Рудник

Проблема была в другом: как заставить все кланы действовать вместе? Как договориться с теми, кто убил твоего брата? Краг не знал. Но мысль эта теперь сидела в нём, как заноза. Он знал, что рано или поздно попытается.

Смена закончилась, когда колокол пробил трижды. Гномы потянулись обратно в барак. Краг шёл последним. Ноги гудели, спина ныла, в ушах стоял звон от ударов кирки. Он мечтал только об одном: лечь на солому и закрыть глаза. Но когда он вошёл в барак, то увидел, что на его подстилке кто-то сидит.

Это была Мирра. Мать. Она сидела, выпрямившись, как струна, и смотрела в пустоту своими слепыми глазами. Рядом стояла Лита, держа её за руку.

— Краг, — сказала Мирра. Голос у неё был тихий, как всегда, но в нём слышалось что-то новое. Какая-то сталь, которой Краг раньше не замечал. — Подойди.

Он подошёл. Сел рядом. Лита смотрела на него испуганно.

— Лита сказала, что ты не хочешь, чтобы она шла на сортировку, — произнесла Мирра.

— Да, — ответил Краг. — Не хочу.

— Почему?

— Потому что ей восемь лет. Потому что она умрёт там через пять лет от кашля. Потому что это неправильно.

Мирра помолчала. Её незрячие глаза были направлены куда-то в стену, но Крагу казалось, что она видит его насквозь.

— Твой отец говорил то же самое. Про тебя. Хотел, чтобы ты не шёл в шахту.

Краг вздрогнул. Он не помнил этого.

— Он пошёл к Борво, — продолжала Мирра. — Встал на колени. Просил разрешить тебе учиться ремеслу — кузнечному или ещё какому. Чтобы ты не дышал пылью.

— И что Борво?

— Борво засмеялся. Сказал: «Кто тогда будет добывать камни? Твоя слепая жена?» — Мирра сжала пальцами край одеяла. — Твой отец ударил его.

Краг замер. Этого он не знал. Этого не знал никто.

— Его схватили Глаза. Избили. А через день в восточном штреке случился обвал. Твой отец был там. Его не достали.

Повисла тишина. Лита всхлипнула. Краг почувствовал, как холод растекается по телу. Он всегда думал, что отец погиб случайно. Как погибают сотни шахтёров — из-за ветхих крепей, из-за жадности людей, которые экономили на дереве. Но теперь он знал. Знал, что смерть отца была не случайностью. Она была наказанием. Наказанием за то, что гном посмел поднять руку на человека.

— Почему ты молчала? — спросил он.

— А что бы это изменило? — Мирра повернула голову к нему. — Ты бы бросился мстить. И тебя бы убили. Или отдали Красным. Я потеряла мужа. Потеряла старшего сына. Я не хотела потерять последнего.

Она протянула руку и нащупала его плечо. Пальцы были сухие, горячие, как угли.

— Твой отец думал, что можно что-то изменить. Он ошибался. Не повторяй его ошибок.

Краг сидел, не двигаясь. Внутри у него всё кипело, но он молчал. Молчал, потому что спорить с матерью было нельзя. Молчал, потому что в её словах была правда — та правда, которую он не хотел слышать. Но где-то глубоко, под гневом и болью, зрело решение. Не месть. Не бунт. Что-то другое, чему он ещё не знал названия.

Ночью, когда все уснули, он лежал с открытыми глазами и слушал дыхание спящих. Где-то далеко, в главной штольне, капала вода. Кап. Пауза. Кап. Мерный звук, убаюкивающий, как колыбельная. Краг не спал. Он думал об отце. О том, как тот стоял на коленях перед толстым человеком с золотыми зубами. О том, как его ударили. О том, как он шёл в восточный штрек, зная, что может не вернуться. И о том, что он всё равно пошёл. Потому что был упрямым. Таким же упрямым, как камень, который долбил всю жизнь.

Краг встал. Бесшумно, чтобы не разбудить Литу, выбрался из барака и пошёл по штольне. Масляные лампы едва теплились — масло экономили, и ночью их гасили почти полностью. Он шёл почти наощупь, ведя рукой по стене. Камень был холодный, влажный, шершавый. Краг знал эту стену. Знал каждый выступ, каждую трещину. Он мог бы пройти по этим штольням с закрытыми глазами, и сейчас, в темноте, это было почти то же самое.

Он шёл к старой штольне. Той самой, где они с Руном тогда подслушали разговор Борво и заморского купца. Это место было заброшено — там осыпался свод, и туда не ходили даже Глаза. Но Краг знал, что сквозь ту штольню можно подняться почти к самой поверхности. Когда-то, много лет назад, там был вентиляционный ход. Его завалило, но не до конца. Если расчистить завал — можно выбраться наружу. Не через главный вход, где стоит стража, а сбоку, там, где гора спускается к реке.

Он стоял у входа в старую штольню и смотрел в черноту. Оттуда тянуло холодом и сыростью. Где-то там, наверху, был мир людей. Мир, о котором он знал только по рассказам. Мир, где есть солнце, небо, зелёные поля и ветер. Мир, где живут те, кто покупает рубины. Мир, где живёт король. Краг думал о короле. Думал о том, что король, наверное, богат и могуч, что он сидит в огромном дворце, ест хлеб и смеётся над гномами. Но что-то не складывалось. Если король так богат — почему Борво отдаёт ему камни за десятую часть цены? Или король тоже получает меньше, чем они стоят? А настоящие деньги уходят за море, к тем, кто приплывает на больших кораблях и говорит с резким акцентом?

Он не знал ответов. Но решил, что узнает.

Когда Краг вернулся в барак, Лита не спала. Она сидела на подстилке и смотрела на него испуганными глазами.

— Ты уходил, — прошептала она.

— Да.

— Куда?

— Гулял.

Лита помолчала. Потом сказала:

— Ты опять хочешь что-то сделать. Что-то опасное.

Краг сел рядом, обнял её.

— Я хочу, чтобы ты не шла в шахту. И чтобы мама не сидела в темноте. И чтобы мы все увидели солнце.

— Солнца не бывает, — сказала Лита. — Это сказка.

— Это не сказка.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он прижал её к себе. — Спи.

Лита закрыла глаза. Её дыхание стало ровным, но Краг знал, что она не спит — просто притворяется, чтобы он не волновался. Дети в шахтах рано учатся притворяться. Притворяться, что не больно. Притворяться, что не страшно. Притворяться, что темнота — это нормально.

На следующий день всё пошло не так.

Это был день выплаты. Раз в десять дней Борво спускался вниз — или присылал кого-то из своих помощников, — чтобы принять добытые камни и выдать плату. Плата была не в деньгах — деньги гномам были не нужны, потому что покупать им было нечего. Плата была в еде: мешки с мукой, бочки с солониной, сушёные овощи, иногда — ткань для одежды. Всё это привозили люди сверху, сгружали у главного входа, и Глаза распределяли между кланами.

В этот день вниз спустился сам Борво. Он был в хорошем настроении — громко смеялся, хлопал Глаз по плечам, шутил. От него пахло потом и пивом. Гномы выстроились в очередь, держа в руках свои мешочки с камнями. У каждого был свой мешочек — маленький, кожаный, с личной меткой. Гномы не воровали друг у друга. Воровать у своего считалось последним делом. А вот у людей — другое дело. Но за воровство у людей казнили.

Краг стоял в очереди и смотрел, как Борво принимает камни. Толстые пальцы перебирали рубины, подносили к лампе, щурились, цокали языком. Иногда Борво бросал камень в общую кучу, иногда откладывал в сторону, бормоча: «Брак. Трещина. Мутный. Цена — половина». Гномы молчали. Спорить было нельзя.

Когда подошла очередь Крага, он высыпал на стол свои камни. Три небольших рубина, мутноватых, с вкраплениями. Он знал, что камни плохие. Знал с самого начала смены, когда увидел жилу. Но выбора не было: или эти, или совсем ничего.

Борво посмотрел на камни, хмыкнул.

— Это даже не половина. Это мусор. — Он поднял глаза на Крага. — Ты кто такой? Что-то я тебя не помню.

— Краг. Сын Дорна.

Лицо Борво на мгновение изменилось. Что-то мелькнуло в глазах — то ли узнавание, то ли тревога. Но тут же исчезло.

— А, сын Дорна. — Он покрутил рубин в пальцах. — Твой отец тоже плохо работал. И кончил плохо.

Краг сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он ничего не сказал.

— Ладно, — Борво бросил камни в общую кучу. — За это — полмешка муки. И скажи спасибо, что я добрый.

Полмешка муки за три дня работы. За три дня в забое, где порода твёрже железа. Где он чуть не погиб. Краг открыл рот, чтобы что-то сказать, но Рун, стоявший сзади, незаметно толкнул его в спину. Молчи. Краг замолчал. Взял свой мешочек и отошёл.

Вечером в бараке было тихо. Гномы перебирали полученную еду, считали запасы, прикидывали, хватит ли до следующей выплаты. Краг лежал и смотрел в потолок. Гнев, который он копил весь день, теперь остыл и превратился во что-то другое. Холодное. Твёрдое. Как камень.

— Рун, — позвал он тихо.

Старик повернул голову.

— Чего тебе?

— Ты говорил, что пытался бунтовать.

— Пытался.

— Что именно ты сделал?

Рун долго молчал. Потом сел, зажёг трубку.

— Собрал десяток парней. Таких же молодых и глупых. Мы решили не выходить на смену. Просто не встали утром с подстилок. Думали, люди испугаются, пойдут на уступки.

— И что?

— Пришли Глаза. С ними — наёмники из людей. Нас выволокли на поверхность. Был день. Ярко, я чуть не ослеп. Нас поставили на колени перед Борво. Он сказал: «Кто зачинщик?» Мы молчали. Тогда он взял одного парня — его звали Торин, он был из другого барака, — и зарезал. Прямо там. Ножом. Кровь текла на камни. Борво сказал: «Завтра вы все выйдете на смену. Если нет — умрёт ещё один». Мы вышли.

Краг слушал, и внутри него всё холодело.

— А если бы вас было больше? Не десять, а сто? Тысяча?

Рун покачал головой.

— У них оружие. У нас — кирки. У них стража. У нас — ничего. Ты не понимаешь главного, парень. Мы для них — не люди. Мы — инструмент. Как кирка. Как лампа. Инструмент не может бунтовать. Его можно только сломать и заменить.

— Но мы не инструмент, — сказал Краг. — Мы живые.

— Для них — нет.

Рун погасил трубку и отвернулся. Разговор был окончен.

Краг не спал всю ночь. Он лежал и думал о том, что сказал Рун. «Мы для них — не люди». Эта мысль жгла, как кислота. Но ещё больше жгла другая мысль: «А мы сами? Мы сами считаем себя людьми? Или мы уже поверили, что мы — просто кирки, просто лампы, просто инструмент, который должен работать, пока не сломается?»

Ответа не было.

Утром, перед началом смены, он отозвал в сторону Дуна. Того самого парня, что вытаскивал его из-под завала.

— Дун, — сказал Краг тихо, — ты мне веришь?

Дун удивлённо моргнул.

— Верю. А в чём дело?

— Я хочу кое-что сделать. Но мне нужна помощь. Ты со мной?

Дун посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Со мной. Говори, что надо.

И Краг заговорил. Быстро, сбивчиво, оглядываясь, не слышит ли кто. Он рассказал о том, что слышал в старой штольне. О том, что цена камней в десять раз выше, чем им говорят. О том, что Борво набивает карманы, а король, возможно, даже не знает об этом. А если и знает — то, может быть, ему тоже можно что-то объяснить.

— Я хочу выйти наверх, — закончил Краг. — Тайно. Пробраться в королевство людей и поговорить с королём.

Дун смотрел на него, как на сумасшедшего.

— Ты хочешь пойти к королю? К королю людей?

— Да.

— Тебя убьют.

— Может быть. — Краг пожал плечами. — Но если я ничего не сделаю — убьют всех нас. Просто медленнее.

Дун молчал. Было видно, что внутри него борются страх и что-то ещё — то ли верность, то ли отчаяние.

— Я знаю ход, — сказал Краг. — Через старую штольню. Там завал, но его можно расчистить. Я пойду ночью. Мне нужен кто-то, кто прикроет меня здесь. Скажет, что я заболел. Или что меня перевели в другой штрек. Чтобы Глаза не хватились.

— Они всё равно хватятся.

— Не сразу. Мне нужно всего несколько дней.

Дун глубоко вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу. Но если ты не вернёшься

— Если я не вернусь, — перебил Краг, — расскажи всё другим. Расскажи, что я пытался сделать. Может быть, тогда кто-нибудь другой попробует снова.

Дун кивнул. Лицо у него было бледное, но решительное.

Вечером, когда все уснули, Краг собрался. Он взял с собой только флягу с водой, кусок сушёного мяса и маленький мешочек с рубинами — теми самыми, что он утаил от Борво ещё в прошлом цикле. Камни были плохие, но всё равно что-то стоили. Может быть, пригодятся.

Он подошёл к подстилке Литы. Сестра спала, свернувшись калачиком. Краг постоял над ней, потом наклонился и поцеловал в лоб. Лита не проснулась.

Мать не спала. Она сидела в своём углу, выпрямившись, и смотрела в темноту.

— Ты уходишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— Далеко?

— Да.

Мирра помолчала. Потом сказала:

— Твой отец тоже уходил. И не вернулся.

— Я вернусь.

Она ничего не ответила. Только кивнула — медленно, тяжело, словно прощаясь. Краг повернулся и вышел в штольню.

Дун ждал его у входа в старый ход. Он держал масляную лампу и небольшую кирку.

— Я расчистил немного, — сказал он. — Но там ещё метров пять. Дальше — не знаю.

— Спасибо, — сказал Краг.

— Не за что. — Дун сунул ему кирку. — Иди. И возвращайся.

Краг взял кирку, взял лампу и шагнул в темноту. Старая штольня была узкая, с осыпающимися стенами и низким потолком. Отсюда тянуло холодом и чем-то чужим — запахом, которого Краг не знал. Возможно, это был запах поверхности. Запах ветра и открытого неба.

Он шёл, пригибаясь, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. Ноги всё ещё болели после обвала, но держали. Через некоторое время он упёрся в завал. Груда камней и земли, уходящая вверх. Краг поставил лампу на выступ, взял кирку и начал долбить. Камни поддавались легче, чем базальт в забое, — это был известняк, мягкий, крошащийся. Он работал час, два, три. Время в темноте текло странно, то растягиваясь, то сжимаясь. Руки стёрлись до крови, но он не останавливался.

Наконец, после очередного удара, кирка провалилась в пустоту. Краг замер. Из дыры потянуло воздухом — свежим, холодным, пахнущим чем-то незнакомым. Чем-то, чего он никогда не нюхал. Дождь. Трава. Земля после дождя. Он расширил отверстие, протиснулся в него и оказался снаружи.

Была ночь. Над головой висело что-то огромное, чёрное, усыпанное светящимися точками. Звёзды. Краг смотрел на них и не мог оторваться. Он никогда не видел звёзд. Он даже не знал, что они существуют. Ему казалось, что он попал в другой мир. Мир без стен, без потолка, без темноты. Ну, почти без темноты. Тьма здесь была другая — не плотная, как в шахте, а прозрачная, наполненная ветром и какими-то далёкими звуками. Где-то шумела вода — настоящая река, а не подземный ручей. Где-то кричала ночная птица.

Краг стоял и дышал. Дышал воздухом, в котором не было пыли. Воздухом, который пах жизнью. Он стоял так долго, пока холод не пробрал его до костей. Потом он сел на камень, достал сушёное мясо и начал жевать, глядя на звёзды. Он не знал, куда идти дальше. Он не знал, где находится королевство людей и как далеко до него. Он знал только, что путь начался. И что обратной дороги нет.

Потому что теперь, когда он увидел звёзды, он не мог забыть их. Как не мог забыть лицо отца, уходящего в восточный штрек. Как не мог забыть смех брата и слёзы матери. Всё это было с ним. Всё это вело его вперёд, в темноту, которая теперь была не под землёй, а над ней. В темноту, которая когда-нибудь сменится рассветом.

Он встал и пошёл на восток. Просто потому, что старый Торвальд когда-то говорил, что королевство людей лежит на востоке, за рекой и за холмами. Краг не знал, правда ли это. Но выбора не было. Он шёл, и звёзды висели над ним, и ветер дул в лицо, и где-то далеко, за холмами, занимался первый, ещё невидимый, но уже угадываемый рассвет.

Дорога на восток

Рассвет застал его на склоне холма. Сначала небо на востоке стало серым, потом розовым, потом золотым. Краг сидел на камне и смотрел, как мир наполняется светом. Это было страшно и прекрасно одновременно. Страшно — потому что он вдруг понял, насколько мал. Там, под землёй, мир заканчивался стенами штольни. Здесь стен не было. Здесь было пространство, уходящее во все стороны, и оно давило на него сильнее, чем толща породы. Прекрасно — потому что свет был живой. Он не горел ровно, как масляная лампа. Он дрожал, переливался, менял цвета. Краг протянул руку и увидел, как солнечные лучи ложатся на его ладонь. Кожа была серая, в шрамах и мозолях. В жизни гнома не было места красоте, но сейчас даже его изуродованная рука показалась ему красивой.

Когда солнце поднялось выше, он разглядел то, что лежало внизу. Долина. Широкая, зелёная, прорезанная лентой реки. Река блестела так, будто кто-то рассыпал по воде осколки зеркала. За рекой, на горизонте, виднелись крыши. Много крыш. Город. Или то, что Краг считал городом. Он никогда не видел города, только слышал о нём от стариков. «Там живут тысячи людей, — говорил Торвальд. — Столько, сколько камней в обвале». Краг тогда не мог представить себе такое количество. Теперь он смотрел на далёкие крыши и пытался сосчитать дома. Сбился на втором десятке.

Он спустился с холма. Идти было трудно. Ноги, не привыкшие к неровной земле, постоянно спотыкались о корни и камни. В шахте пол был ровный, утоптанный сотнями ног. Здесь всё было другое. Трава — он впервые видел траву — была мокрая от росы и скользкая. Кусты цеплялись за одежду. Где-то стрекотали насекомые, и звук этот казался Крагу оглушительным. В шахте были свои звуки: капель, скрип крепей, удары кирок. Но они были привычные, свои. А здесь всё было чужое.

Он шёл к реке. Старый Торвальд говорил, что королевство людей стоит на большой реке, которая называется Серебрянка. «Потому что вода в ней чистая, как серебро», — объяснял он. Краг не знал, что значит «чистая». Вода, которую он пил всю жизнь, была мутная, с привкусом железа и извести. Он спустился к берегу, встал на колени и зачерпнул ладонями. Вода была холодная и прозрачная. Он пил долго, захлёбываясь, чувствуя, как она течёт по подбородку, по шее. Вкус был странный — никакой. Просто влага, без железа, без горечи. Он не знал, нравится ему это или нет.

На том берегу реки паслось какое-то животное. Большое, с рогами и тёмной шерстью. Краг замер. Он слышал о животных — о козах, которых люди держат ради молока, о лошадях, на которых ездят стражники. Но видеть их не видел. Животное подняло голову, посмотрело на него и снова опустило морду в траву. Ему не было дела до гнома. Краг перешёл реку вброд — вода доходила до пояса, ледяная, обжигающая, — и выбрался на другой берег. Теперь он был в королевстве людей.

Первая деревня началась внезапно. Просто за поворотом дороги показались дома — деревянные, с соломенными крышами, покосившиеся от времени. От домов пахло дымом и навозом. У одного из них сидел старик и чинил сеть. Краг остановился. Он не знал, что делать. Подойти? Спрятаться? Гномы редко выходили на поверхность, и люди, по слухам, относились к ним по-разному. Одни боялись, другие презирали, третьи просто не замечали.

Старик поднял голову. Глаза у него были выцветшие, слезящиеся.

— Эй, — сказал он. Голос был скрипучий, как старая дверь. — Ты кто такой?

Краг открыл рот, но слова застряли. Он не знал, как говорить с людьми. Всю жизнь он говорил только с гномами, да и то мало. Язык был один, слова — те же, но интонации, паузы, сам способ строить фразу — всё было другое.

— Я гном, — сказал он наконец.

— Вижу, что не орёл. — Старик хмыкнул. — Чего тебе здесь надо?

— Мне нужно в город. К королю.

Старик замолчал. Смотрел на Крага долго, оценивающе. Потом сплюнул.

— К королю? А чего тебе у короля?

— Дело есть.

— Дело у гнома к королю? — Старик покачал головой. — Не бывает такого. Гномы в шахтах сидят. Камни копают.

— Я не просто гном. — Краг выпрямился, насколько позволял его маленький рост. — У меня важное дело.

Старик усмехнулся беззубым ртом.

— Важное дело. Ну-ну. А ты знаешь, что король-то сам не лучше твоего живёт?

Краг нахмурился. Этого он не ожидал.

— Как это?

— А так. — Старик отложил сеть. — Ты, видно, издалека. Из-под земли. Там у вас свои порядки. А здесь, наверху, тоже не мёдом намазано. Король наш — он, может, и король, а только над ним тоже хозяева есть.

— Какие хозяева?

— Заморские. Купцы. Приплывают на больших кораблях. У них золота — как у нас грязи. Они королю тоже цену диктуют. За хлеб, за железо, за лес. Король должен им столько, что внуки не расплатятся.

Краг слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он пришёл сюда, думая, что король — главный враг. Что это он наживается на гномах. А выходило, что король сам в кабале.

— А камни? — спросил он. — Наши камни? Кому они идут?

— Камни? — Старик пожал плечами. — Камни ваши перекупщики везут в город. Там их сортируют. Лучшие — на корабли, за море. Остальное — на рынок. Королю с этого — крохи. Налог. А перекупщики сами по себе. Они королю не подчиняются.

— Как это не подчиняются?

— А так. У них своя стража, свои корабли, свои деньги. Они здесь как государство в государстве. Король их боится. Потому что если они уйдут — он вообще без денег останется.

Краг опустился на землю. Ноги не держали. Всё, во что он верил, рассыпалось, как трухлявое дерево. Он думал, что есть враг — король. Что можно прийти к нему и потребовать справедливости. А оказалось, что король сам никто. Что настоящие хозяева — те, кто за морем. Кого он никогда не видел и не увидит.

Старик смотрел на него с жалостью.

— Ты, парень, видно, долго шёл. Есть хочешь?

Краг кивнул. Он не ел со вчерашнего вечера.

Старик встал, ушёл в дом и вынес ломоть хлеба и кружку молока. Хлеб был серый, с отрубями, но Крагу он показался лучшей едой в его жизни. Он ел медленно, стараясь не подавиться, и чувствовал, как тепло разливается по телу.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Старик сел рядом. — Меня Хенриком звать. А тебя?

— Краг.

— Краг. Хорошее имя. Короткое. — Хенрик закурил трубку. Дым был едкий, но пах приятно, чем-то сладким. — Значит, к королю собрался. А что ты ему скажешь?

— Я думал, он нам поможет. Думал, он справедливый.

— Справедливый? — Хенрик засмеялся. — Справедливость, парень, — это слово для сказок. В жизни справедливости нет. Есть сила. У кого сила — тот и прав. А у короля силы мало. У него армия маленькая, казна пустая. Он как мышь между котами. И коты эти — заморские купцы. Они не воюют. Они просто дают деньги в долг. А долг — это похуже войны. На войне хоть знаешь, кто враг.

Краг молчал. Он думал о том, что гномы — не единственные рабы. Что здесь, на поверхности, люди тоже гнут спину. Что король, которого он представлял себе толстым и надменным, на самом деле, может быть, такой же усталый и больной, как его мать. Это меняло всё. И не меняло ничего.

— Мне всё равно нужно в город, — сказал он. — Может, король и бессилен. Но я должен хотя бы попробовать.

Хенрик посмотрел на него долгим взглядом.

— Упрямый ты.

— Да. Это у нас семейное.

Старик кивнул.

— Ну, иди. Город вон там, по дороге. К вечеру дойдёшь. Только будь осторожен. У городских ворот стража. Гномов они не любят.

— Почему?

— Потому что гномы для них — как напоминание. О том, что сами они тоже рабы, только чуть повыше. А такое напоминание никто не любит.

Краг встал. Поблагодарил старика и пошёл по дороге. Солнце поднялось уже высоко и пекло голову. В шахте всегда было холодно. Здесь температура менялась, и это было непривычно. Краг снял свою куртку, перекинул через плечо и шёл босиком — сапоги натёрли ноги, и он решил их пока не надевать.

Дорога была пустая. Изредка проезжали телеги, гружённые сеном или глиняными горшками. Люди на телегах смотрели на Крага с любопытством, но не останавливались. Один раз мимо проскакал всадник в кожаном доспехе. Он даже не взглянул на гнома. Краг думал, что на него будут показывать пальцами, но люди оказались равнодушны. Им было всё равно. У них были свои заботы — урожай, налоги, долги.

Чем ближе он подходил к городу, тем больше становилось домов. Деревни сменялись предместьями. Предместья — ремесленными слободами. Здесь пахло кузнечным дымом, кожей, краской. Стучали молоты, визжали пилы, кричали разносчики. Краг шёл сквозь этот шум, оглушённый, растерянный. Он никогда не слышал столько звуков сразу. В шахте был свой шум, но он был постоянный, ровный, как гул водопада. Здесь всё было рваное, беспорядочное, хаотичное.