Пока горит свет

Поначалу это выглядело как очередная интернет-паранойя. Сеть любила катастрофы. Сеть кормилась ими. Стоило появиться одному странному случаю, не говоря о новых болезнях, как через три часа уже собирали теории, через шесть — схемы заговора, через сутки — мемы и футболки.

— Опять в телефон залип, — сказал дед, не поворачивая головы. — Там хоть хорошее что то пишут?

— Да как обычно. У кого-то люди с ума сходят. Ну и у нас все хорошо, а Америке хана.

— Значит, всё по-старому. Я еще в шестидесятые, в школе на политинформации слушал что Америке конец, сгнила окончательно и зеленая бумажка шестьдесят копеек стоит.

Дед был из тех людей, которые к новостям относились не то с недоверием, не то с личной обидой. Телевизор он смотрел внимательно, но так, словно всё время ждал, что ему соврут, и потом он сможет это с удовольствием отметить. Новости в интернете считал либо паникой, либо враньем, либо паническим враньем. При этом умудрялся быть в курсе почти всего.

— Про болезнь эту слышал? — спросил Денис.

— Слышал. По ящику с утра трындели. То ли вирус, то ли не вирус. Ученые разбираются. — Он фыркнул. — Раз говорят «разбираются», значит, никто ничего не понимает.

Дом деда и бабушки стоял ближе к краю деревни. Низкий, крепкий, с шиферной крышей, палисадником и яблоней, которая уже давно перестала быть плодовой в приличном смысле, но всё еще каждый год выдавала мелкие, кислые яблоки из которых получался на удивление вкусный компот и кислушка. Внутри пахло старым деревом, супом, сушеными травами и чем-то таким, что бывает только в домах, где долго живут одни и те же люди и всё лежит на своих местах десятилетиями.

Бабушка встретила его у двери, вытерев руки о фартук.

— Приехал. Худой. Опять, наверное, ешь как попало.

— Привет бабуль, — сказал Денис, обнимая её.

— Ты давай руки мой и садись.

Она была невысокая, сухая, с быстрыми руками и тем внимательным, насмешливым взглядом, который сразу давал понять: если попытаешься соврать, то, может, тебя и не разоблачат вслух, но заметят точно. Когда-то она работала лаборанткой — кажется, в районной больнице, потом в НИИ и за годы набрала оттуда такой запас практических знаний о химии, лекарствах, кишечных инфекциях, консервации, давлении, удобрениях и человеческой глупости, что легко могла стать популярным блогером, реши она поделиться с миром своей эрудицией.

За ужином телевизор работал фоном. Показывали обычную кашу из новостей, лиц, бегущей строки и тревожной музыки. Происшествия. Экономика. Погода. Затем — сюжет, из-за которого бабушка перестала стучать ложкой о край тарелки и прислушалась.

На экране появилась студия, потом — графика с изображением человеческого мозга и какой-то вращающейся белковой цепочки. Ведущая, слишком тщательно спокойная, сообщила о нескольких десятках случаев «острого нейродегенеративного синдрома предположительно прионной природы», зарегистрированных в ряде регионов страны. Слова были сложные, звучали солидно и оттого не сразу пугали. Но дальше пошли симптомы.

Забывчивость.

Потеря краткосрочной памяти.

Эпизоды дезориентации.

Тремор.

Нарушение походки.

Приступы немотивированного смеха.

Судорожные состояния.

Позднее — тяжелое поражение центральной нервной системы.

На экране мелькали схемы. Кора головного мозга. Базальные ганглии. Мозжечок. Компьютерные изображения белков, которые зачем-то показывали так, будто речь шла о рекламном ролике новой фармы, а не о болезни, от которой у людей меняется смех.

— W-прион, — торжественно произнес ведущий, словно рекламировал новую бытовую технику. — Так условно обозначен белковый агент, который, по мнению ученых, может вызывать цепную конформационную перестройку нормальных клеточных белков нервной ткани...

— Во-во, — сказал дед. — Уже и букву придумали. Название солидное. Значит, беда серьёзная.

— Или красивая для рекламы лекарств, сколько уже этих эпидемий было— ответила бабушка.

На экране выступал кто-то из медицинских начальников. Говорил, что ситуация под контролем. Что ведущие научные центры работают в круглосуточном режиме. Что создан межведомственный штаб. Что близки к разработке вакцины и ряда препаратов, способных остановить патологический процесс. Что гражданам рекомендуется сохранять спокойствие и доверять только официальной информации.

Денис слушал вполуха, но одно слово всё же зацепилось.

— А вообще вакцина от такого бывает? — спросил он.

Бабушка недовольно скривила рот и посмотрела на экран так, словно лично обиделась на формулировку.

— Какая еще вакцина, — сказала она. — Это если действительно прионная болезнь, а не их очередной винегрет из терминов, то там ведь не микроб и не вирус в обычном смысле. Это белок, который свернулся не так, как надо, и начинает другие белки за собой тянуть. Как криво застёгнутая молния, портит один белок за другим. Какая тут вакцина? Вакцина — это когда иммунитет учат узнавать врага. Ослабленная инфекция, которую организм сможет побороть и запомнит как это делать. А тут враг, если грубо, сделан из того же строительного материала, что и ты сам.

— То есть не лечится? — спросил Денис.

— На сегодняшний день нет. Просто «вакцина» слово удобное. Телевизионное. Успокоительное. Теоретически что-то можно делать: блокировать прионы, каким то образом или запускать восстановление здоровых белков, хотя если бы мы такое могли то у инвалидов руки-ноги отрастали бы, наверное теоретически можно усилить устойчивость тканей, лезть в генетику, если ты безумец с неограниченным госфинансированием. Но «вакцина»... — Она покачала головой. — Нет, Денис. Это они для народа так говорят. Чтобы слово знакомое было.

— То есть врут? — спросил дед без особой надежды.

— Я бы сказала: упрощают. Хотя это почти одно и то же. Но не исключено что что то они пытаются сделать. Никто не хочет управлять безлюдной пустыней, думаю они стараются. Может и получится. Откуда нам знать.

По телевизору между тем показывали людей в белых халатах, пробирки, лаборатории, центрифуги и крупный план чьих-то сосредоточенных глаз над маской. Это должно было внушать доверие. Вместо этого внушало ощущение, что где-то уже очень давно всё пошло не так, а теперь просто начали снимать красивую картинку.

Вечером Денис снова полез в телефон.

Теперь лента грузилась лучше. И странного там стало больше.

В городских пабликах появлялись посты, которые быстро исчезали. Люди писали, что у родственников начались провалы памяти, потом дрожь, потом «какой-то дикий смех». Кто-то рассказывал, что сосед почти сутки бесцельно ходил по подъезду и пытался открыть все двери, забыв, где его квартира, пока него не увезла «скорая». Кто-то выкладывал фотографию полки с колбасой и подписью: «Народ, не жрите мясное после 14-го!, колбаса заражена» Кто-то в комментариях убеждал, что это фейк. Кто-то отвечал, что фейк — это когда тебе улыбаются из телевизора.

Один пост Денис запомнил особенно хорошо. Он был короткий, написанный нервно и без знаков препинания:

у брата сначала просто руки дрожали и смеялся невпопад

потом не узнал мать

потом сказал что стены дышат

скорая не приехала

Через полчаса пост исчез.

На его месте появился котик.

В деревне летом)

Ночью деревня была тёмной по-настоящему.

Не городской полутьмой, в которой всегда есть фонари, окна, вывески, фары и чужая жизнь за стенами, а старой, глубокой, почти природной. Только в доме деда из кухни падал на двор тёплый прямоугольник света, и где-то вдалеке, на другой улице, ещё горело одно окно — жёлтое и тусклое.

Денис лежал на диване в проходной комнате, слушал, как в соседней тихо кашляет дед, как бабушка возится на кухне, убирая посуду, как за стеной щёлкает старый холодильник, и листал телефон. Сеть опять то появлялась, то пропадала. Загруженные посты висели обрывками. Комментарии не открывались. Видео зависали на первых секундах, оставляя на экране перекошенные лица.

Чем дольше он смотрел, тем яснее становилось, что дело не в обычной панике.

В сети начинало проступать что-то знакомое по большим авариям и чрезвычайным ситуациям: сначала хаос, потом повторяющиеся слухи, потом попытка власти накрыть всё ровной простынёй успокаивающих слов, а снизу — странное, рваное знание людей, которые уже увидели больше, чем им положено.

В одном канале писали, что заражение связано с мясопереработкой.

В другом -что это диверсия.

Потом всё чаще стало всплывать одно и то же: колбаса.

Сначала в шутку.

Потом с нарастающей злостью.

«Ну всё, дождались, докторская с сюрпризом».

«Если сдохну от сервелата, прошу на могиле написать: пал жертвой акции 1+1».

«Мой батя постоянно эту дрянь, теперь два дня ржёт и бьётся о стену. Совпадение?»

Под многими такими постами быстро появлялись сообщения: «Недостоверная информация», «Фейк», «Не распространяйте панику». Потом посты исчезали.

Но появлялись новые.

Наутро дед вышел во двор рано. Когда Денис проснулся, тот уже колол дрова — не потому, что они были срочно нужны, а потому что дед вообще почти всё важное в жизни обдумывал в движении. Бабушка сидела на веранде, резала зелень и слушала радио, где сквозь шипение кто-то бодрым голосом рассказывал о мерах стабилизации обстановки.

- Поднимайся, — сказала она, не оборачиваясь. — Я блинов напекла.

Денис вышел босиком на холодный пол веранды и сел у стола с кружкой чая.

-В интернете пишут, что заражение от колбасы, — сказал он.

Дед перестал колоть. Воткнул топор в чурбак и повернулся.

- Я так и знал, — сказал он веско. — В этой колбасе химия одна и туалетная бумага.

Бабушка подняла на него взгляд.

- Ну нет, как видишь, мясо всё-таки добавили.

Дед усмехнулся, но быстро снова стал серьёзным.

- Шутки шутками, но если это правда, то заболеют многие. Значит, охват будет большой. Люди каждый день жрут, что под руку попадётся. И если оно уже по магазинам разошлось, то поздно креститься. Хорошо что мы эту дрянь никогда не покупаем. Спасибо маленькой пенсии, рыбалка и огород наше все.

- По телевизору говорят, что случаи единичные, — сказал Денис.

- По телевизору много чего говорят. — Бабушка убрала зелень в миску. — Вопрос не в том, единичные они или нет. Вопрос в механизме передачи. Если это действительно прионоподобный агент, то он может быть устойчив к обычной обработке. Такие белковые структуры иногда выдерживают то, от чего обычная инфекция погибла бы. Термообработка их не убивает. Нужна денатурация прионного белка, но как его денатурировать когда он в человеке. Да никак. Нагрев, химия — не всё работает так, как людям хотелось бы. И если кто-то пустил заражённое сырьё в переработку...

Она не договорила.

Никому не хотелось заканчивать эту мысль.

Денис посмотрел на телефон. Новостей стало ещё больше. Теперь их не только удаляли — их начали давить потоком официальных сообщений. Везде крутили почти одинаковые формулировки: ситуация контролируется, поводов для паники нет, проверка производственных цепочек завершена, все безопасные продукты находятся в обороте, выявленные партии изымаются. Вероятно модифицированные прионы разработаны во вражеской биолаборатории.

А рядом люди писали другое.

У нас в городе мясной отдел пустой, никто не берёт даже тушёнку

Соседка сказала, её сына забрали ночью, он три дня забывал слова

Кто знает, если уже ел, через сколько симптомы?

У отца сначала память поплыла, потом стала дёргаться шея. Сегодня ржёт и зовёт покойную бабку

Постоянно удаляют! Делайте скрины!

- Надо за продуктами ехать, — сказал Денис.

Дед посмотрел на него долго, как будто примерял мысль на вес.

-И так всё есть.

- Сейчас есть. А если потом не будет? Если закроют всё? Там уже народ пишет, что магазины пустеют.

- Пишут они.

- Дед.

Тот молчал.

Тогда заговорила бабушка:

- Пусть съездит с тобой. Не за мясом, конечно. Крупы, мука, масло, соль, сахар, спички, свечи. Крышки, если найдёте. Уксус. Лекарства, что будут. Да все что найдете. Похоже на этот раз беда.

- Зато всё к концу света будет готово, — пробормотал дед.

- Я серьёзно.

-Я тоже.

Он постоял, глядя куда-то мимо них, потом выдернул топор из чурбака.

- Ладно. Съездим.

Он сказал это почти буднично, но Денис сразу почувствовал облегчение.

К полудню они уже тряслись в старой «четвёрке» по дороге в пригородный супермаркет.

Асфальт местами шел волнами. На обочинах стояли рекламные щиты, ещё вчера бессмысленные, а теперь почему-то особенно противные: колбаса со скидкой, счастливая семья с пакетами, кредит за пятнадцать минут, своя студия всего за четыре миллиона, окна, двери, отдых у моря. Несколько машин ехали в ту же сторону . Встречных почти не было. Справа остался райцентр.

-Смотри, -сказал дед, кивнув на автобусную остановку .

Там стояли трое. Женщина с двумя большими сумками, мужик в куртке несмотря на жару и пожилая тётка с пустой тележкой на колёсиках. Все трое смотрели на дорогу так, будто ждали не автобус, а решение своей судьбы.

-Автобусы ходят? - спросил Денис.

-Наверное, - сказал дед.

Супермаркет встретил их полупустой парковкой и странной тишиной. Людей внутри было немало, но говорили они тише обычного, и от этого магазин напоминал не место покупок, а какое-то временное убежище, где все стараются не смотреть друг другу в глаза.

На входе Денис сразу понял, что что-то изменилось не только в новостях, но и в людях.

Полки с мясным стояли почти нетронутые.

Колбаса, сосиски, ветчина, фарш, охлажденные полуфабрикаты — всё это лежало в холодных витринах как выставка недоверия. Зато в отделах с крупами, макаронами, водой, рыбными консервами и бытовой химией уже зияли пустоты. Видимо основания для паники есть. Надо брать то что хорошо хранится. Не то, что хочется, а то, что переживёт неделю, месяц, зиму. Люди катили с собой по паре тележек, без счета набивая их продуктами.

— Вот тебе и ответ, — сказал дед тихо.

Они взяли тележку и пошли по рядам быстро, без лишних разговоров. У Дениса на карте скопилось пости двести тысяч за время работы курьером и поэтому на ценники он не смотрел.

Килька в томате.

Фасоль.

Гречка.

Рис.

Перловка.

Сушки.

Сахар.

Мука.

Подсолнечное масло.

Соль.

Чай и Кофе.

Сода.

Уксус.

Несколько банок кукурузы.

Сыр.

Печенье, пряники. Шоколада почти не осталось, но Денис выудил из глубины полки пару плиток кондитерского шоколада и шоколадную посыпку.

Чипсы и сухарики — за которые бабушка регулярно ругала Дениса, потому что «не надо есть всякую дрянь».

Газировка — «для энергии», как выразился он.

И вино с пивом — потому что крепкий алкоголь уже разобрали полностью.

Маслины.

У полки с консервами стояли две женщины и спорили шёпотом.

— Я тебе говорю, берем всё, что без мяса.

— А рыбные?

— Рыбные бери.

— А если и там?

— Тогда уже поздно.

У касс люди оглядывались друг на друга украдкой, как будто каждый мог оказаться уже слегка не тем. Один мужчина впереди них всё время потирал пальцы, будто стряхивал невидимую пыль. Денис поймал себя на том, что следит за его руками. За всеми руками вокруг. Не дрожат ли. Не слишком ли нервно двигаются.

На огромном экране под потолком вместо рекламы крутили новости.

Говорили об эвакуации заражённых для лечения.

О введении комендантского часа в ряде районов.

О необходимости гражданам оставаться дома и ожидать медиков для проверки состояния здоровья.

О том, что разработана новая вакцина, показавшая высокую эффективность не только против W-приона, но и при ряде других тяжёлых нейродегенеративных заболеваний.

Упомянули даже куру и болезнь Крейтцфельдта—Якоба, так бодро, будто речь шла о сезонной простуде.

— Во размахнулись, — буркнула бабушка потом, когда они пересказывали ей это вечером. — От всего сразу. И от рака, наверное, впридачу?

— Кстати, да, — сказал Денис. — Там и про рак что-то было.

Бабушка на секунду замолчала.

— Вот это уже особенно плохо.

— Почему?

— Потому что когда тебе обещают средство сразу от всего, это или шарлатанство, или какой то эксперимент. А когда эксперимент проводят быстро и по телевизору улыбаются — это обычно значит, что времени уже нет.

После кассы они загрузили всё в багажник и на заднее сиденье. Пока дед возился с сетками, Денис ещё раз глянул в телефон. В ленте уже обсуждали другое.

Люди писали, что по домам ходят солдаты.

Что безопасные продукты и лекарства будут развозить силами МВД, МЧС и армии.

Что открыты специальные госпитали для заражённых.

Что всех больных заберут, вылечат, накормят, успокоят.

И тут же, рядом, — совсем другое.

У нас на соседней улице увезли всю пятиэтажку целиком, обратно никто не вернулся.

Не пускайте никого .

За городом лагеря, никакие не больницы

Там люди под открытым небом, вокруг блоки и колючка

Лекарств нет, просто ждут.

Удаляют, удаляют, удаляют

Когда они вернулись в деревню, день уже клонился к вечеру. Солнце стало мягче. Бабушка помогала разгружать сумки молча, только иногда коротко кивала, когда видела что-то полезное.

— Крышек мало взяли, — сказала она.

— Какие были, — ответил дед.

— Муки больше не было?

— В следующий раз.

Он сказал это уверенно, как будто следующий раз гарантирован.

Потом они сели ужинать и включили телевизор.

Там всё стало уже совсем похоже на плохую постановку, которую играют слишком старательно.

Показывали спецгоспитали для заражённых: чистые коридоры, белые простыни, врачи в защитных костюмах, пациенты, которые выглядели не опасно, а просто устало. Показывали продуктовые наборы. Показывали офицеров МЧС, бодро разгружающих коробки. Показывали президента, посетившего один из таких госпиталей. Он лично вручил пакет с продуктами многодетной матери, недавно показанной в репортаже, поговорил с врачами, пожал руки каким то радостным людям, сказал в камеру, что государство никого не оставит и пошел лично разносить пайки по палатам.

Дед посмотрел до конца, потом хмыкнул.

— Если человек вместо своей работы, бабушек через дорогу переводит, цветочки в парке сажает, пакеты по палатам носит и детей целует, — сказал он, — ему бы следовало уволиться и заниматься этими делами в своё удовольствие. А я вот именно его работой недоволен.

Бабушка даже не одёрнула его. Только покачала головой.

После ужина интернет снова ожил — ненадолго, рывками, как умирающий мотор.

И вместе с ним полезло настоящее.

Не подтверждённое. Рваное. Часто безграмотное. Паникующее. Но наиболее вероятное.

Писали, что солдаты приходят ночью.

Что где-то расстреляли целый подъезд, потому что «там были заражённые», а потом выжгли огнеметами, а жителей с двух других подьездов куда то увезли.

Что в лагерях людей держат толпами на площадках на улице, спешно огражденных бетонными блоками ФБС и колючей проволокой, а рядом не госпиталь а армейские мобильные медпункты на шасси грузовиков и прицепы.

Что никаких лекарств нет. Что лекарства есть, но от них хуже.

Что часть заражённых не умирает, а меняется, превращаясь в чудовищ.

Сначала это звучало как бред.

Потом одинаковые детали начали повторяться слишком часто.

Наросты на голове.

Утолщённые кости.

Скрученная спина.

Безумный аппетит.

Странная тяга к сырому мясу.

И ещё одно, самое страшное, во что не хотелось верить: многим становилось легче после того, как они ели человеческую плоть. Особенно мозг. Их называли «уроды».

— Ну это уже чушь, — сказал дед, без особенной уверенности. Иноагенты какие нибудь распространяют, за рубежом политики не лучше наших, а может еще и хуже.

— Может, и чушь, — ответила бабушка. — А может, нет.

— Ты-то что скажешь, учёная?

Она долго молчала, глядя на экран ноута Дениса, где ползли комментарии.

— Если очень грубо, — сказала она наконец, — прион поражает нервную ткань. Если кто то всерьез решил это победить и смог каким то путем изменить механизмы сворачивания белка, клеточную утилизацию, воспаление и регенерацию разом, то результат может быть любым. Особенно если часть ткани уже повреждена. Организм — не конструктор и не механизм. Из него нельзя выкинуть плохие белки и заменить хорошими. Он не чинится одной кнопкой.

— Ты хочешь сказать, эти уроды настоящие? — спросил Денис.

— Я хочу сказать, что, если по стране пошли массовые вмешательства в структуру нервной ткани на фоне паники, то я бы ничему не удивлялась. При тяжёлых нарушениях могут разъезжаться центры голода, боли, сна, агрессии. Если сверху добавить воспалительный шторм, гормональную кашу и дрянной препарат, на выходе получиться все что угодно. К тому же, где брать белки на замену больным или чтобы их блокировать? Организм их должен вырастить?

Дед сидел, положив локти на стол, и мрачно смотрел в окно, где уже темнело.

— Значит, надо меньше слушать ящик и больше думать, — сказал он.

— Это всегда было полезно, — ответила бабушка.

В ту ночь Денис почти не спал.

С одной стороны, всё ещё можно было представить, что это просто большая паника, раздутые слухи, очередной медийный кошмар, который через неделю сдуется и останется в памяти как странная летняя история. С другой — слишком многое уже не сходилось. Телевизор говорил одно, люди писали другое, а между ними стремительно росла пропасть, в которой обычно и живёт правда.

На третий день в деревне стали запираться.

Сначала одна соседка перестала выходить за калитку. Потом мужик через два дома стал с вечера подпирать ворота ломом. Потом кто-то снял с сарая доски и заколотил окна в доме и на веранде. Деду это показалось разумной идеей, он взялся заколачивать окна и к вечеру не заколоченными остались лишь узкие полоски по верху. На улице ещё здоровались, ещё обсуждали погоду, ещё обсуждали кто что посадил и как оно растет, но в каждом разговоре уже чувствовалось что-то новое — быстрый взгляд на руки собеседника, на глаза, на то, не слишком ли он улыбается не к месту.

В магазине при деревне сначала смели хлеб и спички.

Потом крупы.

Потом соль.

Мясное осталось.

Продавщица Нина, она же хозяйка деревенского магазинчика, женщина гулкая и скандальная, стала говорить тише обычного. Когда Денис зашёл за дрожжами и остатками сахара, она наклонилась к нему через прилавок и шёпотом сказала:

— Ты бабке своей передай, пусть лекарства бережёт. Давление, сердце, всё. В райцентре аптеку закрыли и все по домам сидят. Военные закрыли выезд из райцентра, дорого пока свободна, я к родственникам поеду. Мне зять из района звонил: там уже грузовики разворачивают, говорят — распределение централизуют и его берет на себя государство. А это знаешь что значит? Это значит, ничего не будет.

Она быстро выпрямилась и уже громко спросила:

— Тебе ещё чего надо?

— Спички, сколько есть, зажигалки может — сказал Денис.

— Кончились. Есть спирт медицинский пятилитровка пять тыщ. Одна осталась. Дорого, но больше не будет.

Давайте, сказал Денис. Картой можно?

Пока да. Сигнал вроде есть. Но лучше наличку. Хотя не знаю что лучше. Карта так карта.

Утром следующего дня по телевизору объявили карантин.

Сначала — в нескольких районах. Потом — в ряде областей. Потом в формулировках стало столько воды и осторожности, что стало ясно: вводят широко, просто боятся произносить это прямо. Говорили о временном ограничении передвижения, о санитарных кордонах, о защите населения. Параллельно снова показывали лаборатории и бодрое слово «вакцина».