Пока горит свет

Потом выступил какой-то важный врач с лицом человека, который уже три ночи не спал.

Он объяснял, что новый препарат:

снижает скорость агрегации патологического белка;

активирует клеточные механизмы аутофагии;

ограничивает распространение поражения в нервной ткани;

показывает перспективные результаты даже при запущенных формах.

Слова были правильные, почти научные. Денис спросил у бабушки, что она думает, и та только скривилась.

— Незнаю. Обновление клеток и регенерация у человека ограничены. Чтобы их разогнать нужны ресурсы которых в организме человека нет. Ну представь что у человека должен палец отрубленный отрасти. А может ноги. Что надо сделать с организмом чтобы запустить такое? Где организм возьмет для этого энергию?

— А если это помогает?

— Кому-то, наверное, помогает. Вопрос — во что потом превращается этот «кто-то».

К вечеру стали пропадать сети.

Сначала мобильная связь. Потом интернет остался только урывками, чаще ночью и рано утром. Телевизор работал устойчивее, но это само по себе уже выглядело подозрительно, как будто реальному миру выкололи глаза и отрезали язык, заменив все красивым плакатом. Проводной интернет работал хорошо, а мобильный практически не работал.

И тогда начались сообщения.

Не новости. Не посты. Именно сообщения — короткие, кривые, выдернутые из страха и спешки. Их пересылали знакомым, в деревенские чаты, в старые беседы, где раньше кидали открытки на праздники и шутки про картошку. Кто-то делал скриншоты.. Кто-то отправлял голосовые, которые доходили через раз.

Эти сообщения потом ещё долго жили у Дениса в памяти, как отдельный слой той весны — неофициальная летопись распада.

Не открывайте никому , сидите тихо. У нас ходят в форме, с оружием, в масках и противогазах, но без шевронов.

В городе лучше не быть. По улицам бегают психи. В двери ломятся. Солдаты увозят всех, у кого тремор или спутанная речь.

Кто знает, от дрожи что пить? У мамы руки как у старухи, а ей 48.

Потом — хуже.

Соседа ночью забрали, телефон выключен, где искать никто не знает.

Не едьте в районную больницу. Там не лечат, а сортируют. Уж лучше дома..

Если человек начал смеяться невпопад, не спорьте с ним и не говорите. Бегите.

Были сообщения от тех, кто писал почти научно, как будто держался за терминологию, чтобы не сойти с ума.

Наблюдаем у сестры: тремор покоя, шаткость походки, эпизоды дезориентации. Температуры нет. Зрачковые реакции странные. Местный фельдшер сказал ждать бригаду. Бригада не едет пятые сутки.

У отца пропала дрожь, но появилась бессонница, и агрессия. Съел сырое мясо из морозилки. Килограмма полтора, не размораживая даже просто сидел и жевал. Не узнаёт никого. Мы закрыли его на кухне.

Были сообщения из многоэтажек, где люди сидели по квартирам и слушали соседей через стены.

На восьмом кто-то уже третий час смеётся и бьётся в дверь.

Из 54-й пахнет газом, но никто не открывает.

Если кто живой в доме 17, подъезд 3, ответьте. У нас воды нет и внизу кто-то орет.

Они ночью скребут по двери. Не громко. Как будто ногтями.

Мы с ребёнком заперлись в ванной. Улица Ленина квартира 34. Помогите кто нибудь. Пожалуйста. Если утром не отвечу, значит всё.

Некоторые были почти невыносимыми.

Папа всё понимает, но слова путаются. Шепчет не пускай их. Кого их, не объясняет.

Мама сегодня не узнала чайник. Спросила, почему он на неё смотрит.

Сыну 14, спортивный, здоровый был. После укола сутки спал, потом встал и разбил зубами кружку. И зубы. Сейчас заперли в спальне. Он мужу за руку укусил. Господи прости.

У кого в первом подьезде есть верёвка покрепче и успокоительное? Не для себя.

Бабушка после некоторых сообщений молчала долго.

Однажды она сказала:

— Самое страшное в поражении мозга не боль. Самое страшное — человек ещё где-то там есть, но уже собой не управляет.

Через пару дней сообщения стали ещё страннее.

Сначала — слухи.

Видели одного без носа почти, одного глаза нет, весь в крови а живой и бегает.

У нашей на улице мужик после лечения начал весь как-то расти в лицо. Челюсть вперёд.

У них кожа на голове как корка, буграми.

Потом — детали, которые слишком часто повторялись, чтобы их можно было списать на массовый бред.

Они жрут как не в себя. Всё подряд. Потом людей.

Не бейте в грудь — бесполезно. Башку или шею.

После укуса вы станете таким же.

Крови много, запах сладкий, тёплый. На него ещё больше лезут.

**У одного кость из плеча торчала как рог. Не знаю

как он вообще двигался. Но двигался быстро.**

Они иногда стоят тихо. Думаешь, мёртвый. А потом как прыгнет.

Если слышите смех и щёлканье зубами — уходите.

Отдельным потоком шли сообщения от военных, полувоенных, охранников, мужиков с охотничьими ружьями и тех, кто внезапно оказался у блокпостов просто потому, что больше было некому.

У них язык был короче, суше и страшнее.

Коридор на трассе держали до 15:40. Потом попёрли толпой, человек триста, из них половина уже на людей непохожа.

Ночью свет не включайте. Идут на окна.

Если есть ацетон, бензин, масло —смешивайте и жгите их.

Не подпускайте зараженных к детям. Ни в какой стадии, даже если в уме. Бегите от них. Даже если это ваш родственник и он зовёт по имени.**

На этом месте дед один раз сказал:

— Похоже все правда, Не думал дожить до такого.

— Что именно? — спросил Денис.

—Все.

Деревенский чат жил по ночам, пока связь ещё дышала. Люди, которые годами максимум пересылали друг другу фотографии кабачков и открытки к Пасхе, теперь обсуждали:

Обмен, топливо, таблетки, продукты.

Потом в чат пришло сообщение от терапевта из райцентра. Его звали Костя, и писал он сухо, без лишних слов.

Если есть выраженный тремор, странный смех, агрессия, нарушения памяти — изолируйте человека отдельно. Лучше свяжите. Если хватит духа, убейте.

Не пытайтесь привести в чувство .

После укуса — промывать много, долго, но надежд мало.

Медпомощи нет. Пока лучше сидите дома. Можем только держать на успокоительных, но и они заканчиваются.

Ниже кто-то спросил:

Кость, а укол этот брать или нет? Говорят военные даже на постах прямо делали.

Ответ пришёл только через двадцать минут.

Не знаю. Сначала всем легче. А потом через неделю-две по разному. Кому то хуже намного. У нас трое после него ушли в такую агрессию, что пришлось запирать, потом в лагерь увезли. Про Уродов слышали наверное уже .Больше ничего не скажу. Одному мужику лучше стало и даже как то бодрее стал и будто помолодел. Его военные увезли, целой колонной с мигалками и бэтэром, за ним одним приехали.

После этого в чате долго никто не писал.

Даже дед молчал.

Потом сказал:

— Значит, всё. Государство теперь будет выбирать, кого спасать красиво, а кого быстро списывать.

Бабушка сидела, опустив руки на стол.

— Не государство, — тихо сказала она. — Люди это делают.

И это, как потом понял Денис, было важнее всего. Болезнь, препарат, ложь в новостях, перекрытые дороги — всё это было страшно. Но по-настоящему мир ломался в тот момент, когда люди начинали решать, кого держать дома, кого не пускать за порог, кому верить через дверь, а кого добивать, если он уже не узнаёт собственного имени.

Связь умерла окончательно через два дня.

Потом мобильная сеть стала появляться на минуту-две на рассвете, как плохое чудо.

Потом не стало и этого.

Интернет почти пропал. Электричество давали по вечерам и выключали утром. А иногда его не было пару дней.

Остался телевизор. Подключенный к тому же интернету. Как ни странно кабельное тоже работало. Ноут подключенный к роутеру кабелем работал, но в пабликах царила тишина.

По вечерам телик работал. Словно кто-то действительно держал в порядке только самое необходимое для власти: электричество на несколько часов и возможность одностороннего «общения»

В новостях улыбалось, новая болезнь больше не смертельная. Ее лечат и если лечение провести вовремя, зараженные не умирают.

Показывали доставку продовольствия.

Показывали армейские колонны.

Показывали чистые палаты.

Показывали препарат, который то называли вакциной, то сывороткой, то протоколом экстренной терапии.

Показывали счастливых выздоравливающих, слишком чистых, слишком спокойных, слишком похожих друг на друга в своей телевизионной благодарности.

НО даже там не всегда все выглядело благополучно. То местный канал не успевал оборвать прямое включение, и в кадр попадал человек, которого держали втроём, а он смеялся так, что звукорежиссёр в панике убирал громкость.

Кто-то из региональных врачей начинал говорить слишком честно: — ...мы наблюдаем не только замедление нейродегенерации, но и тяжёлые соматические осложнения, в том числе патологическую регенерацию отдельных тканей, выраженные нарушения пищевого поведения, агрессию... И трансляцию прервали, включив рекламу.

— Ну вот, — сказала бабушка однажды. — Всё-таки не бред.

— Про уродов? — спросил Денис.

— Про то, что они полезли туда, куда не надо.

Дед выключил звук у телевизора.

На экране беззвучно двигались губы ведущей.

-Значит, давай так - сказал он. -Помощи не будет, делаем всё сами. Запасы бережем. Воду — копим. Бензин — бережём. Надо всем окна выключать на ночь, даже когда электричество есть. Не нужно внимание привлекать.. Калитку укрепить. Если начнут эвакуировать, никому не открываем, делаем вид что нас нет, если что прячемся или бежим.

Погреб дед построил давно, задолго до всех бед, и строил его, как всё у себя: не быстро, не красиво, а основательно, будто собирался не картошку хранить, а пережидать артобстрел.

Снаружи он выглядел скромно — приземистый бугор за домом, под навесом, с тяжёлой крышкой и железной скобой. Но внутри это было почти сооружение ГО. Пол был выложен старым кирпичом, местами бетонными плитами, а стены и перекрытие перекрытие дед когда-то делал из шпал и металлических рельсов, добытых ещё в девяностые по какой-то «бартерной» как выражался дед схеме.