Море волнуется раз

— Приятно познакомиться, — тем же баритоном сказал Кристиан.

Он потянулся к моей руке и наклонился, чтобы поцеловать. Видимо, подражая своему отцу, который только что проделал то же самое с мамой. Я бросила взгляд на папу: лицо непроницаемое. Мама почти незаметно кивнула. Я позволила.

Губы Кристиана едва коснулись кожи.

И в тот же миг кольцо на моей левой руке стало холодным.

Не просто прохладным — ледяным. Я едва не дёрнулась, но сдержалась. Кристиан поднял глаза, всё ещё не отпуская мою руку. Его взгляд впился в моё лицо, будто он что-то искал. Или проверял.

— Мы уже виделись, — сказала я.

— Правда? — спросил он.

— В магазине. Вы спасали торт.

— Ах да. Кукуруза.

— Вижу, встреча оставила след в вашей памяти.

— Некоторые встречи оставляют.

Руку он наконец отпустил.

— Кхм, пройдёмте к столу, — предложила мама, пытаясь сгладить паузу.

Кристиан отступил. Отец подвинул стул маме. Кристиан — мне. Вёл себя так, будто пришёл свататься. Кому он пытался понравиться, мне или папе?

Пока отец занимал место во главе стола, мама расположилась по левую руку, Александр — по правую. Кристиану не осталось выбора: он сел напротив меня рядом со своим отцом.

В зале тихо жужжал кондиционер. В широкие окна били лучи заходящего солнца. Город медленно погружался в вечер: стёкла соседних башен горели золотом, машины внизу тянулись светящимися нитями. Стол выглядел как картинка из журнала: белая скатерть, тонкий фарфор, свечи, блюда, мамина идеальная симметрия.

И четверо взрослых, которые слишком старательно делали вид, что это просто ужин.

Я неспешно ела запечённую курицу с овощами и пыталась понять разговор. Получалось плохо. Они говорили о фондах, попечительских программах, каких-то международных проектах, учебных траекториях и «адаптационном периоде». Вроде бы ничего тайного. Вроде бы.

— Кира уже выбрала направление? — спросил Александр, когда пауза стала слишком ровной.

Отец посмотрел на меня.

— Пока рассматривает варианты.

— Это разумно, — сказал Александр. — Не каждый ребёнок в шестнадцать готов принять решение, которое определит всю жизнь.

— Я здесь, — напомнила я. — Ребёнок за столом и умеет слышать.

Мама едва заметно прикрыла глаза. Отец поджал губы. Кристиан посмотрел в тарелку, и мне показалось, что он скрывает улыбку.

Александр же улыбнулся открыто. Неприятно спокойно.

— Разумеется, мисс Кан. Простите. Я не хотел говорить о вас так, будто вас нет рядом.

— Просто привыкли?

— Кира, — негромко сказал отец.

— Всё в порядке, Юрий, — ответил Александр. — Любопытство и прямота в её возрасте естественны.

В её возрасте.

Я сразу решила, что этот человек мне не нравится.

— И всё же, — продолжил он, — есть ли что-то, к чему вас тянет? Наука? Право? Управление? Технологии?

— К свободе от вопроса «кем ты хочешь стать, когда вырастешь».

Кристиан всё-таки улыбнулся. Быстро, едва заметно.

— Оригинальный выбор, — сказал Александр.

— Непрактичный, — добавил отец.

— Зато честный.

Мама мягко коснулась моей руки под столом. Не предупреждение — просьба. Я замолчала.

Некоторое время разговор снова шёл мимо меня. Я цеплялась за отдельные фразы.

— ...первый год всегда самый нестабильный...

— ...особенно после пробуждения...

— ...главное — правильный надзор...

— ...не стоит затягивать с наставничеством...

Слова вроде бы вписывались в тему образования. Но «пробуждение»? «Надзор»? «Наставничество»? Я подняла взгляд на Кристиана.

Он смотрел на меня.

— Как спалось сегодня, Кира? — спросил он вдруг, выделив моё имя.

Вилка остановилась в моей руке.

Вот оно.

— Прекрасно, Кристиан, спасибо, — ответила я тем же тоном.

— Гроза была сильная.

— Я люблю дождь.

— А просыпаться среди ночи?

Мама чуть слышно вдохнула.

Отец положил приборы на тарелку.

Я улыбнулась.

— Вы проводите опрос о качестве сна в нашем районе?

— Профессиональный интерес.

— Вы сомнолог?

— Нет.

— Жаль. Тогда интерес выглядит странно.

Кристиан наклонил голову.

— Иногда люди просыпаются не от грома.

— А от навязчивых вопросов?

За столом повисла тишина.

Александр тихо усмехнулся.

— У вашей дочери острый язык, Юрий.

— Она умеет быть вежливой, но не всегда считает нужным, — сказал отец.

— Я сейчас считаю, — заметила я.

Мама кашлянула.

И тут из кухни раздался звонок духовки, сообщающий, что десерт готов. Никогда ещё выпечка не спасала меня так своевременно.

— Кира, принеси, пожалуйста, — попросила мама.

Я сняла салфетку с колен и поднялась. Поймав взгляд Кристиана, отвернулась и скрылась за кухонной аркой.

Следом за мной зашёл он.

Разумеется.

— «Крис, сходи, помоги девушке, познакомитесь поближе», — сказал он, кажется, передразнивая кого-то из родителей.

— Ммм, — протянула я, доставая прихватку. — А вы всегда так послушны?

— Только когда приказ совпадает с любопытством.

— И что же вам любопытно?

— Вы.

Я обернулась.

Кристиан стоял у входа на кухню, прислонившись плечом к стене. Здесь, без торжественного света зала и родительских взглядов, он выглядел менее официально. Но не менее опасно.

— Звучит тревожно.

— Вы странно реагируете.

— На незнакомого мужчину, который дважды за день спрашивает, как я спала? По-моему, я реагирую удивительно спокойно.

— Вы проснулись в четыре.

Я застыла.

Десерт в духовке продолжал тихо потрескивать.

— Что вы сказали?

— Ничего.

— Нет, сказали. Откуда вы знаете?

Кристиан оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе.

— Если бы я сказал, что догадался?

— Я бы сказала, что вы врёте.

— Значит, вы не глупая.

— А вы не умеете отвечать на вопросы.

Он посмотрел на мои руки. Я поняла, что слишком крепко держу прихватку.

— Сегодня важный день, Кира.

— Все вокруг твердят, что сегодня важный день, но никто не объясняет почему. Это новый способ довести человека до истерики?

— Скорее старый.

Я открыла духовку. Горячий воздух ударил в лицо, пахнул ванилью, тестом и карамелизированными яблоками. Десерт выглядел идеально. Конечно. У мамы даже тревожные ужины получались с хрустящей корочкой.

Я переложила форму на подставку и начала осторожно переносить десерт на позолоченное блюдо.

— Вам стоит доверять родителям, — сказал Кристиан.

— Люди, которым можно доверять, обычно не устраивают тайный ужин с незнакомцами.

— Иногда тайны защищают.

— А иногда готовят ловушку.

Он замолчал.

Я подняла взгляд.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо человека, который услышал что-то неприятно точное.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное лицо у людей, которые покупают кукурузу, а не исчезают из проходов.

Кристиан улыбнулся краем губ.

— Вы заметили.

— Я не слепая.

— Это хорошо.

— Для кого?

Он не ответил. Вместо этого легко перехватил блюдо у меня из рук.

— Я отнесу.

— Я справилась бы.

— Не сомневаюсь.

И ушёл.

Я осталась на кухне одна, с горячими ладонями, холодным кольцом и неприятным ощущением, что разговор только что свернул туда, куда мне пока нельзя.

Когда я вернулась в зал, Александр говорил с отцом:

— ...ей в любом случае лучше держаться поближе. Первый год непредсказуем. Сами помните весь кошмар. Ещё мало ли там будет придурков. Кристиан присмотрит, не переживай. Наставники закрепляются на второй месяц обучения, но вам не о чем беспокоиться. Моему сыну не занимать хитрости. Она будет в безопасности

Я замерла у края стола.

«Моему сыну не занимать хитрости»

Прекрасная рекомендация для человека, которому собирались поручить «присматривать» за мной.

— О чём вы договорились? — спросила я.

Мама подняла на меня взгляд. В нём было предупреждение.

Но поздно.

— О твоей безопасности, — сказал отец.

— Без меня?

— Ты ещё не знаешь всех обстоятельств.

— Удивительно удобная фраза. Сегодня она уже звучала.

Александр откинулся на спинку стула.

— Ваша дочь привыкла получать ответы сразу.

— Я привыкла, что моя жизнь касается меня.

— И будет касаться, — мягко сказала мама.

Позже я пойму: в моей семье тоже умели называть молчание заботой. Просто делали это тише, чем Ллойды.

Кристиан поставил десерт на стол и сел напротив.

— Не переживайте, мистер Кан, — сказал он, глядя уже на отца. — Я прекрасно помню свой первый год. Со мной был старший брат. Я присмотрю за Кирой. Всё будет хорошо.

Он говорил уверенно. Красиво. Почти благородно.

И я вдруг поняла, что не верю ни одному слову.

Отец благодарно кивнул.

Ужин продолжился, но вкус еды исчез. Десерт был хорошим — я понимала это технически, по текстуре, по сладости, по тому, как мама украдкой следила, едят ли гости. Но для меня он превратился в набор бессмысленных ощущений. Я слушала разговор, ловила взгляды, запоминала паузы.

Александр почти не смотрел на меня прямо, но всякий раз, когда я отворачивалась, чувствовала его внимание. Трость стояла рядом со стулом, серебряный набалдашник тускло отражал свечи. Несколько раз мне казалось, что внутри металла шевелится тёмная вода. Я моргала — и видела просто полированную поверхность.

Кристиан вёл себя безупречно. Вежливый, спокойный, внимательный. Слишком. Он подавал воду, отвечал на вопросы мамы, рассказывал что-то о своей учебе, но вся его учтивость была похожа на перчатку: красивая ткань поверх руки, которая может сжаться в кулак.

Гости ушли в одиннадцатом часу.

Когда за ними закрылась дверь, квартира словно выдохнула. Свечи догорели почти до конца. В окнах отражался ночной город. Мама начала собирать тарелки, отец молча помогал. Я тоже помогала, хотя обычно после таких ужинов меня отпускали к себе. Сегодня никто не отпускал.

На кухне мама мыла бокалы, а отец вытирал их полотенцем. Картина была почти домашней, если забыть, что пару часов назад в этой же квартире незнакомец обсуждал моё будущее как пункт договора.

— Теперь вы объясните? — спросила я.

Отец поставил бокал на стол.

— В зал.

— Звучит как приговор.

— Кира.

Я пошла.

В большом зале было прохладно. Мама села на подлокотник кресла, отец остался стоять у окна. Мне кивнули на кресло напротив.

— Присядь.

Я села. Руки были холодными. Кольцо на левой руке снова стало обычным, но кожа под ним всё ещё помнила ледяное прикосновение.

— То, что мы сейчас расскажем, может показаться невозможным, — начала мама.

— Уже отлично.

— Пожалуйста, без сарказма хотя бы пять минут.

— Я постараюсь. Но ничего не обещаю.

Отец повернулся от окна.

— Через месяц после шестнадцатилетия в одарённых детях просыпается магия.

Я посмотрела на него. Потом на маму. Потом снова на отца.

— Простите, что?

— Магия, — повторил он.

— Я услышала. Просто дала вам шанс исправиться. Или хотя бы передать письмо из Хогвартса.

Мама накрыла мою ладонь своей.

— Кис, это правда.

Я медленно убрала руку.

— Вы оба сошли с ума?

— Нет.

— Тогда это шутка?

— Нет.

— Проверка? Психологический эксперимент? Вы решили, что я слишком спокойно отношусь к поступлению и нужно добавить травмирующий семейный спектакль?

Отец сжал губы.

— Это не спектакль.

— Конечно. Это магия. Куда логичнее.

Мама встала и подошла к столу, где оставалась ваза с белыми цветами. Она коснулась пальцами одного бутона. Лепестки были ещё закрыты.

— Смотри.

— Мам, если сейчас оттуда выскочит записка «ты поступила в Хогвартс», я уйду из семьи.

Она не улыбнулась.

Бутон дрогнул.

Сначала я решила, что мне показалось. Потом зелёный стебель чуть выгнулся, лист развернулся, а закрытый бутон начал медленно раскрываться. Лепесток за лепестком, мягко, без рывков, будто время вокруг цветка ускорили. Через несколько секунд на тонком стебле распустилась белая роза.

Я перестала дышать.

Мама убрала руку.

— Это маленькое бытовое воздействие. Ничего сложного.

— Ничего сложного, — повторила я.

Голос был пустой.

Отец снял с руки часы и положил на ладонь. Металлический ремешок сам расстегнулся, корпус часов поднялся на несколько сантиметров в воздух, плавно повернулся и опустился обратно.

— У каждого дара разные особенности, — сказал он. — У твоей матери лучше получается работа с живым. У меня — с предметами и защитными контурами.

Я смотрела на часы. Часы лежали на ладони. Просто часы. Только что они летали.

— Нет, — сказала я.

— Кира...

— Нет. Это фокус. Технология. Нить. Магнит. Что угодно.

Отец кивнул, будто ожидал.

— Логичная реакция.

— Не говори так, будто я на собеседовании.

Мама вернулась ко мне.

— Сегодня в четыре утра ты проснулась, потому что в тебе проснулась магия. Это всегда начинается одинаково: сердце, резкий подъём, ощущение, будто кто-то включил свет внутри. Родители обычно чувствуют это у ребёнка. Мы почувствовали.

— И решили подарить мне ещё один серый день? — спросила я, вспоминая фразу, которую они явно собирались произнести красиво.

Мама вздрогнула.

— Да.

— Очень щедро.

— Мы хотели, чтобы у тебя был последний обычный день.

— А спросить меня не хотели?

— Ты бы не поняла вчера, — сказал отец.

— Зато сейчас я понимаю прекрасно. Всю жизнь вы молчали, сегодня привели каких-то людей, один из них явно знает больше, чем говорит, второй обсуждает меня как проект, а потом вы сообщаете, что я ведьма.

— Волшебница, — поправил отец.

— О, простите, это всё меняет.

Я вскочила с кресла. Комната качнулась. Сердце снова забилось слишком быстро.

— Кира, сядь, — сказала мама.

— Не хочу.

— Ты можешь сорваться.

— Куда?

В этот момент треснула стеклянная ваза.

Не громко. Тонко. От верхнего края вниз побежала извилистая трещина. Белая роза дрогнула.

Я застыла.

Отец шагнул вперёд, поднял руку. Воздух вокруг вазы на секунду будто уплотнился, и трещина остановилась.

— Вот куда, — сказал он.

Я медленно села обратно.

Внутри было пусто и страшно. Не так, как утром. Утром страх был предчувствием. Сейчас он получил форму.

Магия. Во мне. В нашем доме. В родителях. В странном парне, который исчез в магазине и знал, что я проснулась в четыре.

— Почему вы не сказали раньше? — спросила я тише.

Мама села рядом.

— До шестнадцати лет дети не воспринимают настоящую магию. Скрывающая печать защищает сознание. Если рассказывать раньше, ребёнок либо забывает, либо начинает видеть обрывки без возможности понять. Были семьи, которые пытались готовить детей заранее. Это плохо заканчивалось.

— Насколько плохо?

Отец ответил не сразу.

— Неконтролируемые всплески. Психические срывы. Смерти.

Я обхватила себя руками.

— Прекрасно.

— Поэтому закон строгий, — продолжил он. — Никакого обучения до пробуждения. Никаких демонстраций силы. Никаких разговоров, которые могут повредить печать.

— А если ребёнок сам замечает странности?

Мама отвела взгляд.

Я вспомнила, как в детстве у меня иногда сами открывались двери, когда я злилась. Как разбивались стаканы, если я плакала. Как однажды Аня упала с качелей, а царапина на её колене исчезла быстрее, чем прибежала учительница. Тогда все решили, что показалось.

Не показалось.

— Мы сглаживали, — сказала мама. — Объясняли совпадениями. Так делают все родители.

— Все родители-вруны?

— Все родители, которые хотят, чтобы их ребёнок дожил до пробуждения спокойно.

Это было нечестно. После такой фразы злиться становилось труднее.

— Что за школа? — спросила я.

Отец сел напротив. Значит, начиналась официальная часть.

— Единая волшебная школа. У неё несколько корпусов по всему миру. Первый год — адаптационный. Самый сложный.

— Почему?

— Магия новая и нестабильная. У одних она проявляется мягко, у других — опасно. Первый год учит контролю.

— И Кристиан будет за мной присматривать?

Отец обменялся взглядом с мамой.

— Александр Ллойд сейчас временно руководит четвёртым корпусом, — сказал он. — Его сын ассистирует одному из преподавателей. Мы попросили, чтобы тебе помогли с адаптацией.

— Вы попросили? Или договорились?

— Кира.

— Я слышала слово «договорились». А где в этом месте было моё согласие? Между десертом и тортом из магазина?

Мама взяла меня за руку.

— Мы хотели, чтобы рядом был кто-то опытный.

— Он странный.

— Кристиан? — мама попыталась улыбнуться.

— Он знал про четыре утра.

— У опытных волшебников есть способы распознавать пробуждение, — сказал отец.

— Опытных? Ему двадцать.

— В магическом мире возраст не всегда главный показатель.

— Какая удобная система. Можно быть молодым, красивым, подозрительным и всё списывать на опыт.

— Кис, — сказала мама уже без улыбки. — Наставник отвечает за магию, расписание тренировок и безопасность. Не за твою личную жизнь. Границы будут проговорены. И если он их нарушит, ты скажешь нам.

— А если нарушит школа?

Они переглянулись.

Очень бодряще.

Мама всё-таки улыбнулась. Уже слабее.

— Красивый?

— Я сказала это в обвинительном смысле.

— Конечно.

Отец не оценил.

— Слушай внимательно. В волшебном мире есть законы. Есть Совет. Есть школа. Есть роды, семьи, наследование, артефакты. Наша семья испокон веков относится к волшебникам.

— Чистокровным, — вставила мама тихо, но без гордости.

Отец посмотрел на неё.

— Да. Чистокровным.

Слово прозвучало тяжело. Как титул и диагноз одновременно.

— Это важно?

— Для некоторых — слишком, — сказала мама.

— Для большинства, — поправил отец. — Чистота рода влияет на силу, устойчивость, доступ к наследию.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть, — сказала мама.

Отец промолчал. Я запомнила.

Они рассказали про аристократию, древние семьи и родовые артефакты — предметы, в которых накапливалась сила поколений. В древности такие вещи крали, присваивая чужую мощь, пока не появились законы, реестры и банки, где реликвии теперь хранились под охраной.

— То есть аристократы сильные, потому что их предки были успешными ворами? — уточнила я.

Мама закрыла лицо рукой. Отец вздохнул.

— Упрощённо.

— Зато понятно.

Потом он объяснил направляющие артефакты: предметы, через которые волшебник концентрирует силу. Без них магия после пробуждения похожа на воду без русла: может напоить сад, а может снести дом.

— Трость Александра? — спросила я.

Отец кивнул.

— Да.

— Не очень практично. В бою её легко заметить и сломать.

Отец впервые за вечер посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Именно поэтому большинство выбирает что-то небольшое. Украшение, инструмент, оружие, иногда предмет одежды.

— А можно татуировку?

— Нет.

— Почему?

— Потому что направляющий артефакт должен быть отделимым предметом. А тебе шестнадцать.

— Непрактично.

— Магический закон не всегда практичен.

— Зато бюрократия сильнее магии, я уже поняла.

Мама тихо рассмеялась.

Отец — нет.

Информации было слишком много. Школа, корпуса, Совет, артефакты, род, законы, пробуждение, опасность, наставники — всё падало слоями. Мир расширялся прямо под ногами, и от этого кружилась голова.

Вчера я думала, что главная проблема — выбрать вуз.

Сегодня оказалось, что я принадлежу к тайному миру, где подростки могут случайно разрушить комнату, древние семьи воруют силу, а подозрительный парень с пучком назначен моим будущим надзирателем.

— Когда начинается учебный год? — спросила я наконец.

— В день летнего солнцестояния, двадцать первого июня, — ответила мама.

— Через месяц.

— Да.

— И всё это время я должна делать вид, что жизнь нормальная?

— Нет, — сказала мама. — Всё это время ты будешь готовиться.

На следующий день она действительно устроила шопинг.

Только не тот, где я страдала между платьями, а она говорила: «Ну примерь ещё вот это, оно просто висит неудачно». Мы поехали в старый торговый квартал с антикварными лавками и кофейнями, но мама прошла мимо всего этого к неприметной двери между магазином тканей и закрытым книжным.

На двери не было вывески.

Мама коснулась двери.

За ней оказался не магазин. Целый узкий мир, уходящий куда-то в глубину дома: полки до потолка, книги в кожаных переплётах, стеклянные банки с травами и камнями, лотки с кольцами, цепочками и браслетами, пузырьки с жидкостями всех оттенков.

Воздух пах пылью, мятой, озоном и старой бумагой.

За прилавком сидела пожилая женщина в очках на цепочке. Когда мы вошли, она подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

— Пробудилась, значит.

Я обернулась к маме.

— У меня на лбу написано?

— Почти, — сказала женщина. — У вас вокруг пальцев искрит.

Я посмотрела на руки. Ничего.

— Не глазами, девочка.

— Очень полезное уточнение.

Женщина хмыкнула.

— Острая.

— Сегодня все считают нужным это сообщить.

Мама купила книги по истории, законам, базовой теории силы, самопомощи при всплесках и краткий атлас корпусов школы. Ещё — несколько зелий «на всякий случай», тетради, защитный чехол для телефона и маленький серебристый амулет.

— Он не направляющий, — сразу сказала мама. — Просто стабилизатор. Носить до школы.

— Чтобы я не взрывала вазы?

— Чтобы вазы получили шанс.

Я надела амулет. Он лёг на грудь прохладным кружком.

Дома я разложила покупки на столе и впервые за долгое время почувствовала азарт.

Не офис. Не завод. Не бесконечная попытка выбрать себе скуку по вкусу.

Магия. Настоящая. Опасная, непонятная, странная, но моя.

Я планировала за месяц изучить историю волшебного мира, устройство школы, основные законы и, возможно, попробовать несколько простых заклинаний.

Отец зарубил последний пункт на корню.

— Нельзя колдовать без присмотра вне школы, особенно в первый год и особенно в крупном городе.

— Даже совсем чуть-чуть?

— Магия не знает «чуть-чуть», пока ты не умеешь её удерживать.

— А если я просто не поеду?

Отец посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спросил, можно ли не дышать до понедельника.

— Тогда Совет имеет право признать тебя неконтролируемым пробуждённым магом. Это не красивая формулировка. Это процедура: наблюдение, изъятие дара, ссылка в неодарённый мир. В крупных городах подростков с открывшейся силой не оставляют без обучения. Слишком много людей вокруг, слишком много стекла, проводов, машин и случайных эмоций.

— То есть выбор у меня был между школой и официальной магической ампутацией?

— Между обучением и опасностью для тебя и окружающих, — сказал отец.

— Как удобно, когда опасность всегда звучит как аргумент взрослых.

Они оба промолчали, и это молчание впервые показалось не паузой, а подписью внизу чужого документа.

Мама не стала спорить. И это было хуже спора.

— А если я случайно?

— Тогда зовёшь нас.

— Удобно. Моя новая жизнь началась, а пользоваться ею нельзя.

— Ты пользуешься знаниями.

— Знания не светятся.

— Некоторые светятся, — заметила мама, проходя мимо. — Но эти книги я тебе пока не купила.

Пришлось довольствоваться чтением.

В одной из книг я нашла легенду о появлении магии. Старую, простую и почему-то неприятную.

Когда земля ещё была молодой, люди умели слушать леса и реки, но не могли изменять мир силой мысли. Однажды в деревню пришёл странник из далёкого мира, где каждый творил чудеса. Он согласился поделиться силой, но предупредил: за дар придётся отдать часть души.

Многие отказались. Некоторые решились.

Так появились первые маги. Они вызывали огонь, исцеляли раны, управляли стихиями — и быстро поняли цену. Их сердца больше не удивлялись малому, а мысли постоянно тянулись к знаниям, силе и совершенствованию.

Так началась эпоха магии.

Я перечитала легенду дважды.

— Не очень вдохновляюще, — сказала я маме за чаем.

— Легенды редко бывают вдохновляющими.

— То есть мы все потомки людей, которые обменяли часть души на возможность двигать предметы?

— Это только одна версия.

— Есть веселее?

Мама задумалась.

— Есть версия, что магия всегда была в мире, а странник просто снял с людей первую печать.