Пока горит свет

Пока горит свет

Глава

Солнечныйдень, мёртвый город.

Солнце светило так, будто ничего не случилось.

Оно стояло высоко, почти по-летнему, и ровный бело-золотой свет ложился на фасады домов, на трещины в асфальте, на зеленую траву, которая без спроса лезла отовсюду: из клумб, из ливневых стоков, из щелей между бетонными плитами, из-под старых бордюров, как если бы земля за эту весну вдруг вспомнила, что всё это когда-то принадлежало ей и, в общем, может принадлежать снова. Конец сентября выдался теплым и солнечным. На обочине красовались цветочки, - бессмертники. В кустах сирени копошились мелкие птицы. Где-то далеко, послышался крик — короткий , надтреснутый, так, что сразу стало ясно: не человек. Или человек, но уже не тот, с кем захочется поздороваться.

С виду мир был почти хорош.

Воздух пах зеленью, сырой штукатуркой и чем-то нагретым — то ли старым рубероидом, то ли пылью на крышах гаражей. На секунду, на совсем короткую, можно было представить, что это обычный поздний май, что сейчас откроется балконная дверь, кто-нибудь вытряхнет половик, снизу крикнут: «Осторожнее!», в магазине на углу будут брать мороженое и хлеб, а у подъезда две пенсионерки станут обсуждать цену на яйца, погоду и бессовестную молодежь.

Но стоило посмотреть внимательнее, и пасторальная картинка трескалась.

Окна в доме слева были частью выбиты, частью заколочены. Не аккуратно, хаотично, по-настоящему — криво, наспех, разными досками, кусками лдсп, обрезками профнастила, снятыми, вероятно, с сараев, дверцами старых шкафов. Где-то доски были прибиты крест-накрест, где-то в несколько слоев, с таким остервенением, словно люди заколачивали не окна, а саму возможность того, что к ним войдет что-то извне. На одном балконе хлопал под ветром выцветший детский плед, такие давали в роддоме. Под ним чернело пустое кресло-качалка.

У тротуара, возле разросшегося кустарника, валялся человеческий костяк.

Он лежал на боку, в остатках куртки, белый и легкий на вид, почти игрушечный, если не знать, что у игрушек не бывает таких пустых глазниц и пакета из супермаркета, прилипшего к тазовой кости после дождей и ветра. Череп был повернут к дороге. Ребра были обглоданы чисто, деловито, без всякой истерики — так природа работает, когда ей никто не мешает. На локтевой кости еще висела полоска чего-то темного, высохшего, похожего то ли на рукав, то ли на кожу.

Денис не остановился.

Удивление в этом мире стало не то чтобы бесполезным — оно стало дорогим. Оно забирало силы, а силы теперь уходили на вещи попроще и поважнее: идти не слишком быстро и не слишком медленно, слушать улицу, не подходить близко к открытым подъездам, следить за окнами первых этажей и за тем, как лежат тени между машинами. Еще — не думать лишнего.

Это правило, правда, нарушалось чаще других.

Заколоченные окна он не любил. Даже теперь, когда видел всякое. Именно потому что видел.

С выбитыми было проще. Выбитые окна значили, что там уже побывали. Люди, голодные, злые, испуганные, или не люди, но результат обычно выглядел одинаково: в квартирах царил разгром, в прихожих валялась обувь, на кухнях — банки, крупа, битая посуда, на полу — одежда, иногда с засохшими буро-черными пятнами, а в комнатах — матрасы с вывернутыми боками и шкафы, вскрытые так, словно внутри могли храниться ответы. Иногда в таких квартирах находили кости. Иногда высохшие тела. Иногда ничего, кроме тяжёлого запаха старого жилья, пыли, плесени и давно закончившейся жизни.

Но заколоченные окна были другими.

Поначалу ему даже нравилось туда лезть — если честно, именно так это и называлось в его голове. Лезть. Как в игре. Как в запрещенную локацию, где может быть что-то интересное: батарейки, лекарства, патроны, нож, спирт, газовый баллончик, на худой конец — нормальное одеяло. Тогда, в первые месяцы после зимы, когда страх еще не до конца перемешался с бытом, в таких вылазках было что-то от дурного подросткового азарта, полазить по заброшкам. Открываешь дверь — и никогда не знаешь, что там.

Потом он нашел те квартиры.

И теперь достаточно было увидеть доски на окнах, чтобы память начинала подсовывать ему одни и те же картинки, от которых не избавишься, точные до мелочей, как фотографии.

Отец семейства, видимо, решил всё сам и заранее. Или не заранее, а в ту минуту, когда понял, что помощь не придет, а ждать осталось недолго. В комнате лежали мужчина и женщина, судя по одежде на скелетах а между ними скелетик ребенка. Рядом валялся пистолет. Сухие бурые пятна и положение тел объясняли всё без слов. Воздух в квартире был неживой, стоялый, тошнотворно сладковатый. Смерть давно перестала быть чем то страшным. Но именно это почему то влезло в голову.

Но это было не самое страшное.

Самое страшное было в маленькой двушке на третьем этаже соседнего дома.

Маленький скелетик, обтянутый кое-где тонкой, иссохшей кожей, сидел на диване перед выключенным телевизором. На нем было платьице с цветочками и колготки, выцветшие до блеклого, почти мелового розового. На табурете перед диваном стояла детская тарелочка и пустой стаканчик. В тарелке лежали фантики от конфет — не брошенные как попало, а аккуратно разглаженные, расправленные, один рядом с другим. Будто девочка очень старалась есть медленно. Экономила. Будто верила, что мама с папой просто заняты и скоро всё объяснят. Рядом с ней, сидел плюшевый медвежонок, серый от пыли.

Вот это Денис и вспоминал всякий раз, когда видел заколоченные окна.

Не уродов и зараженных, не банды, даже не смерть людей.

Фантики.

От этой картины не спасало ничего. Она рвалась в голову, как сквозняк в щели между досками, которыми были заколочены окна, и стояла перед глазами. Он несколько раз пытался убедить себя, что девочка, наверное, умерла раньше, чем успела по-настоящему испугаться. Просто устала и будто заснула. Эта мысль не помогала. Даже если это было правдой, она всё равно сидела перед телевизором и ждала. Тогда уходя он зачем то укутал скелетик детским одеяльцем найденным в соседней комнате и ушел ничего не взяв и уходя заколотил дверь, хотя всю дорогу старался не шуметь. Покойся с миром.

Сейчас он шел по середине улицы, держа дистанцию и от домов, и от припаркованных машин. Так было безопаснее. Зараженные и уроды днем обычно отсиживались в подвалах, выходя только если чуяли легкую добычу или не могли терпеть голод. За брошенной машиной мог сидеть кто угодно, выбитые и чистые от стекол окна первых этажей пугали не меньше. На перекрестке лежал перевернутый детский велосипед. В луже у бордюра, уже почти высохшей, белела одноразовая маска. Из открытого подъезда пятиэтажки тянуло сыростью, старыми тряпками и чем-то сладковато-гнилым, как это часто бывало там, где когда-то долго лежало тело, а потом его кто-то растащил.

И тогда его окликнули.

— Эй, братан... Слышь... братишка.

Голос был сиплый, и почти добродушный. Такой голос лет пять назад означал бы обычную уличную ерунду: закурить, сотку до завтра, «ты с какого района», «а че такой серьезный». Денис остановился не сразу, а сперва сделал еще два шага, потом замер и только тогда повернул голову.

Из тени между двумя подъездами вышел мужчина лет двадцати, - тридцати, хотя болезнь и недоедание за последний год сделали определение возраста, весьма условным занятием. Выглядел он именно как районный гопник из старых мемов, только дурно и наскоро собранный заново. Черная спортивная куртка с белыми полосами по рукавам. Тренировочные штаны, вытянутые на коленях. Когда-то белые кроссовки с лопнувшей подошвой. На шее — тонкая цепочка, потемневшая от грязи. Щеки впалые, кожа с сероватым, восковым оттенком. Под глазами — темные тени, как синяки.

Но хуже всего была осанка.

Грудь и живот выпячивались вперед не по-человечески, так, словно позвоночник был прикручен к невидимому колесу, за спиной. Руки мелко дрожали. Голова тоже подрагивала стабильно как у сувенира, - болванчика, но коротко и резко, и Денис потерял какие либо иллюзии, насчет состояния здоровья собеседника. По телевизору в первые недели именно это и показывали на инфографике — «мелкоамплитудный постуральный тремор, нарушение координации, ранние изменения походки». Тогда это выглядело как медицинская картинка из плохого утреннего эфира. Теперь это стояло перед ним и улыбалось.

— Не ссы, всё нормально, — сказал мужчина. — Я это... пивка холодного хотел предложить. Посидим, потрещим. Один остался. Совсем. А одному, братан, знаешь как... крышу рвет.

Он улыбался почти по-человечески. Почти. Но рот у него работал как-то не так. Сначала дергалась правая сторона, потом левая, потом челюсть словно искала нужное положение и не находила. На мгновение Денис увидел влажный блеск жёлтых зубов торчащих из опухших багровых десен . И еще — то, что всегда выдавало таких окончательно: смех, который подступал изнутри резко и без причины, как рвота.

— Иди дальше, — сказал Денис.

Мужчина остановился, будто действительно обиделся.

— Да ладно тебе. По-людски же. Я не трону. Серьезно. Просто посидим. Пиво холодное... с рыбкой можно. У меня было. Или будет. Найдем, короче...

Он сделал шаг ближе.

И еще один.

Денис уже тянулся к ремню.

Меч висел за спиной, чуть сбоку, чтобы можно было выдернуть его одним движением. Не настоящий меч, конечно. Дед Дениса нашел старую косу, разогрел в печи и выпрямил крепление насадив ее на метровый обрезок черенка. Получилось оружие грубое, пугающее и недоброе, с очевидным для каждого назначением. Рукоять Денис обмотал полосами брезента и нарезанными колечком кусками старой велосипедной камеры, чтобы не скользила в ладонях. Эстетики в этой вещи было мало, зато выглядела она красноречиво и наносила страшные раны.

Он демонстративно поднял меч вверх и опустил его перед собой под углом.

— Иди нахер отсюда, — сказал он спокойно.

Мужчина уставился на лезвие. Потом перевел взгляд на Дениса. Потом засмеялся.

Не громко. Хуже. Сухо, судорожно, с тем самым ломким взвизгом, от которого у здорового человека внутри все сжималось, потому что этот смех не имел отношения ни к веселью, ни к злости, ни вообще к чему-то человеческому. Так, наверное, мог бы смеяться какой ни будь заводной клоун, если бы у него вдруг сгнила половина деталей, а оставшаяся половина решила, что это повод для радости.

Он пошел вперед.

Денис уже начал переносить вес на правую ногу, собираясь рубить по шее, когда хлопнул выстрел.

Выстрел пришелся точно в голову.

Правую сторону черепа у мужчины словно вывернуло наружу. Кусок кости, кровь и серо-розовая масса с влажным шлепком ударили в стену дома, оставив на выцветшей штукатурке косой веер брызг. Тело еще сделало два шага — по инерции, как человек, который споткнулся, но не успел это понять, — потом колени у него подломились, и он завалился вперед, уткнувшись лицом в горячий асфальт. Ноги несколько раз дернулись. Руки сжались и разжались, словно он пытался ухватиться за что-то невидимое. Потом всё закончилось.

Эхо выстрела коротко покатилось между домами и быстро затихло.

Денис не опустил оружия.

Он стоял, чувствуя, как в ладонях липнет пот к обмотке древка, и смотрел туда, откуда стреляли. Из-за угла соседнего дома вышел Лёша.

Лёша был в своей обычной летней одежде, свободная потертая джинсовая куртка, с рукавами обмотанными скотчем, камуфляжные штаны, высокие берцы, кепка с выгоревшим козырьком. В руках у него была «Сайга», от ствола шел легкий дымок после выстрела. Он шел быстро, но без суеты, как человек, для которого это занятие мало отличается от обычной работы на заводе или на даче.

Следом за ним показалась женщина.

На ней были тёмные джинсы, короткая кожаная куртка цвета мокрого асфальта и высокие сапоги на липучках. , Красивое лице немного портили накачанные губы, особенно нелепые сейчас, когда никто уже не мог позволить себе ни косметологов, ни пластических хирургов, и даже антибактериальное мыло было роскошью. Г Ее возраст было невозможно определить с первого взгляда: в одном повороте головы она казалась женщиной под сорок, в следующем — почти ровесницей Дениса, если не считать глаз. Глаза у неё были старше лица. Намного старше.

За ней вышел Макс, парень, примерно возраста Дениса, худой, коротко стриженный, с рюкзаком за спиной и заточенным крестом из арматуры, укрепленном на черенке от лопаты, вид у него был настороженный.

— Хорош болтаться одному, — сказал Лёша, подходя ближе. — Солнце мозги расслабляет.

Денис выдохнул и только теперь опустил лезвие.

— Я его видел, — сказал он. — Но думал, может, обойдет. Пока они соображают, они обычно осторожные.

Лёша покосился на мёртвого.

— Такие теперь редко обходят. Если заговорил — значит, нападет. С утра ни один не напал, а ближе к вечеру повылезли. Пошли делом займемся лучше, надо до вечера валить отсюда.

Женщина на распластанное тело, потом на кровавые брызги на стене, и скривилась не от ужаса, а скорее от раздражения. Она перевела взгляд на Дениса.

— Ты чего один попёрся?

— До магазина хотел пройти, пока вы связь налаживаете— сказал Денис.

— До какого? — спросил Макс.

— Там бытовая химия, магазинчик на первом этаже. Посмотреть, не осталось ли там чего .

Лёша подошёл к трупу, ткнул носком ботинка в плечо. Тело не отреагировало. Он еще немного постоял, держа «Сайгу» наготове, потом присел на корточки и, не касаясь руками, заглянул покойнику в лицо.

— Черепа, считай, нет. Этот уже никуда не пойдет.

— Спасибо, доктор, — сказала Иза.

Макс, смотрел на труп чуть со стороны, внимательно, как смотрят на поломанный механизм, который может вдруг сработать снова.

— Думаю ему так даже лучше — сказал Денис, сам не очень понимая, зачем это говорит.

— Если я таким стану, — негромко сказал Лёша, поднимаясь. —даже не думайте.

На секунду все помолчали.

Солнечный день от этого не испортился. Наоборот — стал как будто еще ярче и веселее. На доме напротив отражался свет, яркий и чистый. По перилам балкона первого этажа, важно, как какой нибудь, министр, выхаживала ворона. В окне третьего этажа, в котором не было ни стекол, ни оконных рам, шевельнулась занавеска, наверное от ветра.

Денис почувствовал знакомое, мерзкое раздвоение. Мир вокруг выглядел так, словно жизнь продолжается. И в каком-то смысле она действительно продолжалась: трава росла, птицы орали, солнце жарило, люди ходили, ели, ругались, стреляли, запасали соль и семена, стирали носки в тазу, кипятили воду, спорили, кто в чьей смене дежурит у края деревни. Только поверх всего этого легло что-то вроде прозрачной пленки, под которой жизнь уже была не той. Как мясо под целлофаном в магазине, когда оно еще вроде свежее, но уже понимаешь, что нет.

Лёша повернулся к нему:

— Мы договорились что ты осмотришься, пока мы осматриваем склад. А ты поперся, почти до конца квартала. Бабуля сказала, чтоб я за тобой присматривал.

— Я недалеко.

— Недалеко — ну да. А если бы ты десяток таких тут встретил? Или что похуже?

Он сказал это без нажима и упрека, почти лениво, но Денис всё равно кивнул.

С этим Лёшей было трудно спорить. Не потому, что он любил командовать — как раз нет. Более того он почти не спорил. Просто в его словах почти всегда оставалась какая-то неприятная, но проверяемая реальностью правда и искренность. Он был из тех взрослых мужиков, которые до всего этого, наверное, могли вкалывать на заводе, чинить забор, ругаться на цены в магазине, возить детей на речку, а потом, когда мир покатился под откос, довольно быстро сообразили, что паника — роскошь, а выживание — скучная работа, ничем не отличающаяся от любой другой, только состоящая из тысячи мелких неприятных решений.

— Ладно, — сказал Лёша. — Раз уж так, давай сходим до твоего хозмага. Хотя будь у нас время лучше бы с машинами повозились еще. Десять минут, туда обратно. Время пошло. А потом топаем на крышу связь устанавливать. Может духи найдем, благоухать будем, или одеколон, говорят он очень востребован.

— Или корм для кошек, — сказала Иза.

— Корм для кошек нам очень нужен, — ответил Лёша. — мышей то ты не ловишь.

Иза посмотрела на него с ледяным презрением, однако, однако в ее глазах на секунду промелькнуло что-то вроде искорки смеха.

Можно подумать ты в ресторанах пистаешься.

Лёша бросил взгляд на труп.

— Надо бы оттащить с дороги. И в башку добить еще раз, на всякий случай.

— Там уже нечего добивать, — сказал Денис.

— Это ты так думаешь, — ответил Лёша.

Леша закинул Сайгу за спину и обращаясь к Максиму сказал, -Давай. Максим перехватив свое оружие как клюшку для гольфа, сверху в низ ударил в голову лежащего . Череп дернулся, как пустая коробка, и на асфальт брызнуло еще немного бурой жижи. Ворона с подоконника тяжело сорвалась и, хлопая крыльями, перелетела на крышу автобусной остановки.

— Вот теперь да, — сказал Лёша. Кстати на ворон эта прионная зараза не действует, замечали?

Они оттащили тело к кустам у тротуара, взяв его за штанины. Труп оказался легче, чем должен был бы весить взрослый мужчина. Или это Денису так показалось. Когда они волокли его по асфальту, голова моталась из стороны в сторону, оставляя позади густую тёмную полосу. Иза стояла чуть поодаль и смотрела в сторону домов, держа в руке короткий охотничий нож.

— Смотри по окнам, — сказал Лёша ей.

— Без тебя знаю.

Они бросили тело в кусты. Костяк, который лежал там раньше, оказался почти под ним, и от этой случайной близости Денису стало не по себе. Один — уже давний, выеденный до белизны. Другой — свежий, теплый, ещё пахнущий железом, потом и болезнью.

Максим подумав несколько секунд, зацепил своим оружием и старый костык лежавший на дороге и оттащил туда же.

Бывайте ребята, просто сказал он.

Когда они снова вышли на середину улицы, Лёша махнул рукой.

— Пошли.

Они двинулись медленно, не разговаривая первые минуты. Шли цепочкой: впереди Лёша, потом Денис, потом Максим и Иза. Каждый на дистанции десятка шагов от другого. Так было удобнее — и для обзора, и на случай, если кто-то выскочит сзади. Город в такие часы казался особенно обманчивым. Днем зараженные почти не встречались, обычно появляясь под вечер, особенно в жару. Сейчас их было немного, болезнь была смертельной, пока ее не начали экстренно лечить. Те, в ком болезнь еще оставляла что-то вроде человеческого поведения, прятались в тени, в подъездах, в подвалах, в квартирах с зашторенными окнами. А те, кого болезнь изменила сильнее, могли лежать где угодно, почти не двигаясь, копя силы, как пауки.

Денис шел и чувствовал, как внутри, без всякой логики, всплывает не недавняя сцена, а совсем другое — начало. Не потому, что выстрел напомнил. И не потому, что этот смеющийся мужик был особенно страшным. Просто так иногда бывало: одна картина — солнечная улица, выбитые окна, костяк у куста — толкала в памяти другую, и за ней шло всё остальное, цепью, без спроса.

Начало

Он вспомнил, как всё выглядело до того, как начали показывать врачей по телевизору.

Тогда ещё слово «прион» ничего для него не значило.

Тогда он учился в колледже, играл по ночам, днём зависал в мемных пабликах, спорил в чатах про железо, про игры, про то, что в стране опять всё делается через одно место, и временами подрабатывал курьером, потому что деньги нужны были всегда, а особенно — когда кажется, что взрослой жизни ещё нет, но траты на нее такие, что сколько не заработай. Не хватает. Жизнь была раздражающей, смешной, местами унылой, но понятной. Утром пары, днём доставка, вечером игры, иногда друзья, иногда энергетик, иногда сон под утро. Новости существовали где-то сбоку — как плохая погода или очередной идиотский закон. Шум, который не имеет отношения лично к тебе и непонятно зачем вообще нужен.

А потом начались летние каникулы и Денис уехал в деревню к деду с бабушкой. Отца он не помнил. Мать пахавшая на двух работах умерла, когда ему было двенадцать, оторвался тромб, а с родственниками Денис почти не общался и вообще после смерти матери жил будто по инерции.

Потом оказалось, что уехал вовремя.

Деревня была маленькая. Настолько маленькая, что если смотреть на карту, она выглядела не населенным пунктом, а чьей-то ошибкой при печати: одна короткая улочка с грунтовой дорогой, местами подсыпанной щебнем и бутом, пруд с заросшим берегом, автобусная остановка советских времен, красивая бетонная конструкция времен СССР украшенная мозаикой из стеклянных кубиков, которая не видела маршрутки с 2019 года, когда частников «оптимизировали» , указом «неравнодушного» губера, который сразу после назначения нашел кучу недостатков в действиях предшественников, незамедлительно их раскритиковал, однако и за первый год губернаторства значительно их обошел в этой дисциплине, частники чьи автобусы были недостаточно хороши, пропали, - при этом муниципальный перевозчик и на выгодных маршрутах оставался убыточным, рейса до деревни не было, а ближайший автобусный рейс был до райцентра. Еще в деревне был магазин, который открывался раз в месяц на несколько дней, где были соль, сахар, печенье и самогонка из под прилавка и редкая россыпь домов, будто кто-то начал строить поселок, устал и бросил на середине.

Шестьдесят семь дворов, говорил дед, и всегда произносил это с такой точностью, будто численность дворов была какой то важной семейной тайной.

— Было семьдесят два, — поправлял он иногда сам себя. —А до Хрущева триста с чем то дворов было и рядом еще три деревни, километрах в 5- 7 в округе, там щас одни пеньки. Но остальные давно уже не дворы, а видимость одна. Где хозяева померли, где дети не приехали, где дома уже сгнили.

Половина домов и правда стояла пустая. В одних окна были целые, но за стеклом уже скапливалась какая-то особенная нежилая пыль. В других наличники облезли, огороды заросли бурьяном, а палисадники превратились в заросли сирени и крапивы. На одном дворе баня провалилась внутрь себя, как сгнивший ящик. На другом сарай держался на честном слове и разъехавшихся в разные стороны кривых досках, но упрямо стоял уже, наверное, лет десять после того, как должен был сложиться. Метрах в двухстах от оставшихся домов, стояла заброщенная церковь, а еще дальше у речушки остатки стен добротной каменной мельницы и еле торчали из земли руины мастерской какого то купца, которого как говорил дед в двадцатые годы прошлого века куда то выслали.

Денис любил приезжать сюда раньше — в детстве, потом реже, потом совсем редко. Лазить в развалинах мельницы, где он как то нашел несколько причудливого вида склянок и бутылок и огромную медную двухкопеечную монету. В деревне было скучно, но хорошей, честной скукой, не городской. Здесь время не летело, а тянулось, как тёплый мёд. Можно было пойти к речушке, которую звали Змейкой, сидеть на мостках, смотреть, как у воды дрожат стрекозы, и не думать вообще ни о чем. Можно было помогать деду с огородом. Можно было есть на веранде огурцы и помидоры с солью и черным хлебом. Можно было вечером слушать телевизор из соседней комнаты, не вникая в содержание, просто потому, что голоса взрослых по ту сторону двери всегда создавали ощущение, будто мир в порядке.

Когда он приехал в тот раз, мир уже, возможно, начал ломаться. Просто этого ещё не было видно.

Он добрался автобусом до райцентра, потом дед забрал его на своей старой «четверке» — бежевой, с бугристой ржавчиной по низу дверей, замазанной битумной мастикой и запахом бензина, сырой земли и гаража в салоне. Машина заводилась не сразу, а после короткого, почти интимного разговора деда с приборной панелью.

— Давай, ласточка, не позорься, — говорил дед, поворачивая ключ.

«Ласточка» пощелкав релюшкой, с третьего раза все таки взялась и ожила.

Втягивающее менять надо, резюмировал дед. Через раз срабатывает. Ты обратно в город поедешь, я денег дам, купи, отправь почтой, я напишу какое.

Денис бросил рюкзак назад, сел рядом и по привычке уткнулся в телефон. Связь то появлялась, то пропадала. Лента грузилась рывками. Мемы, короткие ролики, кто-то жаловался на жару, кто-то — на пробки, кто-то — на препода, который завалил курсовую. Обычный мусор жизни. А между ним уже проскакивало что-то другое: странные видео, где человек в магазине начинал ржать и биться о полки; мутная запись с камеры подъезда, на которой женщина в халате долго стоит лицом к стене, а потом резко поворачивается и бросается на кого-то вне кадра; новости о вспышках «неизвестного неврологического синдрома» сразу в нескольких областях. В новостях смаковали подобные новости из Штатов и Европы. Власти были беспомощны. У нас все под контролем, ведутся проверки.