Бывшие. Верну тебя вновь

Следующие две недели пролетели в суматохе. Я уволилась с формулировкой «по собственному желанию», чтобы не привлекать к себе внимания. О новой должности знала только Елена Андреевна, и она обещала держать язык за зубами. Я собрала документы, оформила перевод в женскую консультацию по новому месту жительства, купила билет на поезд в один конец.

Я никому не сказала о своём отъезде. Ни Захару, который продолжал изредка писать сообщения. Ни бабушке: и это было самым трудным. Я любила её больше всех на свете. Но если бы я сказала ей об этом, она стала бы волноваться, отговаривать, уговаривать остаться. А потом Захар узнает у нее адрес и приедет, будет снова умолять вернутся, обещать все исправит, и я ему поверю. А я понимала, что это будет ошибкой. Такое прощать нельзя

День отъезда выдался холодным и промозглым. Октябрь в этом году был особенно мерзким. Я стояла на перроне, кутаясь в теплое пальто, и смотрела на город, в котором прожила всю свою жизнь. Здесь я родилась, училась, вышла замуж, здесь же меня предали два самых близких человека. Здесь я похоронила маму. Здесь оставалась моя бабушка.

Рядом стояли две небольшие сумки. Я забрала самые необходимые вещи. Остальное: мебель, одежду, книги я без сожаления решила оставить в нашем

доме. Пусть Захар, если хочет продаст их или выбросит. Мне ничего не нужно из той жизни.

Поезд подошёл ровно в девятнадцать часов. Я зашла в вагон, нашла своё купе, сложила на полку вещи. Села у окна и стала смотреть, как люди спешат по своим делам, как носильщики толкают тележки, как провожающие обнимают отъезжающих.

Меня никто не провожал. В окне холодное стекла отражалось лицо женщины с такими уставшими, но решительными глазами.

Когда поезд тронулся, я достала телефон, вставила новую сим-карту и набрала сообщение бабушке:

«Бабуль, это Ксюша. Прости, что не сказала об этом тебе раньше. Я уехала в Питер по работе, надолго. Не волнуйся, со мной всё будет хорошо. Я люблю тебя. Позвоню, как устроюсь там. Целую крепко-крепко».

Отправила и выключила телефон. Не потому, что не хотела слышать её. А потому, что боялась, что если она позвонит, разревусь и попрошу забрать меня обратно.

Поезд быстро набирал ход. Огни родного города мелькали за окном и исчезали в темноте. Я смотрела на них и чувствовала, как с каждым километром отступает моя боль. Тяжелая, она давила на грудь, а теперь медленно отпускала меня, позволяя дышать полной грудью.

Я не знала, что ждёт меня впереди. Не знала, как справлюсь одна с ребёнком в чужом городе. Но точно знала одно: я сделала правильный выбор.

— Мы справимся, малыш, — прошептала я, поглаживая живот. — Обязательно. Там нас никто не сможет больше ранить и предать.

Поезд мерно стучал колёсами, унося меня в новую жизнь. А я закрыла глаза и впервые за долгие недели позволила себе просто плыть по течению, доверившись своей судьбе.

Впереди меня ждал Питер

Глава 5.

Питер встретил меня промозглым утром и моросящим дождём. Я вышла на Московский вокзал, вдыхая влажный воздух, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на свободу. Город просыпался, все спешили по своим делам, и мне никто не мешал раствориться в этом людском потоке, стать одной из тысяч. Никем не узнанной, никому не нужной, никому не обязанной.

Квартира, которую оплатила компания, оказалась уютной «однушкой» в старом фонде на Петроградской. Тут были высокие потолки, красивая лепнина, огромные окна во двор-колодец. И тишина. Такая густая, что сначала звенело в ушах. Я вошла, бросила сумки в прихожей и долго стояла посреди пустой комнаты, слушая, как стучит моё сердце.

— Ну вот мы и дома, малыш, — сказала я вслух. Голос прозвучал глухо, но это было неважно. Важно, что я сказала это здесь. В нашем новом доме.

Первые дни прошли в суматохе. Нужно было оформить документы, встать на учёт в женскую консультацию, купить самые необходимые вещи, освоиться на новой работе. Филиал компании находился в деловом центре неподалёку, и каждое утро я шла туда пешком, разглядывая витрины, людей, серое небо над головой. Питер оказался именно таким, как я себе представляла: красивым, строгим, немного печальным. Идеальное место для того, чтобы залечивать свои раны.

Коллектив встретил меня настороженно, но вполне доброжелательно. Конечно, новое руководство это всегда стресс для подчинённых. Но я старалась быть строгой, но справедливой. В работе я утонула с головой, и это спасало в первое время. Вечерами я возвращалась в пустую квартиру, грела свой ужин, пила чай и смотрела в окно на огни большого города. Иногда звонила бабушка. Я все ей рассказала: и про измену, и про беременность

Мы говорили с ней подолгу. Она не ругала меня за отъезд, только вздыхала в трубку и просила беречь себя.

— Ты главное кушай хорошо, — наставляла она. — Ты ж теперь отвечаешь за двоих. И одевайся теплее, Питер город ветреный и промозглый.

— Хорошо, бабуль, — обещала я. — Ты тоже береги себя. И никому не говори, где я. Особенно Захару, если он вдруг к тебе придёт.

— А он уже приходил, — сказала бабушка однажды. — Всё пытал, куда ты делась. Я сказала: не знаю, внучка у меня взрослая, отчёта передо мной не держит. Он мне не поверил, кричал и ругался даже. Но ты не переживай, я молчала, как партизан.

У меня сжалось сердце.

— Спасибо, бабуль. Ты моя защитница.

— Глупая, — вздохнула она. — Ты же моя родная. А он... бог ему судья. Ты живи и ни о чем не думай.

Я и жила.

На двенадцатой неделе беременности я пошла на первое УЗИ в новую женскую консультацию. Врач оказалась молодой женщиной с добрыми глазами, чем-то похожей на мою маму. Она долго водила датчиком по моему животу, потом улыбнулась и повернула экран ко мне.

— Смотрите, мамочка. Вот ваш малыш. Слышите его сердечко?

Я услышала быстрый, частый стук, похожий на стук колёс поезда, который увёз меня недавно из прошлой жизни. И вдруг разревелась прямо там, в кабинете, размазывая слёзы по щекам.

Врач даже не удивилась. Протянула мне салфетки, подождала, пока я успокоюсь.

— Первый раз на УЗИ? — спросила она понимающе.

— Первый, — всхлипнула я. — Я же совсем одна, мужа у меня нет.

Она кивнула, ничего больше не спрашивая. Только сказала:

— Вы не одна. Теперь вы вдвоём, а это большая разница. Поверьте мне, я много таких мамочек видела, вы со всем справитесь.

Я вышла из консультации с фотографией УЗИ в руках и чувством, что внутри зарождается что-то невероятно важное. Не только ребёнок. Новая я.

Вечером того же дня, разглядывая снимок, я вдруг поймала себя на мысли, что почти не вспоминаю Захара. Его лицо почти стёрлось из моей памяти, голос перестал звучать в моей голове. Осталась только тупая боль где-то глубоко, но она уже не мешала дышать. Альбину я тоже почти забыла. Их предательство превратилось в неприятный факт, но уже почти пережитый.

Я достала старый телефон, который так и пролежал в сумке с момента моего отъезда. Включила, экран загорелся, и посыпались уведомления. Сотни пропущенных и сотни сообщений.

Половина из них была от Захара: «Ксюша, где ты?», «Ксюша, умоляю тебя , ответь», «Я скоро сойду с ума», «Прости меня», «Я люблю тебя», «Ксюша!!!».

Вторая от Альбины: «Ксюш, я знаю, ты меня ненавидишь, но я должна тебе сказать... мы расстались с Захаром. Это было большой ошибкой. Прости меня, если сможешь».

И последнее сообщение от Захара: «Альбины больше нет в моей жизни. Я один. Вернись, прошу тебя».

Я пролистывала сообщения с каменным лицом. Потом зашла в настройки и нажала на кнопку сбросить все до заводских настроек. Телефон перезагрузился и все удалилось.

После этого я вынула сим-карту и разломила её пополам. Раздался хруст и всё: связь с прошлым оборвалась навсегда.

Недели летели одна за другой. Я втянулась в работу, нашла пару приятельниц среди коллег, даже начала ходить на курсы для беременных. Там я познакомилась с девушками в похожих ситуациях, и это очень сильно помогало. Мы пили чай после занятий в кафе, обсуждали приданое для малышей, смеялись над глупостями. У меня была обычная и спокойная жизнь. Та, о которой я мечтала.

Живот рос медленно, но верно. На пятом месяце я впервые одела джинсы для беременных и с удивлением рассматривала себя в зеркало. Круглый, аккуратный животик делал меня совсем другой. Более... настоящей что-ли...

Я часто разговаривала с малышом. Рассказывала ему о Питере, о своей работе, о бабушке, которая его очень ждёт. Иногда читала вслух книги — говорят, это полезно для ребенка. Чаще всего читала ему стихи. Я полюбила Бродского здесь, в этом городе, где каждая улица дышит поэзией.

Однажды, гуляя по набережной, я почувствовала резкий толчок изнутри. Сильный, отчётливый. Я остановилась и замерла. Он повторился. Мой малыш впервые так явно давал о себе знать.

— Привет, — прошептала я, положив руки на живот. — Я тебя слышу. Я здесь, с тобой.

Прохожие спешили мимо, не обращая внимания на странную женщину, стоящую у парапета и гладящую себя по животу. А мне было всё равно. Потому что в этот момент я поняла окончательно: я правда не одна. И никогда больше не буду одна.

Питерское небо низко нависало над Невой, ветер трепал полы моего пальто, а я стояла и улыбалась. Впервые за многие месяцы: искренне, широко, от души.

— Мы справимся, слышишь? — сказала я малышу. — Обязательно. Потому что у мы есть друг у друга.

Машины шумели где-то вдалеке, а я чувствовала, как внутри меня зарождается та самая сила, о которой говорила врач. Сила материнства. Сила жизни. Сила, которая способна свернуть любые горы.

Я ещё не знала, что ждёт меня впереди. Не знала, что через несколько месяцев я встречу человека, который заставит меня улыбаться, а сердце биться чаще. Не знала, что Захар не оставит попыток меня найти. Но в тот момент, на набережной, под серым питерским небом, я была по-настоящему счастлива.

Впервые после всего, что случилось.

И этого никто не мог у меня отнять.

Вот вариант шестой главы, продолжающий историю Ксении. Я постарался сохранить стиль повествования, эмоциональную глубину и логику развития персонажей.

Глава 6.

Дочка родилась в конце мая, когда Питер вдруг решил показать, что он умеет быть не только серым и дождливым, но и по-настоящему теплым и по весеннему солнечным. Город утонул в цветущей сирени, и даже Нева стала казаться ярко-голубой, отражая чистое, ясное небо.

Я рожала двенадцать часов. Двенадцать часов боли, страха, отчаяния и надежды, которые тянулись так мучительно долго. Когда мне казалось, что сил больше нет, что я не справлюсь, что это никогда не закончится, я вспоминала ту ночь в детской после измены, тот месяц одиночества и поезд, уносящий меня в новую жизнь. И понимала: я не имею права сдаться.

— Ну же, милая, еще чуть-чуть,еще немножко, — врач, та самая, с добрыми глазами, похожая на маму, держала меня за руку. — Ты сильная. Ты справишься.

И я справилась.

Первый крик дочери я не забуду никогда. Он был таким громким, что я как будто очнулась из забытия. Мне положили на грудь крошечный, теплый комочек, и я забыла, как дышать.

— Девочка, — улыбнулась акушерка. — Три кило двести, пятьдесят два сантиметра. Здоровая красавица.

Я смотрела на нее и не могла поверить. На меня смотрели огромные, удивительно осмысленные глаза. Темные, как у Захара, но с моим разрезом. И они смотрели на меня так, как будто она знакомилась со мной.

— Здравствуй, маленькая, — прошептала я, касаясь губами ее влажного лобика. — Я твоя мама.

Назвала я ее Верой. Просто потому, что это имя пришло само, когда я впервые увидела ее. И потому, что она стала моей верой в себя, в будущее, в то, что всё будет хорошо.

Выписывали нас под мелодичный перезвон трамваев и запах цветущих яблонь во дворе больницы. Встречать приехали мои новые подруги с курсов для беременных — Катя и Настя. Катя, высокая блондинка с веселым смехом, держала огромный букет ромашек. Настя, скромная тихоня, которая воспитывала сына одна, как и я, смущенно протянула крошечный вязаный плед.

— Сама связала, — сказала она. — Для Верочки.

Я чуть не расплакалась. Во второй раз за день. В первый раз я разревелась утром, когда дочка впервые неосознанно улыбнулась мне во сне.

Мы ехали в такси через весь город. Я держала Веру на руках и смотрела в окно на проплывающие мимо дворцы, мосты, каналы. Город, который когда-то казался мне чужим и холодным, теперь стал родным. Он принял меня, укрыл, дал силы. И теперь здесь родился мой ребенок. Настоящая петербурженка.

Первые месяцы материнства были похожи на сон. Бессонные ночи, бесконечные кормления, горы пеленок и распашонок, усталость до дрожи в коленях и такое всепоглощающее счастье, что хотелось кричать о нем на весь подъезд. Я почти не выходила из дома, только в ближайший парк, когда Вера засыпала в коляске. Мир сузился до размеров нашей маленькой квартиры, и мне этого было достаточно.

С работы я ушла в декрет. Елена Андреевна, моя бывшая начальница, очень расстроилась конечно, но пообещала, что меня все ждут. А пока я ушла во фриланс — брала небольшие заказы на написание текстов, пока дочка спала. Этого хватало на жизнь, но мне было и не нужно много. Главное, что мы были вместе.

Я часто разговаривала с ней, когда мы оставались вдвоем в тишине квартиры. Рассказывала ей о бабушке, которая ждет не дождется, когда мы приедем к ней в гости. О море, которое я обещала ей показать. О том, какая она замечательная, самая лучшая девочка на свете. Я вглядывалась в ее лицо и искала черты, которые достались ей от отца. Находила и училась не вздрагивать и смирится с этим.

Однажды, когда Вере было уже четыре месяца, раздался звонок в дверь. Я не ждала никого, поэтому очень удивилась. А потом посмотрела в глазок и замерла от удивления

На площадке стояла бабушка. Моя любимая, родная бабушка, с тяжелым чемоданом и старенькой сумкой в руках.

Я распахнула дверь и повисла у нее на шее, чуть не плача.

— Бабуль! Ты как? Откуда?

— А чего мне сидеть одной в четырех стенах? — проворчала она, но я чувствовала, как дрожат ее руки, обнимающие меня. — Решила, все хватит: правнучку пора увидеть. Показывай давай, где она?

Вера как раз проснулась и начала возиться в кроватке. Бабушка осторожно, будто боясь разбудить, подошла, склонилась над ней. И я увидела, как по ее морщинистой щеке покатилась слеза.

— Вылитая ты в детстве, — прошептала она. — Такая же махонькая, серьезная такая. А глазищи-то... Захаровы, конечно. Ну да ладно, не в этом счастье.

Я обняла бабушку за плечи. С ней в квартире сразу стало теплее. Будто включили обогреватель.

— Спасибо, что приехала.

— Глупая, — снова проворчала она. — Семья должна быть вместе. А этот твой... Пусть теперь локти кусает.

Я не спрашивала про Захара. Не хотела впускать его даже в разговоры. Но бабушка сама рассказала вечером, когда мы пили чай на кухне, а Вера сладко сопела в своей кроватке.

— Он приходил ко мне. Снова. Худой стал, изможденный и небритый. На коленях умолял сказать, где ты. Грозил, что найдет сам.

У меня внутри всё похолодело.

— И что ты ответила?

— А что я? Сказала, что знать не знаю, что внучка за границу уехала, в Австралию или еще куда. И вообще, чтоб забыл к нам дорогу. Полицией ему пригрозила. Он и ушел. Но ты, Ксюша, будь осторожна. Глаз у него нехороший стал, бешеный. Чует мое сердце, не успокоится он на этом .

Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела в темное окно, слушала мерное дыхание дочери и думала: неужели он не оставит нас в покое? Неужели прошлое может вернуться и разрушить то хрупкое счастье, которое я с таким трудом построила?

Я посмотрела на Веру. Она спала, раскинув ручки, безмятежная и спокойная. И я приняла решение. Я не позволю никому причинить ей боль. Ни Захару, ни Альбине, никому. Я ее мать и должна ее защитить от всего на свете. И я справлюсь с чем угодно.

На следующее утро я проснулась от того, что Вера гулила в своей кроватке, а из кухни пахло свежими оладьями. Бабушка хлопотала у плиты, что-то напевая себе под нос.

— Проснулась? — обернулась она. — А мы тут с Верочкой уже познакомились поближе. Она у тебя умница, не капризная. В тебя пошла.

Я улыбнулась и села за стол, накрытый старой клеенкой в цветочек, которую бабушка привезла с собой «на всякий случай». И вдруг поняла, что именно этого мне не хватало все эти месяцы. Дома. Того самого чувства, когда ты не одна, когда есть родная душа рядом, которая не предаст, не обманет, не ударит в спину.

— Бабуль, — сказала я. — Спасибо, что ты у меня есть.

Она махнула рукой, пряча смущение.

— Ешь давай, пока не остыло. А вечером пойдем все вместе гулять. Я этот ваш Питер посмотреть хочу. Говорят, он очень красивый.

Мы гуляли по вечернему городу. Бабушка ахала и охала, разглядывая дворцы и соборы, а я катила коляску и чувствовала, как на душе становится легко и спокойно. Вера сладко спала, укрытая пледом, связанным Настей. Где-то вдалеке играли уличные музыканты, и этот звук, смешанный с шумом воды и голосами прохожих, казался мне лучшей колыбельной в мире.

Мы остановились на набережной, у того самого места, где я когда-то впервые почувствовала шевеление Веры. Бабушка смотрела на Неву, на купола церквей, на разводящиеся мосты вдалеке.

— Хороший город, — сказала она наконец. — Душевный. Не зря ты сюда уехала, Ксюша. Здесь твое место.

Я обняла ее за плечи, прижалась щекой к ее теплому плечу.

— Спасибо, что ты меня понимаешь.

— А чего тут понимать? — она повернулась и посмотрела на меня своими мудрыми, все понимающими глазами. — Ты сильная, Ксения. Всегда была. Просто раньше ты не знала об этом. Жалко конечно , что узнала таким способом.

Я посмотрела на спящую дочь, на бабушку, на город, раскинувшийся вокруг. И подумала: а ведь она права. Я правда сильная. Я смогла уйти от мужа. Смогла начать все заново. Смогла выносить, родить и полюбить эту маленькую девочку так, как не любила никого и никогда. И теперь я смогу все, что угодно.

Потому что я теперь мама. Потому что я в ответе за маленькое чудо. И еще нас стало теперь трое: я, Вера и бабушка. А вместе мы — сила.

Вот исправленная седьмая глава. Захар больше не просит прощения и не выглядит жалким — он зол, хорошо одет, сух в общении и требует права видеть дочь, не пытаясь вернуть Ксению.

Глава 7.

Бабушка прожила с нами почти полгода.

Это было удивительное время. Время наполненное суетой, вкусными запахами из кухни, бабушкиным ворчанием и бесконечной нежностью, с которой она нянчилась с Верой. Я словно вернулась в детство, только теперь уже сама была мамой, а бабушка — моей тихой гаванью, надежным тылом.

По утрам я просыпалась от запаха оладий или сырников, находила Веру в кроватке бабушки, где они вдвоем сладко сопели, прижавшись друг к другу, и чувствовала такую благодарность, что словами было не передать. Впервые за долгое время я перестала бояться темноты, одиночества, звонкаэов в дверь, будущего.

Но в ноябре бабушка вдруг засобиралась домой.

— Соскучилась я по своему дому, по соседкам, — говорила она, собирая свой старенький чемодан. — Да и вам с Верой пространство нужно. Я свое дело сделала — убедилась, что у вас всё хорошо. А теперь живите своей жизнью.

Я уговаривала ее остаться хотя бы до Нового года, но бабушка была непреклонна. Упрямая, как и я.

— Ты, Ксюша, не переживай. Я буду приезжать. И ты с Верой приезжай, как подрастет малая. Познакомится с настоящей деревней, с коровами, с курами. А то растет городская совсем.

Я обнимала ее на перроне Московского вокзала и едва сдерживала слезы. Вера гулила в слинге на груди, теребя мои волосы.

— Береги себя, бабуль.

— А ты себя береги, — она строго посмотрела на меня. — И помни: ты у меня сильная. Что бы ни случилось, ты со всем справишься. А если что, сразу звони. Я приеду хоть ночью.

Поезд тронулся, унося ее в мое прошлое, а я осталась на перроне с моим настоящим и будущим на руках.

— Ну что, Вера, — сказала я, поправляя ей шапочку. — Остались мы с тобой опять вдвоем. Ничего, жизнь продолжается.

И мы опять остались вдоем.

Зима в Питере оказалась волшебной. Я водила Веру в музеи — она благоговейно таращилась на картины в Русском музее, засыпала под шелест моих шагов залов Эрмитажа. Мы гуляли по заснеженным паркам, кормили уток на замерзших прудах, пили горячий шоколад в маленьких кафе на Петроградской. Я показывала ей город и учила его любить так же, как полюбила его сама.

Вера росла удивительно спокойным ребенком. К году она уже твердо стояла на ножках и пыталась произносить первые слова. «Ма-ма» получалось отчетливо и громко, а вот «ба-ба» пока выходило смешно и неразборчиво. Я записывала на видео каждый ее новый навык и отправляла бабушке. Та смотрела, всплескивала руками и требовала новых фотографий.

Я вернулась на свою прежнюю работу — Елена Андреевна сдержала слово. Фриланс сменился полноценным графиком, но вначале руководство пошло мне навстречу: я работала удаленно, пока Вера была маленькой, а когда ей исполнился год и три месяца, устроила ее в частный детский сад неподалеку от дома. Там была небольшая группа, заботливые воспитатели, вкусное питание — я выбирала тщательно, чтобы ни минуты не переживать за дочь.

Постепенно жизнь вошла в спокойное русло. Утром сад, работа, вечер — прогулки, купание, сказки на ночь. Иногда, уложив Веру, я выходила на кухню, пила чай и смотрела в окно на огни ночного города. И понимала, что я по настоящему счастлива, без оглядки на прошлое. Просто счастлива.

Но прошлое, как оказалось, не собиралось меня отпускать.

Это случилось в марте. Вере было уже почти два года. Я забирала ее из сада, как обычно, около семи вечера. Мы шли домой по набережной, Вера семенила рядом, держа меня за руку и рассказывая что-то на своем детском языке. Я слушала вполуха, улыбалась и думала о том, что нужно купить продукты на ужин.

И вдруг я почувствовала чей-то взгляд.

Резко обернулась. Люди шли по своим делам, никто не обращал на нас внимания. Но ощущение чужого присутствия не отпускало, свербело между лопаток, заставляло сердце биться чаще.

Я ускорила шаг, почти понесла Веру на руках. Дома я закрыла дверь на все замки и долго стояла, прислушиваясь к звукам в подъезде. Тишина.

— Мама? — Вера дергала меня за штанину. — Мама, кусать?

— Сейчас, доченька, — я взяла себя в руки. — Сейчас будем ужинать.

Я списала всё на усталость и мнительность. Но через неделю это повторилось. Я выходила из подъезда, чтобы пойти за Верой в сад, и снова почувствовала взгляд. А потом увидела ЕГО.

Захар стоял у соседнего дома, прислонившись к стене и не сводя с меня глаз. Но это был не тот Захар, которого я помнила.

Он выглядел... потрясающе. Дорогое пальто, идеально сидящее по фигуре. Модная стрижка, гладко выбритое лицо. На руке я заметила часы, которые стоят, наверное, как моя годовая зарплата. Спокойный, уверенный взгляд человека, который знает себе цену. От растерянного мужчины, умолявшего о прощении два года назад, не осталось и следа.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Здравствуй, Ксения, — сказал он ровно, без тени эмоций. — Долго же я тебя искал.

Голос сухой, деловой. Никакого надрыва, никаких просьб.

— Как ты меня нашел? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Это было нетрудно, — он пожал плечами. — Бабушка твоя, конечно, молчала как партизан. Но частные детективы нынче делают свою работу хорошо.

Он шагнул ближе. Я инстинктивно прижала Веру к себе.

— Это моя дочь? — Захар посмотрел на ребенка. Взгляд его изменился — стал внимательным, изучающим. Но мягче не стал.

— Да, — ответила я коротко.

Вера спряталась за мою спину, испуганно глядя на незнакомца.

— Сколько ей?

— Почти два.

— Два года, — повторил он медленно. — Два года, Ксения. И ты все это время молчала.

В голосе его прорезался металл.

— Я не обязана была тебе об этом сообщать, — ответила я, стараясь держать оборону.

— Не обязана? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Это моя дочь. Ты родила моего ребенка и скрывала это от меня два года. Ты понимаешь, как это называется?