Дневник Яги

Дневник Яги

Глава 1

Купальская ночь и другие неприятности

Завет Хранительнице

Выдержка из Дневника Яги

Страница 1. Приветствие (Завет Хранительнице)

Здравствуй. Если ты открыла этот фолиант, твоя прежняя жизнь завершилась. Печать сорвана. Ты — Яга.

Не ищи в этих записях порядка и оглавлений. Мы вписывали сюда заговоры, рецепты и страшные тайны второпях: измазанными в саже руками, на колене, при слабом свете лучины или в зареве горящей нечисти. Здесь собран опыт сотен жизней. Наш опыт. Твой опыт.

Твоя задача — держать Кромку. Мир Нави жесток, мир людей хрупок. Держи границу твердо. Не кланяйся высшим богам, не давай спуску бесам. В этом лесу твоя воля — единственный закон.

Читай. Учись. Выживай. И обязательно дополняй этот талмуд. Вписывай свои победы, ошибки и новые заклятия для тех, кто придет после.

[Пометка в самом низу страницы крупным, размашистым почерком]: И слушай кота. Баюн ворчлив, хитер и требует слишком много мяса, но преданнее союзника во всех мирах не существует.

Ощущаю вкус крови на губах. Воздух дерет горло наждачкой, а ветки хлещут по лицу так самозабвенно, будто я им лично задолжала крупную сумму. Отмахиваться некогда. Потеряю секунду на защиту — сбавлю скорость, а скорость сейчас — это единственное, что отделяет меня от крайне неприятного знакомства с тем, кто дышит в спину.

Просто бегу.

Лес злой. Ощущаю это кожей. Он намеренно подкидывает корни под ноги, играет со мной в «а ну-ка, упади». И я падаю. Лечу в грязь, ладони ободраны до мяса, а в голове пульсирует только одна мысль: «Потерпи, дорогая, скоро все закончится». Жгучая боль простреливает до локтей, но я вскакиваю. Стоит замешкаться, и эта гостеприимная земля проглотит меня целиком и не подавится.

Что-то хрустит. Совсем рядом. Мышцы рефлекторно бросают тело вперед — ускоряюсь, хотя, кажется, быстрее уже некуда. Сзади слышатся шаги. Тяжелые. Рваные. И совершенно не в такт моим. В нос бьет такой гнилостный смрад, что становится ясно: тварь не просто догоняет, она уже выбирает гарнир.

Липкая паника ледяной волной поднимается от желудка к горлу. Жестко давлю ее. Эмоции сейчас — это непозволительная роскошь, они убивают.

Впереди вырастает черная стена из деревьев. Стволы намертво сплелись ветвями, образовав идеальный тупик. Влетаю прямо в них по инерции. Колючки впиваются в плечи, распарывают кожу, и я наконец осознаю: приплыли. Где-то должен быть просвет, ну хоть крошечный! Ощупываю кору, сдирая ногти. Ничего.

Я в ловушке. Ужас парализует тело, пригвождает к месту. И такая тишина вдруг наступила… звенящая, мертвая. Лес замер, выжидает финала. Только сердце колотится о ребра так, что больно грудине.

— Марика?.. Ребята? — голос срывается на жалкий хрип.

Глупо, конечно. Надеяться на злой розыгрыш в такой момент — это мой особый вид оптимизма.

Темнота жадно глотает слова. А затем из мрака раздается влажный, чавкающий лязг. Почва под ботинками начинает мелко вибрировать, будто под землей кто-то очень большой решил перевернуться на другой бок. В черноте вспыхивают два желтых огня. Смотрят снизу вверх. Не мигая.

Страх? Нет, это уже не страх, это какое-то первобытное оцепенение. Желтых огней становится больше. Пара. Потом еще пара. Десятки светящихся точек зажигаются вокруг. Насчет «окружили» я, кажется, погорячилась — это что-то одно. Цельное. Огромное. И оно явно не настроено на дружескую беседу.

Тьма впереди вспучивается. Поднимается громадная, косматая гора мха и шерсти, отрезая последний путь к небу. В лицо бьет могильный холодный ветер. Ощущаю себя мелкой песчинкой, которую сейчас просто сдует с лица земли. В голове пустота.

Но сквозь морок вдруг проступает маленькое старческое лицо. Вот уж чего не ожидала. Морщины глубокими рытвинами прячутся в тенях, а узловатые пальцы медленно тянутся к моему лбу. От них веет таким холодом, что кажется, само время остановилось.

— Нет, — шелестит голос сухой листвой, — еще рано...

Рассудок решает, что с него хватит, и я с благодарностью проваливаюсь в спасительное небытие.

Кто-то грубо трясет меня за плечи.

— Яра! Очнись! Что с тобой?!

Голос Марики бьет по ушам, возвращая в реальность. Я резко втягиваю воздух, словно меня только что вытащили из-под воды. Трещит костер. Поляна. Обычное ночное небо. И перепуганные лица друзей, которые смотрят на меня так, будто я только что исполнила танец маленьких лебедей на углях.

— Тоха, звони в скорую! У нее припадок! — Полина уже судорожно роется в сумке.

— Не надо скорую, — хриплю я, заставляя себя сесть ровно.

Пальцы ледяные и дрожат, но я упорно тру виски.

— Я просто... задумалась. Перегрелась у огня. Бывает.

Антон растерянно хлопает себя по карманам. Мы же сами договорились — никакой связи в Купальскую ночь, все телефоны в коробке. Иронично. Я сижу на бревне и незаметно рассматриваю ладони. Гладкая кожа. Ни крови, ни грязи под ногтями. Но ведь секунду назад я чувствовала, как сдираю ногти о кору!

В последнее время эти провалы стали моими постоянными спутниками. Раньше обходилось мгновенными вспышками: чищу зубы — бац, стою в лесу со щеткой. Теперь аппетиты моих глюков явно выросли. Бабушка-знахарка рассказывала про «сон наяву», но я всегда считала, что травки и заговоры — это просто ее способ скоротать время на хуторе.

Похоже, я рано радовалась, что гены обошли меня стороной. Судя по всему, я просто-напросто схожу с ума, аккурат по семейному графику. Наследственная шиза постучалась в двери, а я, как дура, открыла.

— По-моему, у девочки окончательно поехала крыша, — громко тянет Света.

Моя персональная заноза. И по совместительству девушка Антона. Того самого Антона, по которому я тихо сохну лет с пятнадцати, словно у меня в жизни других проблем мало. Мало мне собственных жутких глюков, так надо еще выслушивать её яд. А яд у Светланы всегда свежий, высшего сорта.

Полина все еще тревожно сжимает мой локоть — видимо, проверяет, не собираюсь ли я снова впасть в ступор. Марика стоит, скрестив руки на груди, и ждет объяснений. Вид у неё такой, будто я сорвала ей как минимум торжественный прием, а не посиделки у костра. Остальные потихоньку рассасываются — кто за выпивкой, кто просто подальше от «ненормальной». Ну да, сумасшествие ведь заразно, это все знают.

— Нашел! — Антон победно вскидывает контейнер с телефонами.

Я вздрагиваю от его слишком громкого голоса.

— Отбой со скорой, — жестко перехватывает инициативу Марика, не сводя с меня глаз. — Она в норме.

Я утыкаюсь взглядом в свои кроссовки, лишь бы ни на кого не смотреть. Праздник испорчен, и винить в этом, кроме собственной поехавшей крыши, решительно некого.

На телефоне Антона мигают нули. Полночь. Час моего рождения.

— С днем рождения! — вдруг взрывается тишина многоголосым воплем.

Ребята разом вскакивают, Стас начинает бешено дудеть в какую-то пластиковую сопелку, а Марика с Полиной обрушиваются на меня с объятиями. В лицо летят конфетти, кто-то хлопает по плечу, Антон протягивает стаканчик с чем-то шипучим.

— Ну, Ярка, расти большая! — орет Стас, пытаясь поднять меня на руки.

Я выдавливаю из себя улыбку, чувствуя, как лицо заливает краска. Мне до судорог неловко под этим прицелом радостных глаз. Хочется сжаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю — только бы они не смотрели так выжидающе, требуя ответного восторга.

Отец всегда любил говорить, что Купальская ночь определила мою судьбу. Знал бы он, как именно она её определила. Мама умерла в этот же день, навсегда превратив мой праздник в поминки, так что нормального веселья в моей жизни было катастрофически мало. Отчасти поэтому я и вытащила ребят сюда, к хутору покойной бабушки. Надеялась, что здесь будет спокойно, и мне не придется разыгрывать роль счастливой именинницы. Наивная.

Костер трещит, выплевывая искры. Ветер шевелит ветви старых ив. Пахнет дымом и сырой травой. Ребята молчат, кто-то до сих пор косится на меня. Нужно срочно ломать этот лед, пока меня окончательно не списали в утиль.

— А как же прыжки через огонь? Традиция! — вдруг орет кто-то из парней.

Я поспешно, почти дергано стягиваю волосы в узел.

— Чур я первая!

Голос звучит слишком звонко. Искусственно. Подруги снова переглядываются — моя внезапная бодрость пугает их еще больше. Но Стас уже дурачится, отвешивая мне шутовской поклон:

— Дамы вперед, леди Яра!

Беру разбег. Отталкиваюсь. Жар бьет в лицо, пламя лижет подошвы кроссовок. На одну короткую секунду я чувствую абсолютную пустоту в голове. Никаких темных лесов. Никаких чудовищ. Только горячий воздух и гравитация. Я нормальная. Точно вам говорю.

Идем к озеру. Маленький темный водоем прячется в кольце ракитника. Ребята шумно спорят, кто полезет в воду первым.

— Все тут, кроме Светланы с Антоном, — Марика оглядывается. — Какая неожиданность. Просто сюрприз века.

Стискиваю челюсти так, что зубы скрипят. Надо молчать. Просто молчать.

— Яр, ты как? — Полина осторожно трогает меня за рукав.

— Двадцать лет бывает раз в жизни! — Марика тычет меня локтем в бок. — Хватит киснуть. Оторвись! И только не говори, что все еще сохнешь по Антону. Подумаешь, красавчик.

Глубокий вдох. На то, чтобы защищаться, нет ресурса. Надо просто сбить фокус.

— Последний тащит обратно все шмотки!

Рвусь к воде прямо в шортах и майке. Остальные с воплями бросаются следом. Ледяная вода обжигает кожу, вышибает воздух из легких. Брызги, визг, хохот. Полина топчется на берегу, не решаясь зайти глуже щиколотки.

Убираю мокрые волосы с лица. Оглядываюсь. Чего-то не хватает. Точнее — кого-то. Там, где секунду назад бесился Стас, теперь только гладкая черная вода. Ни кругов. Ни пузырей. Тишина.

— Ребята... Где Стас?

Мой голос звучит слишком тихо, но смех почему-то сразу обрывается.

— Стас! Стасян!!!

Мы ныряем. Раз за разом. Я судорожно шарю по мутному дну, цепляя пальцами скользкие стебли водорослей. В легких жжет. Мы обшариваем мелководье и каждый куст. Ничего. Как сквозь землю провалился.

Вылезаю на берег. Иду вдоль кромки к зарослям камыша — оттуда доносится тихий, равномерный плеск. Полина жмется ко мне, мелко дрожит. Сквозь стебли я замечаю их. Две девушки. Плавают у самых корней. Кожа отливает бледным светом, длинные зеленые волосы стелются по воде. Они лениво покачиваются и смотрят прямо на меня. Мозг буксует. Розыгрыш?

Делаю шаг вперед, хрустнув веткой. И морок слетает. Лица искажаются. Серая кожа натягивается на острые скулы. Вместо губ — сплошной ряд мелких зубов. Пустые рыбьи бельма смотрят на меня с абсолютным, первобытным голодом. Доля секунды — и твари беззвучно уходят под воду. Гладь смыкается. Ни всплеска.

— Мавки... — шепчу я.

— Что? Русалки?! — Полина вцепляется мне в плечо. — Яр, не до шуток сейчас...

Меня трясет. Папа столько лет таскал меня по психологам, убеждая, что чудовища — это просто детские травмы. Я почти поверила, что нормальная. Но они настоящие. И они только что утащили Стаса. Резко разворачиваюсь, перехватывая руку Полины.

— Поля, давай к остальным. Живо.

Выбегаем к машинам. Кто-то уже вовсю терзает мобильник, вызывая спасателей. В салоне одного из внедорожников обнаруживается Света — спит себе безмятежно и ровно, пока мир вокруг рушится. Антона нигде нет, что характерно. Распахиваю дверцу и с чувством глубокого неудовлетворения трясу Свету за плечо.

— Че надо, психичка? — она щурится, злая, сонная и традиционно невыносимая.

Внутри вскипает вполне здоровое желание вмазать по этому красивому, надменному лицу. Сжимаю кулаки. Медленный выдох через нос. Не сейчас, Яра, держи марку.

— Где Антон?

— Ушел за вами почти сразу. Отвали, — бурчит она и пытается закрыться.

— Стас пропал, — не даю ей захлопнуть дверь. — Возможно, утонул. Нам нужен Антон.

— Ну и ищите. Я сплю.

Ногти впиваются в ладони до крови. Я уже почти подаюсь вперед, чтобы доходчиво объяснить этой паршивке правила приличия, но Марика с Полиной вовремя перехватывают меня и молча оттаскивают от машины.

Антона мы находим на опушке. Точнее, он сам неторопливо выходит из темноты деревьев. Абсолютно спокойный, ни одышки, ни намека на панику. Словно не по лесу ночью бродил, а по парку на свидании.

— Антон! Где ты был?! Стас пропал! Мы все обыскали!

Он замирает. Лицо мгновенно бледнеет, но как-то… слишком правильно, что ли.

— Как пропал?

Марика сбивчиво тараторит про воду и поиски. Антон хмурится, долго и внимательно изучая мое лицо. А потом вдруг шагает ближе и перехватывает мои руки.

— Ты сама цела? Вся дрожишь.

Его пальцы — теплые, крепкие. Тот самый момент, о котором я мечтала с пятнадцати лет, в комплекте с тревожным взглядом. Все должно быть идеально, но внутри что-то скручивается в ледяной узел. Логика деликатно подсказывает: тут что-то не так. Фальшь. В его тоне есть какая-то неестественная, едва уловимая нота, которую я, увы, слышу.

Выдергиваю руки.

— Я в порядке. Где ты был? Зачем ходил в лес?

Он на долю секунды отводит глаза. Нормальный человек не заметил бы, но я-то его слишком давно изучаю, чтобы пропускать такие нюансы.

— Нужно было подумать. Прогулялся.

— Один? Ночью? в лесу?

Под ребрами ползет липкий холод. Он врет. Прямо сейчас, пока там, в черной воде, плавают твари из ночных кошмаров, он смотрит мне в глаза и нагло врет. Отворачиваюсь к Полине. Не время для выяснения отношений. Сначала — Стас. Антон примирительно поднимает ладони, и мы спешим обратно к озеру.

Дальше время превращается в вязкий кисель. Спасатели, полиция, слепящие лучи фонарей, водолазы в черных костюмах, похожие на пришельцев. Бесконечная, выматывающая суета. Следователь сверлит нас взглядом, явно прикидывая, кто из нас кого пырнул по пьяни. Дно прочесывают вдоль и поперек. Ни тела. Ни одежды. Ничего. Как будто Стаса стерли из реальности ластиком.

Под утро нас отпускают по домам с жестким приказом оставаться на связи.

Рассвет мы встречаем на кухне у Полины. Греем руки о кружки с чаем и по сотому кругу жуем одно и то же: мог ли Стас уйти сам? Заблудился? Или его лешие утащили? Я молчу о том, что видела в камышах. Галлюцинация? Бабушка часто рассказывала о границе миров, которая истончается в Купальскую ночь, но одно дело — сказки на ночь, а другое — мокрые камыши в реальности.

Домой возвращаюсь в каком-то сюрреалистичном тумане. Долго стою под душем, пытаясь смыть озерную воду, запах тины и стойкое ощущение, что я попала в чужое кино, причем на роль жертвы. Не помогает. Перед глазами всё равно стоят оскаленные серые морды. Мифических существ не бывает, твержу я себе. Значит, я окончательно сошла с ума. Или бабушкина кровь берет свое? «Знания нашего рода проявляются не сразу», — любила приговаривать она. Похоже, «сразу» наступило.

Сидеть в четырех стенах невыносимо. Полиция не найдет Стаса, я в этом уверена. Все ответы — там, на хуторе, в старых бабушкиных тетрадках. Нужно ехать.

Но вечером объявляется Антон. Дежурный звонок, ровный голос: «Я заеду». Внутри все сжимается — он тысячу лет не проявлял такой инициативы. Наше хрупкое равновесие держалось на том, что мы мастерски делали вид, будто ничего не происходит. Ни того нелепого поцелуя на выпускном, ни того, что он — парень Светы. Ни того, что вчера ночью в лесу он мне нагло врел.

Открываю дверь. Выглядит он паршиво: светлые волосы растрепаны, под глазами залегли тени. Пальцы нервно дергают собачку на молнии куртки. И все равно он до одури красивый, что бесит неимоверно. Он молча протягивает мне узкую бархатную коробочку.

— Антон, мы же договорились. Никаких подарков на день рождения.

Он криво усмехается:

— Брось, мелкая. Просто хочу сделать приятное.

Неохотно открываю крышку. Тонкая серебристая цепочка. В кулон из темного, незнакомого металла вправлены прозрачные камни. В полумраке прихожей кажется, что они пульсируют тусклым светом. Очень «своевременный» подарок.

— Поможешь надеть?

Он делает шаг вплотную. Осторожно отводит влажные после душа волосы с моей шеи. Его теплые пальцы скользят по коже, застегивая замок, и меня прошибает дрожь. Тело инстинктивно сжимается. Вчера он трогал меня этими же руками после того, как пропал Стас.

— Хватит, — резко отступаю назад. — Как Света? Переехала к тебе?

Антон сразу прячет глаза, делая вид, что разглядывает мои обои. Увлекательное занятие.

— Живем пока отдельно. У нее учеба, подруги... Редко видимся.

Меня аж мутит от этой неуклюжей лжи. Видимо, честность — это не наш конек.

— Мне пора спать. Завтра допрос.

Он коротко кивает и уходит, будто только этого и ждал. Закрываю дверь на два оборота. Иду в ванную. В зеркале отражается измотанная девчонка с серыми тенями под глазами. Почему он выбрал Свету? Из-за моего трусливого молчания? И что это за кулон? Извинение за вранье?

Касаюсь металла пальцами. И тут же шиплю от боли — металл раскаляется за секунду. Обжигает кожу так, словно я приложила к шее раскаленный уголь. Срываю цепочку и швыряю на раковину. Камни слабо мерцают на белом фаянсе, словно издеваются.

Проваливаюсь в темноту, но реальность снова дает сбой. Знакомый гнилой лес. Душный воздух липнет к коже. Старое кострище на поляне. Из теней выходит старец. Я не чувствую страха. Просто смотрю на него.

— Время пришло, — его голос шелестит, как сухая листва, — узнать правду.

Он поднимает руку. Жесткий палец упирается мне точно между бровей.

Вспышка белого света выжигает лес. Картинка меняется с тошнотворным рывком: я в густой чаще. Вокруг копошатся маленькие светящиеся существа. Детские лица, но глаза — древние, черные. Они смотрят и ждут. Воздух впереди лопается с треском. Из черного разлома валит дым, а сквозь него прут жуткие, выломанные фигуры. В лицо бьет ледяной ливень.

Распахиваю глаза в своей постели. Сердце колотится так, что больно дышать. Откидываю одеяло и замираю. Ступни и икры перемазаны в густой, настоящей грязи. Кожа на ногах ледяная — словно я только что стояла под дождем.

Лес зовет. Игнорировать это больше не получится при всем желании. Утром я закрываю рабочий проект и вызываю такси на вокзал. Следователь по телефону только раздраженно мычит — Стас числится пропавшим. Теперь это только моя проблема. И решать её я буду там, где всё началось.

Четыре часа тряски и половина месячного гонорара псу под хвост. Водитель всю дорогу увлеченно травил байки, а я молча пялилась в окно, пытаясь сложить пазл своей внезапно посыпавшейся жизни. Бетон сменяется пустошами, цивилизация машет ручкой, а я вспоминаю отца. У него давно новая семья, в которой мне места нет, да я и не лезу. Вспоминаю бабушку. Отец в свое время оборвал все связи, авторитетно заявив, что старуха окончательно выжила из ума. Я тогда поверила — дети вообще существа доверчивые. А теперь вот всё сходится. Не была она больной. Она просто знала о нежити куда больше, чем полагается приличной пенсионерке.

Машина сворачивает на грунтовку, самозабвенно подпрыгивая на ухабах. Из-за деревьев выныривает покосившаяся мшистая крыша. Двенадцать лет. Меня не было здесь двенадцать лет, и, честно говоря, я надеялась, что не будет еще столько же.

Расплачиваюсь с таксистом, закидываю рюкзак на плечо и толкаю калитку. Петли издают такой протяжный скрип, что содрогаются, кажется, даже окрестные сосны. Хутор встречает меня мертвой тишиной. Три дома. Всего три из двух десятков, которые я помню по детству. Остальные рухнули внутрь себя, превратившись в гниющие черные фундаменты. Отец предупреждал, что место вымерло, но стоять здесь и смотреть на это… тяжело. Воздух густой, неподвижный. Время здесь не просто остановилось — оно ушло вместе с людьми, даже не попрощавшись.

Перехватываю лямку рюкзака и иду мимо бабушкиного участка к соседскому. Он стоит у самой дороги и прямо-таки режет глаз на фоне общей разрухи. Аккуратный сруб, светло-голубые стены. Краска местами облупилась, но резные наличники целы. Дом живой. За ним явно следят, в отличие от всего остального мира.

Замираю у забора. Воспоминание накатывает резко, напрочь сбивая дыхание. Мне пять. Я стою на цыпочках на старой скамейке и увлеченно вожу пальцем по деревянным завиткам, изучая резных зверей. На крыльцо выходит хозяин — дедушка Афанасий. Хмурится для вида, а потом сует мне в ладонь теплый медовый пряник.

Ритмичный стук возвращает в реальность. За домом кто-то работает. Обхожу сруб и вижу старика. Он возится во дворе, методично вбивая деревянный клин в рассохшееся колесо телеги. Громко кашляю, обозначая свое присутствие. Старик оборачивается. Щурится, разглядывая чужачку, и в его выцветших глазах медленно проступает узнавание.

— Дедушка Афанасий. Это я. Яра. Внучка Клавдии.

Сеть морщин на его лице дрожит и складывается в теплую улыбку.

— Яра... Помню девчонку. Маленькую, звонкую.

Он откладывает инструмент и тяжело выпрямляется, разминая поясницу.

— Давненько не видала тебя наша деревня. Что привело-то?

— Трудно объяснить, — мнусь я на месте.

И что ему сказать? Про утонувшего друга? Про серых тварей в озере, у которых зубов больше, чем совести? Про странного старика из моих провалов? Я сама не понимаю логики происходящего. Меня просто притащило сюда на инстинктах, как побитую собаку домой.

Афанасий смотрит долго. Цепко. Так смотрят люди, которые видят тебя насквозь вместе со всеми твоими скелетами в шкафу.

— Уж не лес ли позвал? — роняет он в тишину.

Холод мгновенно стягивает кожу на затылке.

— О чем вы?

Старик садится на край телеги. Говорит неторопливо, будто слова у него на вес золота:

— Бабка твоя не просто так из города сюда сбежала. Говорила: лес зовет. Готовить что-то нужно, пока ты еще маленькая. Бродила по чаще целыми днями. А под конец и вовсе ушла туда жить.

— Отец говорил, она... повредилась рассудком.

— С ума сошла? — Афанасий коротко усмехается. — Нормальная она была, внучка. Умнее многих. Правильно всё делала. На всё своя причина имелась.

В груди натягивается струна. Значит, я всё-таки не сумасшедшая. И он знает ответы на мои «почему».

— Какая причина? Расскажите.

Голос всё-таки срывается. Злюсь на себя и упрямо вздергиваю подбородок. Афанасий поднимается.

— Языком чесать — дело пустое. Пойдем, сама увидишь.

Он машет сухой рукой в сторону чащи.

— Рюкзак у крыльца брось. Не тронет никто, вымерли все. Из живых душ тут только я да кот мой, Баюн.

Из-за угла дома бесшумно вытекает зверь. Замираю. Назвать это создание «питомцем» — это сильно польстить всем кошкам мира. Огромный, матерый, с тяжелой квадратной мордой. Размером он явно крупнее хорошей овчарки. Один глаз цвета старого янтаря, второй — темной хвои. Баюн подходит вплотную, демонстративно обнюхивает мои кроссовки, трется тяжелым боком о щиколотку и издает низкий, утробный звук. Вибрация прошивает подошвы насквозь и отдается где-то в ребрах.

— Вишь, признал, — Афанасий кивает с явным удовлетворением. Причем обращается он к животному, а не ко мне. — Раз признал, значит, дорога открывается.

Сбрасываю рюкзак у ступеней. Беру у старика плетеную корзинку и шагаю следом. Баюн идет впереди. Ступает мягко, уверенно, задрав пушистый хвост. Настоящий лесной проводник, чтоб его.

Кланяюсь на четыре стороны и шепотом прошу у хозяина леса разрешения войти. Заученные в детстве слова срываются с губ без единой запинки — привычка, вбитая бабушкой на подкорку, сработала быстрее разума. Позади раздается тихий смешок. Афанасий легонько подталкивает меня в лопатки: