Дневник Яги

— Заходи. Разрешает.

Баюн нетерпеливо дергает ухом, и мы наконец шагаем в полумрак чащи. Лес забирает нас мгновенно. Воздух меняется: становится густым от запаха хвои и прелой земли. Птичий щебет бьет по ушам. Сквозь плотные кроны пробиваются косые солнечные лучи, в которых лениво пляшет золотая пыль.

Мы идем вперед, и чаща расступается, буквально оживая на глазах. Прямо на тропу выскакивает заяц, замирает на секунду и лениво прыгает в кусты. Наглая лиса высовывает морду из-за поваленного ствола, провожает нас желтым глазом и неспешно растворяется в папоротниках. В просвете между березами стоит косуля. Не шарахается в панике, а лишь переступает тонкими ногами, пропуская нас.

В груди туго стягивается узел. В детстве бабушка водила меня этими самыми тропами. Тогда лес казался целым миром — огромным и абсолютно безопасным. Удивительно, но сейчас я чувствую то же самое. «Баба Клава. Как же мне не хватает твоей уверенности. Ты заменила мне мать, а я струсила и даже не приехала на похороны». К горлу подкатывает комок. До боли стискиваю челюсти и упрямо смотрю под ноги. Не время раскисать. Старик и кот вышагивают рядом в абсолютном молчании, благородно давая мне перебеситься в одиночестве.

Деревья расступаются резко. Мы выходим на большую, залитую солнцем поляну, спрятанную за кольцом вековых елей. Случайный грибник никогда не забредет сюда — тропу нужно знать. Посреди поляны стоит изба. Темная от времени срубная коробка, крыша которой густо поросла мхом. Дом поднят на толстых деревянных столбах — крепкая конструкция, спасающая от воды и зверья.

Из трубы тянется густой белый дым. Уставляюсь на крышу, потом перевожу взгляд на Афанасия.

— Там... кто-то живет?

— Баюн живет. Я захаживаю.

Старик делает тяжелую паузу.

— А теперь всё это — твоё. Наследство от бабки.

— Моё?! — с губ срывается нервный смешок. — В каком смысле?

— В прямом. Принимай хозяйство, хозяйка.

На деревянных ногах поднимаюсь по ступеням. Ветхая с виду дверь поддается легко, без малейшего скрипа. Внутри просторно и светло. Беленая русская печь пышет живым жаром. В чугунном котелке что-то побулькивает, наполняя избу густым ароматом чабреца. Под потолком висят пучки сушеных трав, на полу — чистые коврики.

Мой хваленый рационализм окончательно пакует чемоданы. В доме никто не живет, но печь натоплена, а на столе ни пылинки. У стены стоит массивный дубовый сундук с тяжелым навесным замком. Баюн бесшумно огибает меня, взлетает прямо на крышку и усаживается там с видом полноправного владельца недвижимости.

Подхожу к столу. Афанасий уже ловко расстилает чистую скатерть. Ставит тяжелый самовар, раскидывает глиняные чашки. Я достала хлеб, сыр и молоко. Мы сели друг напротив друга. Только откусив первый кусок, я понимаю, насколько истощена. Еда до одури простая, но вкус у неё такой, словно я не ела вечность. Уплетаю всё, что лежит на тарелке, запивая ароматным чаем.

— Простите, — бормочу с набитым ртом.

Афанасий добродушно усмехается:

— На здоровье. Ешь, не давись. Разговоры подождут.

Сытость приносит с собой зудящую тревогу. За льняной занавеской белеет застеленная кровать. Организм требует отрубиться, но я понимаю: меня притащили в эту глушь не ради чаепития.

— Дедушка, — решаюсь я. — Если здесь никто не живет, кто топит печь? Здесь идеальная чистота. Баюн полы моет?

Киваю на кота. Тот поднимает голову и смотрит мне в глаза. Тяжело. Умно. Обычные звери так не смотрят, честное слово.

Улыбка сползает с лица Афанасия.

— Жизнь твоя теперь изменится, Яра. С этим наследством придет тяжелая ответственность. Не всё сразу поймешь, но я в тебя верю. Справишься.

Он тяжело поднимается и подходит к сундуку. Баюн беззвучно спрыгивает на пол. Афанасий медленно проводит узловатой ладонью над замком. Металл сухо щелкает, тяжелая дужка откидывается сама собой. Я смотрю на это и понимаю: мой внутренний скептик окончательно вышел вон. Магниты? Лески? Да бросьте. В доме с разумным котом и печью-автоматом искать логику бесполезно.

Старик достает толстую книгу в потертой коже.

— Это дневник, — Афанасий бережно проводит пальцами по обложке. — Передается по праву каждой новой хозяйке избушки. Теперь он твой.

— Дневник? — я не могу оторвать взгляд от старой кожи. — Ему лет двести на вид.

— Восемьсот. Не меньше. Прочтешь — найдешь ответы на всё, что тебя грызет.

Он кладет древнюю книгу прямо передо мной на столешницу.

— Вечереет. Надумала в город возвращаться?

Я осматриваюсь. В избе пахнет сушеным чабрецом и нагретым деревом. Жар от печи мягко обволакивает плечи. Накатывает забытое, щемящее чувство из детства. Так пахло у бабы Клавы. За этими стенами безопасно. Здесь... невероятно уютно. Рациональная часть мозга еще слабо протестует, но альтернатива пугает куда больше. Возвращаться в город, к вопросам о Стасе и холодному Антону, не хочется совершенно. Какая-то древняя часть меня вдруг понимает: я на своем месте.

— Нет, — выдыхаю я, — я остаюсь.

— Избушка твоя — распоряжайся. Напиши список того, что нужно, к утру всё будет лежать на пороге.

Не пытаюсь выяснять логистику доставки в магический лес. Просто выдираю из блокнота лист и набрасываю перечень необходимого. Механические действия помогают держать рассудок в узде. Афанасий забирает бумажку.

— Я провожу, — вскакиваю я.

— Сиди. Баюн проводит.

Старик шагает к выходу.

— Отдыхай, Яра. Читай. Заметки на полях оставлены специально для тебя.

Дверь мягко закрывается. Скрипят ступени крыльца и стихают. Я остаюсь одна в доме посреди темнеющего леса. Старая книга тянет к себе магнитом. Зажигаю свечу, сажусь за стол и провожу пальцами по шершавому переплету. Откидываю тяжелую обложку. И замираю.

Ни одного знакомого слова. Сложная вязь, угловатые руны, странные схемы. Переворачиваю страницу — чужой, мертвый язык. Ни единой зацепки. Ни одной буквы, которую мозг мог бы расшифровать.

Усталость накрывает бетонной плитой. Бессонная ночь, исчезновение друга, дорога, фокусы с замком — организм просто вырубает рубильник. С трудом захлопываю книгу, бреду к кровати и падаю прямо в джинсах. Сознание гаснет, проваливаясь в вязкую темноту. И ровно за секунду до того, как окончательно отключиться, в голове вспыхивает кристально ясная, ледяная мысль.

Двенадцать лет. Меня не было на хуторе двенадцать лет. А Афанасий за это время не постарел ни на один день.

Глава 2

Блины, мечи и трудности перевода

Выдержка из Дневника Яги

Страница 88. Бытовая волжба:

Зазыв потерянного

Применение: Если вещь нужная в лесу запропастилась или в избе в щель провалилась.

Слова силы: Лесовик-боровик, поиграл и отдай. Домовой-батюшка, из угла выкатывай.Мое при мне остается, чужого не надо.

[Пометка]: Работает всегда. Главное — положить на стол медную монетку или конфету. Духи не любят работать бесплатно.

Меня разбудил запах блинов.

Я не спешила открывать глаза. Просто лежала под тяжелым одеялом, втягивала носом сладковатый аромат и улыбалась. Сейчас повернусь, а у раскаленной печи хлопочет бабушка. Помешивает тесто деревянной ложкой и напевает под нос мотив старой песни. Увидит, что я проснулась, и скажет:

— Вставай, засоня, остынет же...

Реальность обрушилась на плечи тяжелой бетонной плитой. Я здесь одна. Бабушки нет в живых уже десять лет. Какие к черту блины?

Я резко вскочила с кровати. Схватила увесистую металлическую кочергу — первое подходящее оружие в поле зрения — и осторожно выглянула из-за печи. Никого. На дубовом столе сидел Баюн и умывался. Заметив меня, он недовольно дернул ухом и спрыгнул прямо перед моим лицом. Я шарахнулась в сторону, едва не выронив железяку.

— Напугал, зараза...

Я опустила оружие, перевела взгляд на стол и замерла. Поверхность застилала чистая скатерть. В центре высилась стопка румяных блинов на расписной тарелке. Рядом стояла глиняная плошка с медом, три баночки варенья — смородиновое, малиновое, клубничное — и густая сметана. Пузатый самовар плевался горячим паром.

Я медленно перевела взгляд на кота.

— Это твоих лап дело? Домового? Местной службы доставки?

Баюн коротко мурлыкнул и потерся о мою босую ногу. Я почесала его за ухом. Задавать вопросы, на которые пока не готова услышать ответы, было бессмысленно.

Мы завтракали вместе. Я методично уничтожала блины с клубничным вареньем, кот аккуратно вылизывал сметану из блюдца. Он ел не торопясь и время от времени проверяюще косился на меня. На его широкой морде читался немой вопрос: не забыла ли я о главном?

Я не забыла.

Покончив с едой, я придвинула к себе тяжелый фолиант. Раскрыла. Ничего не изменилось: те же непонятные символы, та же витиеватая вязь на мертвом языке. Ни одного русского слова. Я разочарованно перелистывала плотные страницы, надеясь найти хоть малейшую зацепку. И нашла. На самом последнем развороте, вложенный между обложкой и форзацем, лежал запечатанный конверт.

Почерк я узнала мгновенно. Ровные буквы с характерным наклоном вправо. Внутри всё болезненно сжалось от тоски. Пальцы задрожали, ломая сургучную печать.

«Моя дорогая Ярочка! Если держишь это письмо — значит, время пришло. Пора вспомнить всё, что я когда-то просила тебя забыть. Ты — Хранительница Перехода между Явью и Навью. Между миром живых и царством мёртвых. Чтобы вернуть утраченную память, шепни Баюну на ушко:

— Веди меня, Кот, в запретный оплот, Сквозь чащу густую, вокруг тьмы вкруговую. Приведи на место — в знак доброго жеста!

Следуй за ним. Он знает дорогу. Будет страшно, Яра. Будет больно. Но ты должна пройти этот путь. Твоя задача — хранить равновесие обоих миров. Я откладывала этот час, сколько могла. Больше не могу. Прости меня, родная. Будь мудрой. Будь смелой. Крепко люблю тебя. Твоя бабушка».

Я долго сидела неподвижно. Обеими руками вцепилась в бумагу. Буквы плыли перед глазами от непролитых слез.

Хранительница Перехода. Явь и Навь. Мир живых и мир мёртвых. Безумие. Клиническое, абсолютное безумие.

И при этом пазл идеально сошелся. Видения, преследовавшие меня с самого детства. Гнилые мавки в ночном озере. Зов леса. Существа, которых замечала только я. Отец годами таскал меня по психологам, пичкал таблетками, убеждал в наличии буйной фантазии. Я верила ему. Считала себя бракованной. А бабушка знала правду. Знала, молчала и готовила меня к этому дню.

Я всегда чувствовала собственную инаковость. Монстры из галлюцинаций никогда не пугали меня до смерти. Глубоко в подсознании я принимала их реальность, просто запрещала себе в это верить ради спокойствия отца.

Хватит.

Я наклонилась к Баюну. Он лениво валялся на лавке и помахивал пушистым хвостом. Я набрала в грудь воздуха и четко прошептала ему в мохнатое ухо бабушкин заговор. Ничего не произошло. Кот приоткрыл один насмешливый зеленый глаз. Смерил меня взглядом и снова зажмурился. Кончик хвоста ритмично дернулся.

— Эй! — я возмущенно выпрямилась. — Хватит дрыхнуть. Вставай. Или больше ни капли сметаны в этой жизни не увидишь.

Уголки его рта дрогнули. Усы дернулись. В разноцветных глазах мелькнул чисто человеческий, откровенный сарказм. И он остался лежать на месте.

Ждать у моря погоды не имело смысла. Заговор не сработал. Кот спал. Книга молчала. Я решила выйти наружу — проветрить голову и размять ноги.

День стоял ясный и по-летнему жаркий. Опушка жила своей привычной жизнью: птичий гомон, шелест листвы, стук дятла вдалеке. Я бесцельно побрела по тропе. Мысли крутились вокруг письма. Оказывается, моя судьба была прописана задолго до моего рождения. И права выбора мне никто не давал.

Резкое карканье разорвало лесную идиллию. Громкий, отчаянный, хриплый вопль. Кто-то молил о помощи. Я сорвалась на бег.

У подножия старого дуба билась в браконьерских сетях огромная черная птица. Матерый ворон с размахом крыльев шире моих разведенных рук. Его когтистая лапа намертво застряла в жесткой петле. Каждое резкое движение затягивало узел только туже. Черные перья на груди слиплись от свежей крови.

Я опустилась на колени прямо в грязь. Ворон мгновенно замер и уставился на меня черным настороженным глазом.

— Тихо, тихо... Не дергайся. Сейчас помогу.

Я заговорила ровным, монотонным голосом. Бабушкина школа работы с ранеными зверями включилась автоматически. Не смотреть прямо в глаза. Не делать резких движений. Дать привыкнуть к интонации. Птица перестала биться. Я осторожно принялась распутывать жесткий капрон. Веревка врезалась глубоко, рассекла кожу до мяса. Ворон вздрагивал от каждого моего прикосновения к ране, но стоически терпел.

— Вот так. Все. Свободен.

Я раздвинула ячейки сети. Птица с шумом взмыла на нижнюю ветку дуба. Не улетела. Ворон смотрел на меня сверху вниз долгим, осмысленным взглядом. Запоминал.

— Лети давай. Рану бы промыть, но ты ведь в руки не дашься...

Я развернулась и пошла к дому. Ворон последовал за мной. Сначала перелетал с дерева на дерево, затем приблизился вплотную. А когда я ступила на деревянное крыльцо избушки, он тяжело опустился прямо мне на левое плечо. Я перестала дышать. Острые когти впились в ткань куртки. Мощный клюв оказался в сантиметре от моего уха. Сердце подпрыгнуло к горлу, но я усилием воли подавила панику. Не закричала. Не дернулась. Медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы и переступила порог.

Ворон коротко и одобрительно каркнул.

Внутри ждал очередной сюрприз. Обеденный стол снова ломился от еды. Горячие зеленые щи в миске, запеченный осетр, вареная картошка с укропом, кувшин холодного кваса. Запах стоял одуряющий. Мой желудок предательски заурчал.

Баюн вальяжно развалился на лавке с таким видом, будто понятия не имел о происхождении еды. Я аккуратно ссадила ворона на высокую спинку стула. Птица покосилась на кота. Кот прищурился на птицу. В избе повисла тяжелая, осязаемая тишина.

— Знакомьтесь. Баюн — ворон. Ворон — Баюн. Теперь нас трое, — я попыталась разрядить обстановку.

Кот презрительно фыркнул, спрыгнул на пол и скрылся под печью. Ворон победно каркнул.

Я нашла чистую тряпицу, теплую воду из утреннего котелка и промыла птице рану. Ворон сидел смирно и лишь поворачивал голову, внимательно следя за моими руками. Закончив с перевязкой, я накинулась на еду. Осетра и остатки сметаны честно отложила коту под лавку.

После обеда пришло время изучить сундук. Афанасий не стал его запирать. Я с усилием откинула массивную крышку. Внутри пряталась полноценная лаборатория средневековой ведьмы. Стеклянные склянки с мутными жидкостями, кристаллы, связки сушеных трав и узловатые корни.

На самом дне лежал плотный тканевый сверток. Я развернула его и медленно осела на пол. Меч. Настоящий, отполированный до зеркального блеска клинок. Пугающе тяжелый. Рядом покоилась кольчуга — металлическая, но невесомая на ощупь.

— Бабуля... Ну ты даешь, — я нервно потерла переносицу. — Я тяжелее ноутбука в жизни ничего не поднимала. Куда мне меч?

Ворон громко каркнул с притолоки. Я вздрогнула, совершенно забыв о его присутствии.

До самого вечера я перебирала содержимое сундука. Большинство вещей оставалось абсолютной загадкой. За окнами стремительно стемнело. Я заварила крепкий чай, устроилась за столом и прикрыла глаза. Завтра нужно возвращаться в город. Там реальная жизнь. Новости про Стаса. И Антон. В груди болезненно кольнуло. Я скучала по нему, несмотря на его ложь и выбор в пользу Светы.

Ладно. Завтра будет город и проблемы. Сегодня — лес и сон. Я умылась и рухнула в постель.

Грохот вырвал меня из глубокого сна. Ворон остервенело клевал кота. Баюн отбивался когтистыми лапами, злобно шипел и пытался запрыгнуть на мою кровать.

— Хватит! Оба! — рявкнула я.

Птица взлетела на полку, а кот прижался к моим ногам, задрал морду и посмотрел прямо в глаза. Я считала его посыл мгновенно: он требовал идти за ним. В чащу. Глухой ночью.

— Ты серьезно? Надеюсь, ты ведешь меня по делу, а не закапывать свои «секретики». Иначе пущу на воротник.

Баюн отчетливо, выразительно закатил глаза.

Мы вышли в ночь. Инстинкт самосохранения кричал: «Вернись!», но я шла за серебристой спиной проводника. Лес сбросил дневную маску, став резким и угрожающим. На прогалине выросло дерево — огромное, древнее. Я приложила ладонь к коре и почувствовала, как ствол пульсирует. Внутри билось тяжелое сердце.

— Какого черта...

Тропа повела дальше, к ручью. Баюн брезгливо посмотрел на темную воду и, не дав мне опомниться, мощным прыжком взлетел мне прямо на руки.

— Ох… черт! Ты что, чугунные гири на завтрак ел? — выдохнула я, едва устояв на ногах.

Этот «котик» весил как средних размеров мешок картошки. Мои пальцы едва сходились на его густой шерсти, а позвоночник явственно хрустнул, протестуя против такой нагрузки. Кот проигнорировал мое возмущение, поудобнее устроился на сгибе локтя и завел свой моторный гул.

Стараясь не поскользнуться на мокрых камнях и проклиная свою хрупкую конституцию, я потащила эту пушистую тушу через ледяной поток. Каждый шаг давался с трудом, руки затекли через секунду, но бросить этого наглого «проводника» в воду я не решилась.

На другом берегу я со стоном сгрузила Баюна на траву. Руки тряслись от напряжения, а ноги окончательно онемели от ледяной воды. Но стоило мне выпрямиться, как остатки возмущения вылетели из головы, сменившись ледяным, липким ужасом.

Лес вокруг изменился. Он больше не казался пустым.

Из непроглядной тьмы между стволами начали проступать силуэты. Сначала бесшумно, словно тени, на свет луны выскочили зайцы и замерли, вытянувшись в струнку. Затем показались грациозные лани, их огромные влажные глаза отражали мертвенное сияние неба. Но когда из подлеска один за другим вышли три матерых волка с тяжелыми лобастыми головами, моё сердце просто перестало биться.

Это не были галлюцинации. Я чувствовала запах их мокрой шерсти, видела, как вздымаются их бока. Инстинкты вопили: «Беги! Карабкайся на дерево!», но ноги словно вросли в сырую землю. Я застыла, боясь даже вздохнуть, ожидая, что сейчас один из них прыгнет и всё закончится.

А затем кусты с треском раздались, и на поляну вывалилась огромная бурая гора. Медведь. Он поднялся на задние лапы, возвышаясь надо мной, как скала, и втянул носом воздух. В этот момент мир сузился до размеров его зрачка. Я зажмурилась, приготовившись к удару когтистой лапы.

Но удара не последовало.

Тишина стала абсолютной, звенящей. Открыв глаза, я увидела невероятное: звери не скалились и не рычали. Они выстроились живым коридором, образуя почетный караул. Охрана безмолвно расступилась перед Баюном, который шел вперед с видом триумфатора.

— Иди, — подтолкнул меня кот коротким мяуканьем.

Я заставила себя сделать первый шаг. Это было похоже на прогулку по минному полю. Я прошла мимо желтых волчьих глаз, мимо медведя — так близко, что ощутила на щеке его горячее дыхание с запахом сырой земли и дикого леса. Колени подгибались, а кожа покрылась крупными мурашками, но я шла.

За последним зверем звук исчез полностью. Реальность будто схлопнулась, оставив меня на круглой поляне. В самом центре, заливая всё вокруг мягким, неземным сиянием, рос папоротник. Выше человеческого роста, с раскидистыми резными листьями. А в его сердцевине, вопреки всем законам биологии, горел золотой цветок.

Я протянула руку. Пальцы коснулись лепестка. Пространство разорвалось. Сила хлынула в меня ревущим потоком. Я закричала, но не услышала себя. Белое сияние затопило всё.

А потом реальность треснула. Ослепительное золото цветка сменилось удушливой, маслянистой тьмой. Она хлынула со всех сторон, мгновенно поглощая и поляну, и зверей.

Тишину разорвал звук, от которого волосы на затылке зашевелились сами собой: тяжелый, костоломный хруст веток и утробное, клокочущее рычание. Что-то огромное и бесконечно злое сорвалось с цепи.

— Беги, Яра! Сейчас! Не оглядывайся!

Отчаянный, хриплый мужской приказ ударил по ушам, вырывая из ступора. Это было не мяуканье — это был крик человека, который видит твою смерть.

Я сорвалась с места. Легкие мгновенно обожгло холодом, сердце заколотилось в зубах. Я неслась сквозь черноту вслепую, не чувствуя ног. Сзади нарастал грохот обвала — это нечто проламывалось сквозь чащу, не разбирая дороги.

Ледяные когти рванули ткань куртки на плече, едва не сбив меня с ног. Я почувствовала затылком смрадное, гнилостное дыхание. Кто-то или что-то тянулось ко мне из темноты, пытаясь вцепиться в волосы, схватить за щиколотку. Каждый шаг был битвой. Я спотыкалась, летела кубарем в грязь, чувствуя, как острые пальцы смыкаются в сантиметре от моей спины, вскакивала и снова бежала.

Глаза застилал пот и слезы ужаса. Я не видела тропы, я видела только тусклый, спасительный огонек окна впереди. Последний рывок по высокой траве, прыжок на крыльцо, едва не вырвавший суставы из колен. Я рванула на себя ручку, ввалилась внутрь, и дверь с оглушительным грохотом захлопнулась сама собой, отсекая яростный вой снаружи.

Я сползла по деревянному полотну на пол. Легкие горели, в ушах шумел пульс, а пальцы судорожно вцепились в порог.

— Я жива... Жива... Кто это был? Что это было?!

— Хранители, — раздался из угла усталый, хриплый мужской голос. На лавке сидел Баюн. — Сделай ты хоть шаг назад, и мне пришлось бы воспитывать новую Ягу с пеленок.

— Ты... говоришь.

— Скорее — ты наконец-то слышишь. Цветок распечатал твой дар.

— Почему папоротник расцвел сейчас? Купало давно прошел.

Кот усмехнулся.

— Людишки ничего не знают про папоротник. Цветок ждал твоего появления, а не правильной даты в календаре. — Баюн лениво потянулся, демонстрируя идеальные белые клыки. — Твой путь только начинается, Яга. А теперь спи.

Пространство избушки наполнилось густым, бархатным мурчанием, которое, казалось, вибрировало в самих стенах. Сопротивляться ему было невозможно. Сон обрушился мгновенно, тяжелый и вязкий, как мед.

Я снова стала пятилетней девочкой.

Ночь была тихой, совсем не похожей на тот кошмар, от которого я только что спаслась. Я сидела у лесного костра, поджав под себя босые ноги, а рядом была она — живая, теплая, пахнущая домом и полынью. Бабушка подбросила сухую ветку в огонь, и сноп искр взметнулся к звездам.

— Мир не прост, дитя мое, — тихо заговорила она, и в её глазах отразилось пламя. — Существует три мира, Ярочка. Запомни это. Первый — Явь. Наш мир, где всё можно потрогать руками. Мир живых. Второй — Навь. Царство теней, неприкаянных духов и мертвых душ. А над ними — Правь, обитель богов и чистого знания. Все три мира связаны невидимыми нитями, и твое предназначение — стоять на страже. Ты Хранительница. Ты должна беречь рубеж между Явью и Навью. Не пускать темное сюда, к людям. И не давать живым забредать туда, откуда нет возврата.

— А как я смогу, бабушка? Я ведь маленькая, — я услышала свой тоненький, дребезжащий детский голосок.

Она мягко улыбнулась и погладила меня по голове. Её шершавая ладонь ощущалась как самая надежная защита в мире.

— Об этом не думай пока. Всё необходимое я сама подготовлю, когда срок придет. А ты расти. Будь обычной девочкой. Играй, смейся, заводи друзей. Но запомни главное: всегда будь справедливой. Даже когда невыносимо больно. Даже когда это абсолютно невыгодно и все вокруг выбирают ложь. Ты — выбирай честь.

— Обещаю, бабушка.

Внезапно идиллия треснула. Раздался сухой, зловещий треск ломающихся деревьев. Из лесной чащи, куда не долетал свет костра, потянуло могильным холодом. Бабушка мгновенно преобразилась: она вскочила, загораживая меня собой, и её фигура вдруг показалась огромной, величественной.

— Рано! — выкрикнула она в темноту, и голос её прозвучал так властно, что пламя костра пригнулось к самой земле. — Ее нельзя забирать! Я принесу жертву ради ее свободы! Я сама пойду, слышишь?!