Дневник Яги

Я выпрямился, глядя на кирпичный угол дома. С размаху впечатал в него кулак.

Глухой хруст. Кожа содралась о шершавый камень. Пальцы онемели, по руке потекло тёплое. Боль ударила до локтя, и на секунду в голове прояснилось.

Привалился к стене, прижал разбитую руку к груди. Кровь закапала на асфальт — чёрные пятна в свете фонаря.

Думай. Давай, думай.

Она — Яга. Настоящая. Я видел, как она изменилась за три дня. Лицо, взгляд — с неё слетела вся городская шелуха. Она стала другой. Опасной. Я-то думал, у меня есть месяцы. Думал, она ничего не понимает, а дневник для неё останется набором бабушкиных сказок. Ошибся. Ей даже читать его не нужно — она чувствует его кожей.

Три дня в лесу — и у неё уже кот, связи и взгляд, от которого хочется спрятаться. Времени больше нет. Она поймёт, что я сделал, раньше, чем я успею закончить.

Я сжал здоровую руку в кулак. Две жертвы за спиной. Первая далась легко, я почти ничего не почувствовал. Вторая... Света. Её лицо, когда она поняла. Она мне доверяла. Яра тоже доверяла. Разница только в том, что Свету мне не было жалко.

Стоп. Хватит. Яра — препятствие. Противник, который пока не осознал свою силу. И чем дольше она будет в неведении, тем лучше для меня.

Страницы жгли грудь через внутренний карман куртки. Четыре листа. Ключ. Я обжёг пальцы, когда их вырывал — дневник сопротивлялся, бил током. Кардиган на нём светился в темноте, пришлось сдёргивать, преодолевая тошноту. Листы не давались, я драл их по одному, чувствуя, как кожа на ладонях пузырится от ожогов.

Но я их вырвал. Назад дороги нет. Две жертвы есть. Нужно три. Мать или... Нет. Не думать об этом. Только не Яра.

За спиной тяжело хлопнула железная дверь подъезда. И тут же сверху, из открытых окон лестничной клетки, долетел её сорванный крик:

— Антон!

Я рванул с места прежде, чем успел сообразить. Через двор, за угол дома. Не оглядываясь. Кроссовки били по мокрому асфальту. Разбитая рука пульсировала в такт шагам. Переулок, поворот. Влетел в какую-то арку и замер, вжавшись в тень. Прислушался.

Тихо. Не догнала. Слишком слабая ещё.

Я закрыл глаза. Перед лицом всё ещё стояли её губы. Она потянулась ко мне сама, а я подмешал ей в коньяк дрянь, которая вырубила её за десять минут. «Прости». Я ведь реально это сказал. Стоял над ней, спящей, с вырванными страницами в руках — и извинялся. Слабак.

Вытащил листы из кармана. Символы слабо мерцали в темноте переулка. Четыре страницы. Две жертвы. Одна впереди.

Сунул обратно, поглубже. Сжал зубы и пошёл к машине.

Яра

Утро не помогло. Я валялась на диване и пялилась в потолок, пока экран ноута не потух. Тело затекло, глаза резало от бессонницы.

Телефон лежал на полу экраном вниз. Я не трогала его три часа. Ни звонков, ни сообщений от Антона. Просто испарился. И это бесило сильнее, чем вырванные страницы. Если тебе нужен был только дневник — зачем весь спектакль с нежностью? Мог бы просто дать по голове в подворотне. Дешевле, честнее и без коньяка.

«Спи, — скомандовала я себе. — Завтра разберёшься».

И вырубилась.

Снова та самая поляна. Огромный дуб. Трава под босыми ногами — влажная и тёплая. На нижней ветке сидела птица. В прошлый раз я видела только тёмный силуэт, а теперь разглядела: тело грифа, голова орла. Огромная махина. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком смотрели прямо в меня.

— Привет, — ляпнула я. Прозвучало жалко.

Птица медленно повернула голову.

— Ты наконец пришла, — голос раздался прямо в голове, тяжёлый и гудящий.

— Да. Я здесь.

— Зачем?

Отличный вопрос. Я сюда не напрашивалась. Просто доползла до дивана, вымотанная в край, с дырой внутри после вчерашнего. Но «я тут случайно, мне просто плохо» — не тот ответ, который говорят существу с размахом крыльев в полкомнаты.

— Извините. А как вас зовут?

Пауза.

— Симаргл.

— Я Яра.

— Я знаю, кто ты, Яга.

Он сказал это так веско, что спина сама выпрямилась. Здесь я что-то значила. Не «девочка с проблемами», не «удобная подруга» — Яга.

— Давно за тобой наблюдаю. Пора действовать, — тон Симаргла стал жёстче. — Идёт угроза. Только ты можешь её остановить. У тебя есть это лето, чтобы разобраться с обязанностями и навести порядок.

— Лето? — вырвалось у меня. — Всего три месяца?

— Их может оказаться куда меньше, — голос стал давящим. — События уже начались.

Я сглотнула. Меньше трёх месяцев. Прекрасно. Другие получают на новой работе хотя бы испытательный срок.

— А потом что? Война?

Симаргл коротко дёрнул головой.

— Узнаешь. Возьми плоды Древа Жизни. Они твои по праву. Используй с умом.

Я посмотрела на дуб. Среди листьев светились маленькие золотые яблоки. Семь штук. Потянулась к ближайшему. Гладкая, пульсирующая кожица. Сорвала одно, второе, третье... Забрала все семь. Просто сработал инстинкт: раз дают — бери. Потом разберёшься, зачем.

— Приходи через семь лун, — велел Симаргл.

Я кивнула, хотела спросить про Антона, но поляна уже таяла.

Я резко села на диване. Руки тянуло вниз тяжестью. Опустила глаза — и перестала дышать.

Яблоки. Три в правой руке, два в левой. Ещё два выкатились из пальцев на пол.

Мозг отказывался это обрабатывать. Я же спала. Смахнула с плеча настоящую еловую иголку. Часы показывали полдень.

Подняла плоды с пола. Прозрачные, почти стеклянные, внутри — крошечные золотые семечки. Густой сладкий запах. Во рту мгновенно скопилась слюна. Захотелось впиться зубами в светящуюся кожуру, сожрать всё прямо сейчас.

«Используй с умом».

Голос Симаргла отрезвил. Я сжала зубы и отодвинула яблоки. Откуда я знаю, что это? Откушу — и забуду своё имя. Или мутирую. Или стану ещё страннее, чем уже стала, а это, поверьте, задача нетривиальная.

Нашла старый льняной мешочек, сложила туда плоды и засунула в самый дальний угол кухонного шкафа, за пачки с крупой. С глаз долой.

Телефон так и валялся на полу. Пусто. Ни одного уведомления. Антон вне зоны, в соцсетях тишина. Я бросила мобильник обратно. Хватит. У меня в шкафу магические плоды, крылатый монстр требует спасать мир, а я проверяю, не написал ли мне парень, который накачал меня снотворным. Расставляй приоритеты, Яра.

Достала лёгкий сарафан, распустила волосы. Мне нужно было выйти из этой квартиры. Увидеть людей. Послушать глупые сплетни Марики и жалобы Полины. Отчаянно притвориться, что я всё ещё обычная Яра, у которой главная проблема — неудачный роман.

При встрече я едва не бросилась подругам на шею.

— Девчонки, ну наконец-то! Я так рада вас видеть!

Полина и Марика переглянулись. Совсем не радостно. С жалостью. Той особенной жалостью, которая означает, что сейчас будет больно.

— Эй, вы чего? Случилось что-то?

Полина подсела ближе. Осторожно.

— Ярчик, дорогая, ты вообще нормально себя чувствуешь? — голос тихий, участливый. А глаза цепкие. — Что-то ты совсем сдала.

— Тебе бы к врачу, — вставила Марика.

Я моргнула.

— В каком смысле?

— Слушай, ну скажи честно: ты давно в зеркало смотрела? — перебила Марика. — Ты жутко изменилась. Постарела лет на десять. Вот, смотри, — она дёрнула меня за прядь волос. — Седина. Видишь?

Я машинально провела по волосам. Гладкие. Тёмные.

— Ну ладно, седина — бог с ней, — подхватила Полина. — А это что за бородавка рядом с губой? Раньше не было. Хотя... ты и раньше была не то чтобы красавица, скажем честно.

Она сказала это с улыбкой. Доброй и заботливой. И именно эта «забота» ударила наотмашь. Я вдруг отчётливо услышала, сколько яда в этой честности. Раньше бы проглотила. Улыбнулась бы. Поблагодарила бы за «откровенность». Но раньше — это было до леса, до Баюна, до дневника. До того, как я узнала, что бывает настоящая жестокость — та, что с ножом и снотворным. На её фоне эта мелкая, бытовая разновидность выглядела почти комично.

— Извините, — бросила я и встала.

В туалете кафе я долго смотрела в зеркало. Моё лицо. Свежее, чистое. Кожа гладкая. Я выглядела в разы лучше, чем неделю назад.

Они врали. Прямо мне в лицо.

Увидели, что я похорошела, и решили «приземлить». Вернуть на место удобную Яру, на фоне которой приятно самоутверждаться. «Ты и раньше была не то чтобы красавица». Внутри разгоралась злая, холодная ярость.

Я вернулась за столик. Села. Молчала. Теперь смотрела на них иначе. Заметила, как Марика скользнула взглядом по моей фигуре, и уголок её губ дёрнулся вниз. Неприязнь. Зависть. И я подумала: давно они так? Всегда?

Ответ был очевиден. Я знала и терпела. Улыбалась в ответ на жестокость, потому что боялась остаться одна. Ну, Яра, ну молодец. Просто талант — выбирать людей, которые тебя используют.

Под конец вечера я произнесла:

— Мне нужно уехать из города. По работе. Надолго.

Полина кивнула. Марика допила кофе. Ни одна не спросила — куда. Ни одна не сказала, что будет скучать.

Я ждала боли, но пришло только облегчение.

Уже прощаясь, я спросила:

— Кстати, про Стаса ничего нового?

— Ничего, — Полина покачала головой. — Но знаешь, что странно? Света тоже пропала. Уже несколько дней ищут.

Гул кафе превратился в шум в ушах.

— Что значит — пропала?

— Исчезла. После того как они с Антоном расстались. Говорят, она его бросила, ей было плевать на пропажу Стаса. Сначала полиция на Антона подумала, но у него алиби. Был в участке, давал показания.

Для них это была сплетня к десерту. Для меня — нет.

«Светы больше нет». Его голос. Спокойный. Тогда, на кухне, я решила, что они просто разбежались. А если он имел в виду буквально?

Стас пропал. Света пропала. Антон был рядом с обоими. А потом пришёл ко мне.

Я быстро зашагала по улице. Больше прятать правду от самой себя не получалось. Совпадений было слишком много. И все вели к Антону.

Антон. Прошлое

Ворон пришёл в четверг.

Мать была в вечерней смене, квартира — в моём полном распоряжении. Глухая тишина, пустой холодильник и тарелка холодной гречки на столе. Мне девятнадцать. Второй курс, подработка в баре по выходным. День сурка.

Я привык не обращать внимания на странности. На тени в углах, которые ломались под неправильным углом. На шёпот в пустых подъездах. На чужие лица в оконных стёклах. В детстве мать срывалась на визг, если я заикался об этом. Орала, что я всё придумываю. Я научился затыкаться.

И ещё была книга. Единственное, что осталось от отца. Мать никогда не говорила этого прямо, но я знал. Она прятала её на нижней полке шкафа, за зимними куртками. Тяжёлая, в кожаном переплёте. Страницы исписаны символами, от которых начинала ныть голова. Я нашёл её лет в двенадцать. Пытался понять, что там — глухо. Прятал обратно, а через месяц снова доставал. Тянуло.

Накануне в баре я чуть не вылетел с работы. Уронил поднос с бокалами, потому что за спиной посетителя вымахала тень с длинными вывернутыми руками. Пора было с этим что-то делать.

Звонок в дверь раздался, когда я доедал ужин. Глянул в глазок. Мужчина в тёмном пальто. Возраст не угадать — то ли сорок, то ли все шестьдесят. Лицо сухое, одни скулы. И глаза. Абсолютно чёрные.

Инстинкт самосохранения вопил: не открывай. Я повернул замок.

— Антон? — голос ровный, тихий. Не вопрос — проверка.

— Вы кто?

— Меня зовут Ворон. Я знал твоего отца.

Слово «отец» резануло. У меня его не было. Мать обрывала расспросы. В детстве я фантазировал, придумывал ему героические профессии, а потом просто выжег эту тему. Привык жить с дырой внутри. И только нечитаемая книга на дне шкафа не давала забыть окончательно.

Ворон прошёл на кухню без приглашения. Сел за стол, положил длинные пальцы на клеёнку.

— Чайник поставишь?

Я включил газ. Спиной чувствовал его взгляд.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я многое знаю, — Ворон не сводил с меня глаз. — Сядь, Антон. Разговор будет долгий.

Я опустился на табуретку.

— Ты видишь то, чего нет, — сказал он. Не спрашивал — утверждал. — Тени. Лица.

— Откуда...

— Потому что я тоже их вижу.

Он медленно поднял руку и щёлкнул пальцами. Тень в углу кухни дёрнулась и растаяла. Меня обдало холодом.

— Это не болезнь, — продолжил Ворон. — Это твоя кровь. От отца. Мать не в курсе. Она до сих пор верит, что он был обычным человеком, который просто сбежал. Оставил ей только непонятную рукопись.

Чайник засвистел. Никто не шелохнулся.

— Кто он? — я сам не узнал свой голос.

— Его зовут Владимир. У тебя его взгляд.

Владимир. У дыры внутри появилось дно.

— Где он?

Ворон встал, выключил газ, сам налил себе кипятка.

— Заперт. Давно и не по своей воле.

— В тюрьме?

— В Нави. Это место... не здесь. Но ты его чувствуешь. Граница между мирами для тебя всегда была прозрачной. В сказках его называют Кощеем. Идиотское прозвище. Одна из прошлых Яг заперла его там, и барьер держится до сих пор.

Я молчал. Секунду. Две. А потом нервно усмехнулся. Сказки. Кощей. Навь. Мужик просто поехавший. Фокусник, который где-то услышал моё имя.

— Знаете что, — я резко встал. Табуретка с визгом проехалась по линолеуму. — Разговор окончен. Дверь там.

Ворон даже не пошевелился.

— Ты мне не веришь.

— Я верю, что у вас три секунды, чтобы свалить.

— Принеси книгу, Антон. Ту, что мать прячет за зимними куртками. В кожаном переплёте.

По спине потёк липкий пот. Никто не мог этого знать.

Я попятился в коридор, открыл шкаф. Руки дрожали, когда вытаскивал тяжёлый том. Вернулся на кухню, бросил книгу на стол.

Он не коснулся её. Просто кивнул:

— Открой седьмую страницу. Ты всегда открываешь её первой. Приложи ладонь.

Я посмотрел на него, потом на страницу. Осторожно прижал пальцы к выцветшей бумаге.

Символы дрогнули. Под кожей вспыхнуло обжигающее тепло. В голове раздался низкий гул — удар колокола прямо внутри черепа.

Я отдёрнул руку. Сердце колотилось.

— Она реагирует на кровь, — спокойно сказал Ворон. — На его кровь в твоих венах. Я не сумасшедший, Антон. И ты тоже.

Я медленно осел на табуретку. Смотрел на свои подрагивающие пальцы. Тени, книга, моя ненормальность — пазл сошёлся. Многолетняя рана перестала ныть, потому что в неё наконец вставили недостающий кусок.

— Зачем вы здесь? — голос хриплый.

Ворон подался вперёд.

— Барьер можно сломать. Нужен правильный ритуал. Разрыв ткани реальности. Три жертвы. И кто-то по эту сторону, кто готов открыть дверь и вернуть отца.

Я снова посмотрел на свои руки. Отцовские руки. Всю жизнь я был никем. Парнем без прошлого. А теперь мне предлагали семью.

— Что нужно делать?

Ворон усмехнулся.

Яра

Дома я работала. Проект — дизайн, вёрстка, правки — ушёл быстрее, чем ожидала. Телефон лежал в прихожей, на полке. Больше не проверяю. Пусть Антон катится к чёрту. Столько нервов на человека, который подмешал мне дрянь в коньяк и вырвал страницы. Доверилась. Идиотка.

К вечеру вспомнила, что не ела. Захотелось устроить праздник. Маленький, тихий, свой. Любимая кружка с отколотым краем. Хрустящие хлебцы, масло, джем. Посмотрела на этот стол и поняла: кусок в горло не полезет в пустой квартире.

Три стука. Пауза. Один короткий.

Тишина. Потом — шорох, тяжёлый звук прыжка с полки.

— Ох ты ж, — раздался старческий голос. — Это что, всё мне?

Кузьма материализовался на табуретке — маленький, растрёпанный. Хитрые глазки уставились на стол с выражением, которое я последний раз видела у ребёнка в кондитерской.

— Угощайтесь, — сказала я.

Он не заставил себя ждать. Ел жадно, сосредоточенно, прихлёбывая чай прямо из блюдца.

— Масло! Настоящее! Столетия такого не пробовал... А джем? Сама варила?

— Из магазина.

— Всё равно великолепно.

Я смотрела, как он ест, и чувствовала — внутри оттаивает напряжение. Медленно, по капле. Удивительное дело: за последнюю неделю мне стало проще с говорящим котом и домовым, чем с живыми людьми. Что это говорит обо мне — или о людях — я предпочитала не думать.

— Кузьма, — начала я осторожно. — Сегодня подруги сказали, что я постарела. Резко. Седина, бородавки. А я смотрю в зеркало — ничего. Даже лучше.

Кузьма фыркнул в бороду и посерьёзнел.

— Бывает такое с вашими Ягами. Ты ведь кто? Сторож. Привратница. Стоишь на границе между Явью и Навью. Для тех, кто крепко привязан к Яви — к миру людскому — ты выглядишь старой. Ветхой. А для тех, кто ближе к Нави — наоборот: молодая, сильная, сияющая. Одним — бабка, другим — красавица. Вот такая судьба.

В горле пересохло.

— То есть это навсегда? Всё? Нормальной жизни конец?

— Похоже на то, — вздохнул Кузьма. — Хотя слышал про средство... временное. В книгах покопаешься — может, найдёшь. Книга сама тебе откроет, когда придёт время. Дар раскрывается постепенно.

Замечательно. Дар раскрывается постепенно. Инструкции нет. Техподдержка — домовой на полставки и кот с характером. Ну, Яра, добро пожаловать в новую жизнь.

Кузьма хлопнул меня по плечу мягкой ладошкой. Я достала из буфета последнюю банку вишнёвого варенья. Он просиял.

Мы сидели долго, пока он не замолчал, уставившись в угол.

— Яра. Ту вещицу, что подарил тебе этот прохвост — немедленно выброси. На ближайший перекрёсток. Не касайся голыми руками. Она несёт зло.

Подвеска.

— Кузьма, подожди...

Но его уже не было. Табуретка пустая. Блюдце вылизано до блеска. Домовой на три дома — график плотный, не до церемоний.

Я взяла кухонное полотенце. Завернула украшение, не глядя. Металл даже сквозь ткань отдавал могильным холодом. Куртка. Кроссовки. Лестница.

На перекрёстке развернула свёрток. Подвеска блеснула в свете фонаря — тускло, жутко. Положила на асфальт. Прямо в центр, где сходятся четыре дороги.

— Иди куда хочешь. Только не ко мне.

Выпрямилась и пошла домой. Полотенце выкинула в мусорный бак.

Кто третий?

К горлу подкатила тошнота. Разум методично раскладывал факты: Антон не просто вор. Стас пропал. Света пропала. Вырванные страницы — ритуал и три жертвы. Он их убил.

Я достала дневник. Нашла страницу о яблоках — молодильных, дарующих силу на двенадцать часов. Усмехнулась. Криво, зло. Легла не раздеваясь прямо на покрывало и плакала долго, пока не провалилась в тяжёлый сон.

Проснулась к полудню. Лицо отёкшее. Нужно собираться. Решить, что взять в лес, и заехать к отцу.

К отцу — значит, яблоко. Достала мешочек. Откусила. Сок брызнул — медовый, густой. Жар ударил в желудок и разлился по венам. Мгновение — и тяжесть ушла из спины. Посмотрела в зеркало. Та самая Яра — молодая, яркая, живая. Двенадцать часов. Таймер запущен.