Море волнуется раз

«Позови взрослого», — сказала разумная часть меня.

«Это кровь, идиотка», — подытожила третья.

Вот ей я поверила больше.

Но уйти всё равно не смогла.

Я набрала маму, молясь, что она ещё не спит. Ночных звонков я обычно не устраивала, а ничьих номеров из школы у меня не было. Прекрасная организация учебного процесса: отправить подростков на остров с сиренами, но не выдать памятку «кому звонить, если нашёл кровь».

— Привет, мам, ты занята? — спросила я, когда она ответила.

— Нет, кис. Что-то случилось?

Она сразу насторожилась. Обычно в это время я уже спала, а не звонила из магической школы посреди ночи с голосом человека, наступившего в потенциальное преступление.

— Я включу видео. Хочу показать кое-что.

Я переключила камеру и направила телефон на землю.

Мама молчала секунду.

— Кира, это кровь?

— Я не знаю. Наверное. Я одна, и номера преподавателей у меня нет. Да и вообще ничьих номеров из школы. Вот и позвонила тебе.

Я говорила быстро, оправдываясь заранее, будто меня могли отругать за то, что я неправильно нашла лужу крови.

— Хорошо, — сказала мама. Голос стал ровным, очень спокойным. Так она говорила, когда я болела или когда нужно было не дать мне испугаться сильнее. — Давай посмотрим вокруг. Медленно. Не подходи слишком близко, если увидишь кого-то.

— То есть идти по следам крови в лес — плохая идея?

— Очень плохая.

— Я уже почти пошла.

— Кира.

— Иду медленно.

— Это не улучшает ситуацию.

Я водила телефоном по сторонам, приглядываясь к земле и листьям. Следы действительно вели в сторону леса.

Почему в лес? Школа же совсем рядом.

Я шагнула в чащу. Не потому, что была смелой. Просто мысль о том, что где-то рядом может лежать живой человек, а я уйду спать, оказалась хуже страха.

Корни доходили до щиколоток. Листья цеплялись за одежду. В темноте лес пах сладкой гнилью, мокрой корой и чем-то железным. Фонарик выхватывал куски стволов, блестящие листья, тёмные пятна на земле.

— Юра, подойди, пожалуйста, — сказала мама кому-то рядом.

Послышался шорох, затем голос отца:

— Что случилось? Что-то с Кирой?

Почему-то он звучал заранее недовольным мной. Хотя я ничего не сделала. Кроме, возможно, прогулки по кровавому следу в тропический лес. Но это детали.

— Она нашла кровь и не знает, к кому обратиться, — сказала мама. — Позвони Александру. Пусть найдет её и разберется, что происходит.

Отец выругался тихо. Кажется, подумал, что я не слышу.

— Кира, где ты?

— Возле общежития. Почти.

— Почти — это не место.

— На тропе от полигона природной магии. Следы ведут в лес.

— Ты пошла в лес?

— Немного.

— Кира.

— Если вы оба будете произносить моё имя таким тоном, кровь сама от стыда свернется.

— Остановись, — сказал отец жёстко.

Я остановилась.

И увидела её.

Беда лежала за маленьким холмом, у корней дерева. Катя. Уже не просто прозвище, не девочка, которая плакала на пляже, не та, что случайно направила на нас град. Катя. Бледная, неподвижная, с рукой, прижатой к животу. Вторая рука лежала ладонью вверх, пальцы были перепачканы землей.

Я не видела, поднимается ли её грудная клетка.

Мир сузился до маленького светлого круга фонарика.

— Кира? — голос мамы стал ближе. — Что ты видишь?

Я не ответила.

— Кира, зайка, посмотри на меня.

Я развернула камеру на себя и увидела мамино лицо. Она была бледная, но улыбалась. Не потому, что ей было спокойно. Потому что решила быть спокойной за нас обеих.

— Всё хорошо, моя милая. Девочке помогут. Ты сейчас не подходишь ближе, слышишь? Ты стоишь на месте и ждешь Александра.

— А если она жива?

— Тогда ей поможет взрослый.

— А если не успеет?

Мама на секунду закрыла глаза.

— Кира, ты не лекарь. И ты не знаешь, что с ней. Иногда помощь начинается с того, что ты не делаешь хуже.

Ненавижу разумные ответы. Особенно когда они правы.

— Как тебе земледелие? — вдруг спросил отец, появившись в экране сбоку.

Я посмотрела на него так, как позволяла видеосвязь.

— Сейчас?

— Да. Сейчас. Какое растение ты выбрала?

Он пытался переключить тему. Неловко, грубо, по-отцовски.

— Гимпи-гимпи, — сухо ответила я, бросив взгляд на Катю.

— Ой, гимпи-гимпи опасен! — тут же встряла мама. — Ты его руками, пожалуйста, не трогай. Вдруг ужалит.

— Да ну брось, оно не жалит хозяев, — сказал отец. — Растения всё чувствуют. Кто хозяин, кто враг. Они же живые.

— Замечательно, — сказала я. — Мой первый друг на острове — ядовитый куст.

— Не куст, — автоматически поправил отец. — Крапивное дерево.

— Пап, если я переживу ночь, мы обязательно обсудим ботанику убийственных растений подробнее.

Родители пытались отвлечь меня как умели, и у них почти получалось. Но взгляд всё равно падал на бледное тело у дерева. На руку. На тёмное пятно под ней. На то, как волосы Кати прилипли к щеке.

Сзади хрустнули ветки.

Я резко обернулась.

Из темноты вышёл Александр Ллойд. Даже в ночном лесу, после цунами и вызова по тревоге, он выглядел так, будто шёл не к истекающей кровью ученице, а на деловую встречу. Костюм тёмный, лицо собранное, трость в руке. Серебристый набалдашник слабо светился.

— Я разберусь, — сказал он.

И я почувствовала облегчение. Неправильное, но сильное. Стоять в тёмном лесу рядом с телом вряд ли живой однокурсницы — то ещё удовольствие.

— Юрий, Екатерина, спасибо, — произнес Александр, взглянув на экран моего телефона. — Дальше я сам.

— Перезвони потом, пожалуйста, — попросил отец.

— Разумеется.

Связь оборвалась.

Лес стал тише.

Александр подошёл к Кате, опустился рядом и на секунду положил пальцы ей на шею. Его лицо не изменилось.

— Жива? — спросила я.

Он не ответил сразу.

— Ситуация серьёзная.

Очень взрослый способ ничего не сказать.

— Кан, — Александр поднял на меня взгляд. — Сейчас вам нужно вернуться в общежитие.

— Я нашла её.

— Именно поэтому вы уже сделали достаточно.

— А Бойд? Он шёл к воде. Кристиан пошёл за ним.

На этот раз в глазах Александра что-то мелькнуло. Слишком быстро, чтобы понять. Тревога? Раздражение? Узнавание?

— Дорога до общежития безопасна, я проверил, — сказал он. — Дойдёте сами?

— Да.

— Тогда идите. И, Кира...

Я остановилась.

— Сегодня ночью вы ничего не видели, кроме раненой однокурсницы. Никаких выводов. Никаких разговоров с группой. До официального сообщения.

— Это приказ?

— Это забота.

Удивительно, как часто в этом мире забота звучала как угроза.

Я кивнула и пошла к корпусу. Спиной чувствовала его взгляд. Тропинка казалась длиннее, чем раньше. Световые шары над ней один за другим загорались, когда я проходила мимо, но от этого не становилось светлее внутри.

Дойдя до нашей гостиной, я остановилась и посмотрела в окно.

За куполом темнела вода. Волны катились к берегу спокойно, будто несколько минут назад не пытались стереть нас с острова. Где-то далеко прозвучала протяжная нота.

Лиза, стоящая рядом, скрестила руки на груди.

— Мне показалось, или я видела, как Кристиан спасал тебя от цунами?

Я подняла голову.

— Ты сейчас так не вовремя.

— И всё-таки?

У меня впервые появилась острая необходимость поделиться с кем-то увиденным.

— Я нашла Беду в лесу.

Лиза напряжённо уставилась на меня.

— Ты сказала преподавателю?

Я кивнула.

— И тебя попросили молчать до официального сообщения?

— Да.

Лиза поджала губы.

— Значит, он уже начал оформлять.

Она приобняла меня — неловко, коротко, будто сама не знала, имеет ли право, — и ушла.

Окно рядом заходило ходуном.

Пение. Или ветер. Я не знала.

Но впервые с момента прибытия мне показалось, что остров смотрит на меня в ответ.

А ночь была темна.

Глава III. Магические сети

Утром я проснулась разбитой.

Сон не отпустил сразу. Я ещё несколько минут видела чужие губы, беззвучно складывающиеся в слова, и девушку по ту сторону невидимой преграды. Она била ладонью в стекло — или то, что было стеклом во сне, — а потом вдруг переставала бороться и смотрела прямо на меня.

Не с упрёком. С надеждой. Это было хуже.

Белый потолок общежития был совершенно нормальным: никаких трещин, теней и прочей драматичной ерунды, которая хотя бы честно сообщала бы, что вчера ночью всё действительно пошло не так.

Комната делала вид, будто ничего не случилось.

На тумбочке лежал телефон. Ни одного сообщения от родителей. Ни одного вызова. Тишина показалась почти оскорбительной.

За стеной кто-то смеялся. В ванной ругались из-за очереди к зеркалу. В коридоре шипела зачарованная щётка — судя по звукам, она проигрывала битву с чьими-то кудрями.

Мир жил. Именно это бесило сильнее всего.

Я села слишком резко, и голова отозвалась тупой болью. На секунду комната качнулась, будто корпус школы стоял не на острове, а на палубе корабля.

— Прекрасно, Кан, — сказала я себе. — Сегодня ты выглядишь особенно живой.

Отражение в зеркальной дверце шкафа молча подтвердило: врать самой себе я умею плохо.

Я умылась ледяной водой, натянула форму, собрала волосы кое-как и вышла из комнаты.

Общая гостиная шестой группы обычно напоминала смесь дорогого отеля, подросткового лагеря и зоны ожидания перед катастрофой: мягкие диваны, тёмное стекло, живые панели на стенах и предупреждения вроде «Не поджигайте шторы. Они помнят».

Сегодня здесь было неправильно тихо.

Ребята стояли и сидели маленькими группами, но почти не разговаривали. Кто-то застыл на последней ступеньке, не решаясь идти дальше. На столе валялась недоеденная булочка. В углу лампа мигала, словно нервничала вместе со всеми.

У камина, которого в тропическом климате быть не должно было, стоял Александр Ллойд.

Ночь не стала подарком даже для него: тёмные тени под глазами, чуть перекошенный воротник, крошечное бурое пятно на манжете. Костюм он либо не сменил, либо сменил на точно такой же — что тоже было в его стиле.

Даже помятым Александр выглядел не растерянным, а раздражённым тем, что реальность посмела доставить ему неудобства.

— Доброе утро, шестая группа, — произнёс он.

Голос был ровным, как гладкая сталь. У меня внутри всё сжалось.

Вот так, видимо, объявляют неприятные вещи. Без дрожи, без пауз, без человеческого «мне жаль». Просто ставят перед фактом, как перед расписанием.

Александр несколько секунд смотрел не на группу целиком, а на каждого по отдельности, будто отмечал: кто плакал, кто прятал глаза, кто злился, кто уже готов поверить любой официальной версии, лишь бы не думать самому.

На мне его взгляд задержался чуть дольше. Я невольно выпрямилась.

— С сегодняшнего дня Бойд Райли и Екатерина Анисимова исключены из школы, — сказал он.

Настольная лампа рядом со мной разлетелась. Не громко. Не эффектно. Просто стеклянный плафон треснул и осыпался на стол мелкой искристой крошкой. Кто-то вскрикнул. Несколько человек отшатнулись. Я смотрела на осколки и не сразу поняла, что это сделала я.

Беда.

У неё было нормальное имя. Конечно, было. Просто мы лениво заменили его прозвищем, потому что так удобнее. Беда — смешнее, легче, безопаснее.

Екатерина Анисимова — человек.

Человек, который вчера лежал в лесу, бледный, почти прозрачный, с рукой на животе.

— Формулировка «исключены» означает, — продолжил Александр, будто лампа не взорвалась, — что оба студента более не числятся в составе четвёртого корпуса. Подробности произошедшего не подлежат обсуждению между учащимися.

— Она умерла? — спросил кто-то хрипло.

Я не поняла кто. Может, я сама.

Александр медленно повернул голову.

— Подробности не подлежат обсуждению, — повторил он.

Это был ответ. Взрослый, официальный, аккуратный, без капли утешения. Вторая лампа взорвалась уже громче.

Осколок просвистел мимо и царапнул мне руку. Несколько человек одновременно отступили.

Вот теперь сомнений в источнике неконтролируемой магии не осталось.

— Кира, — произнёс Александр.

Не повысил голос. Не сделал замечание. Просто назвал моё имя. И от этого стало хуже.

Я сжала кулаки, пытаясь удержать себя внутри тела, внутри кожи, внутри этих проклятых правил, которые все вокруг повторяли с таким видом, будто правила могут защитить от смерти.

— В связи с вашим состоянием занятия сегодня проведёт Алиса, — сказал Александр уже группе. — Через час второй полигон. Завтрак обязателен. Опоздания будут отмечены.

— Опоздания? — тихо переспросила рыжая любимица Рейчел, София. — У нас человек умер, а вы будете отмечать опоздания?

В гостиной стало совсем тихо. Александр посмотрел на неё.

— Именно поэтому, Морозова, опоздания будут отмечены. Дисциплина — единственное, что удерживает молодого волшебника от истерики, истерика — от всплеска, а всплеск — от новой смерти. Вы можете ненавидеть расписание, но сегодня оно удержит вас живыми лучше, чем сочувствие.

София побледнела, но не отвернулась.

Я вдруг поймала себя на том, что хочу ему возразить. Очень хочу. Сказать, что он бесчеловечный. Что нельзя так. Что смерть не становится менее настоящей от того, что её спрятали под пунктами расписания.

Но где-то в самой неприятной части разума понимала: он не совсем неправ. И это бесило ещё сильнее.

Александр направился к выходу, но у двери остановился.

— И ещё. Любые слухи о сиренах, зачаровании, нарушении купола или действиях пограничной службы будут рассматриваться как распространение паники.

Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. Сирены. Бойд. Кровь.

«Я проверил».

«Я разберусь».

Фразы из вчерашней ночи, ещё не ставшие подозрением, шевельнулись внутри, как что-то живое.

Александр ушёл. Гостиная выдохнула не сразу.

— Успокойся, пожалуйста, — попросил кто-то рядом и осторожно обнял меня за плечи.

Тимур.

Смешливый, лёгкий, будто вся школа была для него не смертельно опасным магическим учреждением, а странным приключением, где всегда можно отделаться шуткой.

Сегодня он не улыбался.

— Не трогай меня, — сказала я.

Получилось не зло. Пусто.

Он тут же убрал руки, но не отошёл.

— Как скажешь. Я просто подумал, что если ты взорвёшь ещё что-нибудь, лучше пусть это будет не рядом с моей головой. Она мне нравится. Привык к ней.

Несколько человек нервно фыркнули. Я посмотрела на него.

— Ты сейчас пытаешься меня рассмешить?

— Пытаюсь не дать тебе превратить гостиную в дизайнерский проект «После катастрофы». Пока выходит средне, но я стараюсь.

И, как ни странно, это сработало. Не развеселило, конечно. Веселье сегодня было бы слишком наглым. Но напряжение в груди чуть ослабло.

— Пойдём на завтрак, — сказал Тимур. — Там хотя бы можно ненавидеть мир с тарелкой.

— У меня нет аппетита.

— Это неважно. Александр сказал «обязательно», а я, в отличие от тебя, хочу умереть в глубокой старости, окружённый благодарными потомками и незаконно выращенными магическими помидорами.

— Почему помидорами?

— Потому что у Джойса это будет личная трагедия.

Я почти улыбнулась. Почти.

У выхода из гостиной нас догнала Лиза.

Не та Лиза, которая обычно угрожала кому-нибудь проклятием за съеденную булочку или спорила с Тимуром о том, что земледельцы — это не «садоводы с манией величия». Эта Лиза держала в руках блокнот в мягкой зелёной обложке и выглядела так, будто ночь сделала из неё взрослого человека без её согласия.

— Подождите, — сказала она.

Мы остановились. Тимур сразу открыл рот, но Лиза подняла палец.

— Не шути.

Он закрыл рот. Вот настолько серьёзно всё было.

Лиза села на подлокотник дивана и открыла блокнот. На первой странице ровным почерком было написано: «Марина Громова». Ниже: «Екатерина Анисимова».