Но вот ее дыхание стало выравниваться, а цвет лица от синевато-красного вернулся обратно к человеческому. Я ушел, не дождавшись момента, когда придется объяснять свой иррациональный порыв, потому что понятия не имел, почему вдруг бросился ее спасать.

Если бы дочь мэра нашли на лестнице, задохнувшуюся во время урока в полном одиночестве, это не стало бы проблемой, люди умирают каждый день. Мои родители тоже не собирались слетать с моста в ту чертову реку, но судьба сделала выбор за них. Я был не долбаным ангелом-хранителем, а всего лишь простым ребенком, оставшимся на попечение брата и ни хрена не смыслящим в том, как быть добрым с другими. Может быть, если бы мама осталась жива, я бы смог научиться, но этот поезд на тот момент уже ушел.

Теперь, глядя на спящую Авелин, я рад, что вышел с урока пораньше, потому что звук ее чистого ровного дыхания – лучшее, что мне доводилось слышать за долгое-долгое время. Она переворачивается на другой бок, несколько темных локонов падают ей на лицо, я отбрасываю их осторожным движением пальцев и перебираю пряди в течение пары секунд, прежде чем отпустить.

На прикроватной тумбочке лежит стопка фотографий, очевидно снятых в тот период, когда я на мгновение решил, что мир не такой мрачный и пустой. Авелин хмурится, глядя в объектив фотокамеры, на ее коленях альбом, страницы которого исписаны углем, часть листов вырвана, скомкана и валяется на траве вокруг. Мой взгляд невольно цепляется за ее альбом, я беру его и листаю. В нем около полусотни набросков, и каждый в моих глазах шедеврален. Не то, чтобы я хоть сколько-нибудь разбирался в искусстве. Просто стоит мне представить, как ее пальцы заботливо касаются бумаги, растирая острые линии, превращая их в тени и силуэты людей, мой член напрягается.

И он становится еще тверже прямо сейчас, когда мое собственное изображение чаще других появляется на страницах блокнота для рисования. Я проклинал неудобный костюм, а она, должно быть увидев его в толпе, запомнила. Ну, черт возьми, теперь это мой любимый, каждая складка на одежде передана фантастически точно, будто она часами смотрела, прежде чем перенести увиденное на пустой лист. Но как я не заметил… Она была так увлечена придурком ван Алленом, ни разу не повернув головы в мою сторону. И почему я не почувствовал ее взгляд, ведь он всегда притягивал меня сильнее любого магнита…

Столько вопросов и ни одного ответа на них, но я узнаю, всему свое время.

Аккуратно вырываю один листок с безликим портретом и беру верхнюю фотографию из маленькой стопки. Пусть это станет платой за ее бесконечно долгое отсутствие и небольшим стимулом для меня ускориться в осуществлении своего плана. Бросив последний взгляд на Авелин, я выхожу из спальни, направляясь на поиски комнаты ван Аллена младшего. Небольшое послание не повредит, я хочу, чтобы ублюдок знал, что она моя и даже не думал мечтать об обратном, потому что совсем скоро я ее заберу.

Глава 5

Авелин

На вечеринке, устроенной в честь начала летних каникул, собралось около сотни человек. Двухэтажный дом на берегу озера переполнен настолько, что двери не закрываются. На крыльце установлены дополнительные динамики, подключенные к основной стереосистеме, и басы гремят на всю округу. Мимо нас проносится группа парней в трусах-боксерах, они издают боевой клич, прежде чем с разбегу прыгнуть в озеро. Брызги летят во все стороны, задевая парочку, расположившуюся на деревяном пирсе. Парень, сидящий со своей девушкой перестает приобнимать ее за плечи и встает, громко ругаясь с подвыпившими неандертальцами, которые в ответ окатывают его новой волной брызг. В итоге он забывает о своей спутнице и, наспех сбросив ботинки, прыгает в озеро прямо в одежде, чтобы устроить разборки на воде, тщетно гоняясь за нарушителями спокойствия.

Мы заходим в дом одними из последних, приглашения были разосланы еще до моего возвращения, но в коротком печатном тексте было сказано, что можно привести с собой друга. Я не планировала приходить, намереваясь провести вечер с отцом, чтобы попытаться поднять тему перевода. Но Мэдисон пропустила мимо ушей все до единой отговорки, проворчав, что я обязана вернуть к норме свой уровень социальной активности. Что ж, неизвестный мне дом, под завязку набитый незнакомыми людьми, судя по всему – то, что нужно. Большинству здесь, как и мне, еще нет двадцати одного года. Но огромная пивная бочка окружена неконтролируемой толпой, а люди, отвечающие за порядок, следят лишь за тем, чтобы запасы разноцветных банок в гигантских чашах со льдом вовремя пополнялись. Человек, рискнувший напоить половину молодежи в городе, судя по всему, не нуждается в деньгах.

– А кто хозяин вечеринки? – спрашиваю, придвигаясь ближе к Мэдисон, чтобы услышать ее ответ через крики и музыку.

– Не все ли равно, если у нас безлимит на веселье и напитки? – она избегает моего взгляда, что только усиливает тревожное чувство.

В Швейцарии я пару раз ходила на подобные мероприятия, правда в уменьшенном масштабе и с более пафосной публикой. Большая часть тех людей потягивала дорогой скотч, употребляя слова: «стоимостный инжиниринг» и «геополитический мониторинг». В общем, как и все прочие занудные термины, выдающие восемнадцатилетних бывших школьников за седеющих и лысеющих акул, лавирующих в море старых денег. Я была слишком хорошо воспитана, чтобы откровенно зевать, поэтому просто кивала, делая вид, что прекрасно понимаю, о чем идет речь. Никому не было дела, что я выросла в обычном мелком промышленном городке, ходила в обычную школу и о бизнесе слышала лишь в новостях.

Моя семья не из бедных, это факт, отец каким-то образом научился добывать деньги из воздуха, став мэром. Мы легко могли позволить себе путешествия пару раз в год и некоторую недвижимость за пределами города просто в качестве долгосрочной инвестиции. В отличие от отца, ни я, ни мама никогда не кичились благосостоянием, стараясь проживать жизнь так, чтобы в нас не тыкали пальцем, указывая, что Кинкейды вовсе не обычная среднестатистическая семья в Айрон Ридже. Вот почему мне вдруг стало интересно, что за идиот решил выкинуть целое состояние на обычную вечеринку.

– Ты уверена, что нам вообще стоит быть здесь?

– Мы уже пришли, перестань быть такой нервной, ты портишь мне веселье! – Мэдди толкает меня прямо к стойке с напитками, выхватывая две банки фруктово-алкогольного коктейля из ледяной чаши. – До дна! – она с шипением откупоривает свою, чокаясь со мной и тянет нас к танцполу, образованному в центре просторной гостиной.

Я не перестаю оглядываться по сторонам в поисках хоть немного знакомых лиц. Но все они перемешиваются, сливаясь в одно мутное пятно, по мере того, как мы двигаемся кружась и танцуя в толпе других девушек. Спустя время, пустая банка зажата в моей руке, нам удалось расслабиться и вдоволь повеселиться, ноги гудят от танцев, а голова слегка кружится. Мэдди собирается принести еще напитков, она посылает мне вопросительный взгляд, но, не дожидаясь ответа, удаляется в сторону кухни, по пути начиная болтать со знакомыми людьми.

Это мой шанс найти уборную и немного привести себя в чувства, пока она не успела вернутся. Отправляюсь дальше по коридору, натыкаясь на очередь, которая слишком велика, чтобы ждать. Мой мочевой пузырь сигнализирует о приближающейся катастрофе, поэтому я игнорирую запрет о посещении второго этажа, прописанный в пригласительной листовке, и бегу вверх по лестнице в слабой надежде, что в доме есть еще один санузел.

Идея перестает казаться привлекательной, как только первая же дверь оказывается захламленной кладовкой. Я спрашиваю себя, не пора ли включить голову, прислушаться к предупреждению и спуститься обратно, чтобы встать в очередь. Но пальцы одной руки уже сжимаются на деревянной ручке, пока вторая толкает следующую дверь. Это спальня, судя по всему мужская, с темными стенами и неряшливо заправленной кроватью.

Позже я буду проклинать себя за бестактность, но прямо сейчас еще одна дверь внутри комнаты дает подсказку, что за ней именно то, что мне нужно. Несусь туда, и, обнаружив ванную комнату, счастливо вскрикиваю. Стены из черной плитки и камня подсвечены по периметру светящейся лентой, идущей вдоль пола. Я не включаю свет, чтобы не оставлять еще больше следов присутствия. Всего минутка, и я уйду также незаметно, как и вошла, пока хозяин дома занят своими гостями, он даже не узнает, что я вообще была наверху. Потом я разыщу Мэдди, и мы продолжим веселье, но лучше уже без алкоголя, ведь если бы не он, я бы не отважилась вторгнуться в чужое пространство, чтобы справить нужду.

Спускаю джинсы и блаженно стону, не переживая, что кто-нибудь услышит, музыка в доме все равно слишком громкая. Взгляд скользит по краю раковины к каменной стене, за которой, как мне кажется, скрыта душевая кабина, пространство над ней освещено той же световой лентой, а с тропической лейки по капле стекает вода. Наверно поэтому здесь немного душно, иначе откуда бы взялся весь этот пар, вьющийся над полом.

Как только заканчиваю, смываю унитаз и возвращаю стульчак в первоначальное положение. Мою руки, проходясь холодной водой по лбу, шее и щекам, а потом обращаю внимание на запотевшее зеркало над раковиной. Слишком темно, чтобы разглядеть свое отражение, но я все равно провожу рукой по скоплению конденсата, чтобы проверить, не пострадал ли макияж.

Большая ошибка.

Стоит мне это сделать, как позади появляется размытая тень. Полоски, оставленной моей рукой достаточно лишь чтобы увидеть, как два сверкающих серых глаза, возникающие над моим плечом, прожигают все вокруг сквозь тьму. Единственное, что могу делать в течение долгих секунд – это загипнотизированно смотреть в их расплывающееся отражение, пока зеркало снова запотевает. Больше ничего не вижу, но даже не оглядываясь знаю, что кто бы ни стоял позади меня, он заполняет своим присутствием все пространство ванной комнаты, которая теперь кажется не больше обувной коробки. Мне буквально нечем дышать, ведь стены и потолок сжимаются.

Перед тем, как конденсат окончательно покрывает зеркало, я вижу, что тень прищуривается, и отшатываюсь. Но слишком поздно вспоминаю, что угроза не ограничена пределами зеркала, она прямо за спиной. Врезаюсь во что-то твердое, моя футболка намокает от соприкосновения с поверхностью, хриплое дыхание касается затылка. Это мужчина, вероятно хозяин спальни. Какая же я дура. Не слишком ли поздно просить прощения? И что еще хуже, он слышал, как я писала в его ванной. А может быть даже видел.

От страха и неловкости тело немеет, ноги прирастают к полу, я ощущаю, как твердая рука ложится на мой живот, удерживая, словно он может читать мысли, в особенности последнюю из них, которая велит мне бежать.

Корвин

Я чувствую ее всю: то, как оглушительно громко стучит ее сердце, как она рвано выдыхает после почти целой минуты непроизвольной задержки дыхания. Я вижу ее расширенные зрачки и маленькие капельки воды, еще оставшиеся на лбу и волосах. Моя обнаженная влажная после душа грудь соприкасается с ее спиной, и я не могу ясно мыслить, даже зная, что напугал Авелин до смерти. Просто не могу пошевелиться, чтобы случайно не сделать больше, чем уже сделал.

Авелин громко сглатывает, встречаясь со мной взглядом, прищуриваюсь, пытаясь прочитать мысли, скрытые в ее голове, но карие глаза не дают ни единой подсказки. Она отшатывается от зеркала в попытке сбежать, но путь прегражден моим телом, моя рука неосознанно ложится ей на живот, удерживая на месте. Авелин снова не дышит. Тогда я делаю над собой усилие и вместо того, чтобы крепче прижать, убираю руку, отступая обратно в тень ванной комнаты.

Мне не нравится яркое освещение, может быть потому что свет никогда не был частью меня самого, мы с ним не созданы для гармонии. Она не вошла бы, не будь в моей спальне темно, это знание заставляет меня желать бросить вызов – насколько далеко во мрак Авелин Кинкейд готова шагнуть.

Как раз когда эта мысль пронзает невидимым кинжалом, тело Авелин отмирает. Она делает два глубоких стратегически выверенных вдоха и выпрямляется, а потом просто выходит за дверь, оставляя меня стоять в полутьме одного, окруженного лишь своими мыслями и дурманящим голову ароматом вишни.