Рудник

Максим Козлов

Рудник

Тьма, имеющая вес

Он родился в темноте и в темноте умрёт. Эта мысль пришла к нему не сейчас, когда он лежал, придавленный породой, а давно. Лет в шесть, когда впервые спустился в забой и понял, что солнце — это просто слово. Слово, которое старики произносят шёпотом, как проклятие, а молодые не произносят вовсе, потому что не знают, что оно значит. Тьма была везде. Она была плотной, как вода в старых, брошенных штольнях, и пахла каменной пылью. Иногда ему казалось, что тьму можно резать ножом и есть, как холодную кашу. Но её не едят. Ею дышат.

Он лежал и смотрел в чёрное. Где-то капала вода. Кап. Пауза в десять ударов сердца. Кап. Он считал удары, потому что это помогало не думать о ногах. Ноги были там, под завалом, и он не чувствовал их уже давно. Не чувствовал с того момента, как всё рухнуло. Сначала был звук. Звук, который не спутаешь ни с чем, — такой издаёт сама гора, когда устаёт держать себя на плечах. Потом удар. Пыль, забившаяся в рот, глаза, уши. И потом — эта тишина, которая хуже любого грохота.

Его звали Краг. Имя короткое, как удар молота. Ему было шестнадцать, что у гномов считается почти серединой жизни. Мало кто доживает до сорока. Ещё меньше — до сорока с целыми лёгкими. Отец Крага, Дорн, умер пять лет назад в этом же забое, только на три уровня ниже. Тогда обвалился восточный штрек, и семерых завалило сразу. Тела достали не все — смысла не было. Мать потом целый цикл не могла говорить, просто сидела у холодного очага и смотрела в стену. Её звали Мирра. Она ослепла через год после смерти отца. Глаза выела каменная пыль. Краг помнил, как она, ещё зрячая, держала его за руку и говорила: «Никогда не верь людям». Он тогда не понимал. Теперь понимал.

Он попробовал пошевелить правой рукой. Получилось. Пальцы скребли по холодному камню. Левой — хуже. Что-то давило на плечо, не давая двинуть. Краг глубоко вздохнул, набирая в лёгкие влажный, тяжёлый воздух, и медленно выдохнул. Он знал, что кислорода осталось мало. Знал, что если не выберут в ближайшие часы — конец. Но знание это не вызывало в нём страха. Только глухую, спокойную злость. Злость, которая копилась годами, как вода в старом колодце.

Ему было одиннадцать, когда он впервые увидел человека. Человек пришёл на нижние уровни, чего люди почти никогда не делали. Они предпочитали ждать наверху, у главного входа в гору, где у них была контора. Контора — громкое слово для деревянного сарая с железной крышей. Но для гномов это слово звучало как «храм». Там сидел главный перекупщик. Толстый человек с потными руками и золотыми зубами. Его звали Борво. Гномы между собой называли его Свиньёй, но только шёпотом. Когда он спускался вниз — а спускался он редко, только если партия была особенно крупной, — гномы выстраивались в ряд и опускали головы. Не из уважения. Из страха. Потому что Борво мог уйти к другому клану. И тогда всему клану Крага конец.

Брата Крага убили, когда Крагу было тринадцать. Война с кланом Красного Камня. Люди продали тем оружие — старые, ржавые мечи и несколько арбалетов. Клан Крага тоже купил оружие, но хуже. Потому что их камни люди оценили ниже. Почему — никто не объяснял. Просто пришёл Борво, посмотрел партию рубинов и сказал: «Товар не очень. Цену срезаю». И срезал в десять раз. А рубины были хорошие. Краг сам их добывал. Собственными руками выковыривал из породы. Камень к камню. Кровь на пальцах. Но Борво сказал — плохие. И всё. Никто не спорил. Потому что спорить — это терять всё. У клана Красного Камня был другой перекупщик. Скупой, но не такой наглый. И они получили больше мечей. Больше мечей — больше смертей.

В тот год погибло много гномов. Брат Крага, Орм, ушёл воевать и не вернулся. Ему было семнадцать. Он был выше Крага на голову и умел смеяться так, что дрожали стены штольни. Краг помнил его смех до сих пор. Помнил, как они вдвоём сидели в общем бараке после смены и Орм рассказывал истории о поверхности. Истории эти он слышал от старого Торвальда, который однажды, ещё в молодости, выбирался наружу — помогал грузить камни в телеги. Торвальд говорил, что там, наверху, есть что-то огромное и горячее. «Солнце», — шептал он, и слово это звучало как заклинание. «Оно обжигает. Но без него всё умирает». Орм всегда добавлял: «Когда-нибудь мы выйдем наверх и увидим солнце». Краг верил. Потом перестал.

Теперь он лежал под завалом и думал о том, что если умрёт здесь, то хотя бы не увидит, как его младшая сестра, Лита, пойдёт в шахту. Ей было восемь. В восемь лет гномов уже ставят на сортировку породы. Лёгкие у детей ещё слабые. Пыль убивает их быстрее. Краг помнил, как Лита плакала, когда мать впервые сказала ей, что пора работать. «Я не хочу в темноту», — говорила она. Мать ничего не ответила. А что она могла ответить? Что выбора нет? Что если Лита не пойдёт — клан недосчитается дневной нормы? Что люди уйдут к другому клану? Что тогда начнётся война? Мать просто молчала, и молчание это было тяжелее слов.

Краг снова пошевелил правой рукой. Нащупал рядом обломок кирки. Деревянная рукоять, влажная от подземной сырости. Металлический наконечник отломан. Хорошая была кирка. Отец её ковал сам, из последнего железа, что удалось выменять у людей на изумруд размером с кулак. Изумруд ушёл, кирка осталась. Теперь сломана. Всё ломается в этой горе. Камни, железо, кости.

Где-то далеко, сквозь толщу породы, он услышал звук. Стук. Ритмичный, тяжёлый. Стук молотов о камень. Это шахтёры пробиваются. Ищут его. Может быть. А может, просто расчищают проход, чтобы добраться до жилы, которую они с отцом нашли за день до обвала. Жила была богатая. Рубины. Крупные, чистые, цвета голубиной крови. Отец тогда долго смотрел на них и молчал. Потом сказал: «За эти камни нам дадут много оружия. Может, даже хватит, чтобы купить мир с Красными». Краг тогда не поверил. И оказался прав.

Стук становился громче. Краг попытался крикнуть, но из горла вырвался только хрип. Каменная пыль, везде эта пыль. Она была у него в лёгких, в крови, в мыслях. Он кашлянул, сплюнул что-то густое, солёное, и попробовал снова. «Здесь!» — голос прозвучал слабо, как писк новорождённого. Но стук на мгновение стих, и он услышал голос. Голос был далёкий, искажённый породой, но Краг узнал его. Это был Рун. Старый Рун, который работал в забое ещё с его дедом. Рун был медленный, кривоногий, с руками, похожими на корни старого дуба, но в шахте он чувствовал себя лучше, чем кто-либо. «Держись, парень!» — донеслось сквозь камень. Краг закрыл глаза. Глаза щипало от пыли, но он не плакал. Он не плакал с того дня, как унесли Орма.

Он стал вспоминать, как умер Орм. Это было неправильно — думать о мёртвом брате, когда сам лежишь под завалом, но мысли текли сами. Орм погиб не в бою. Вернее, не совсем в бою. Его ранило в стычке, стрелой в живот. Стрела была отравлена. Красные Камни всегда использовали яд — делали его из каких-то грибов, что растут на нижних уровнях. Говорили, что этот яд разъедает внутренности медленно, в течение нескольких дней, и человек умирает в страшных муках. Орма принесли домой. Он лежал на куче тряпья в углу барака и пытался шутить. «По крайней мере, я увидел, как выглядит Красный Камень вблизи. Ничего особенного», — говорил он, пока его губы синели. Мать держала его за руку. Она ещё видела тогда, но уже плохо. Краг стоял рядом и не знал, что делать. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, как кости в пересохшем колодце. Орм умер на третью ночь. Перед смертью он бредил. Говорил о солнце, о зелёных полях, о ветре, который пахнет травой. Вещи, которых он никогда не видел. Вещи, о которых только слышал от стариков. Краг тогда подумал: мы умираем за то, чего у нас никогда не было. Мы убиваем друг друга за право оставаться рабами.

Потом он узнал правду. Правду, которая не давала ему спать последние три года. Он узнал её случайно. В тот день они с Руном поднимали партию камней на поверхность. Обычно перекупщики сами спускались раз в цикл, но в тот раз что-то пошло не так — то ли Борво заболел, то ли просто обленился, — и гномам велели принести товар наверх. Краг и Рун тащили тяжёлый ящик по узкому лазу, когда услышали разговор. Разговаривали двое людей. Один — Борво. Второй — кто-то незнакомый, с резким голосом и странным акцентом. Краг потом узнал, что такие акценты бывают у заморских купцов. Тех, что приплывают на больших кораблях и забирают камни дальше, за море. Борво говорил тихо, но эхо в штольне разносило звук. «конечно, я им даю десятую часть. Они же тупые, эти гномы. Не знают рынка. Если я им скажу, что камень стоит мешок муки, они поверят». Второй засмеялся. «И что, не бунтуют?» — спросил он. Борво хмыкнул. «А куда им деться? У них кланы воюют. Если один не продаст — продаст другой. А мы поможем другому оружием. Так что выбор простой: либо они работают на нас, либо их вырезают соседи. Вечный двигатель».

Краг тогда замер. Ящик чуть не выпал из рук. Рун посмотрел на него, но ничего не сказал. Старый Рун всё знал. Он знал это давно. Может, с самого начала. Краг видел это по его глазам — глазам человека, который смирился с тем, что мир устроен несправедливо, и не пытается его менять. Краг не смирился. Он стоял в темноте, слушал смех людей и чувствовал, как внутри него растёт что-то новое. Не просто злость. Не просто обида. Это было похоже на то, как если бы в его груди разгорался маленький кусок солнца — горячий, опасный, но дающий свет.

Стук молотов стал совсем близко. Краг открыл глаза. В щели между камнями мелькнул слабый свет. Масляная лампа. Значит, спасатели уже рядом. Он снова попытался крикнуть, и на этот раз голос прозвучал громче: «Я здесь! Живой!». Камни заскрипели, посыпалась мелкая крошка. Чей-то голос — уже не Руна, а моложе, — крикнул: «Осторожнее! Тут свод слабый!». Краг лежал и ждал. Ждал, когда его достанут из-под завала, чтобы он мог вернуться в мир, где нет солнца, нет справедливости и нет выбора. Вернуться, чтобы снова взять в руки кирку и спуститься в забой. Вернуться, чтобы смотреть, как его сестра кашляет каменной пылью, а мать сидит в темноте и молчит.

Но он знал, что в этот раз всё будет по-другому. Потому что идея уже зародилась в нём. Идея, простая и страшная, как удар обухом по голове: что будет, если гномы перестанут продавать камни? Все сразу. Все кланы. Что тогда сделают люди? Уйдут к кому? К другим гномам? Но если другие гномы тоже откажутся — куда они пойдут? За море, где есть другие шахты? Может быть. Но пока их нет — у гномов есть власть. Власть, которую они никогда не использовали просто потому, что не знали о ней. Или боялись. Или не могли договориться друг с другом, потому что всю жизнь их учили ненавидеть соседа.

Камень над головой заскрежетал, и в щель просунулась рука. Грязная, в шрамах, с обломанными ногтями. Рука шахтёра. «Держись, Краг», — сказал голос. Это был Дун, молодой парень, всего на год старше Крага. Он работал в соседнем штреке и, видимо, вызвался идти в спасательную партию. Краг схватился за его руку, и Дун начал тянуть. Было больно. Ноги, которые всё ещё оставались под завалом, напомнили о себе острой вспышкой. Краг заскрипел зубами, но не закричал. Гномы не кричат. Даже когда больно.

Его вытащили. Долго, мучительно, по сантиметру. Когда он наконец оказался на свободе, то первым делом попытался встать, но ноги не держали. Рун подхватил его под мыщки. «Тихо, парень, тихо. Лежи пока». Краг не хотел лежать. Он хотел идти. Идти к другим гномам, ко всем кланам, и рассказать им то, что слышал тогда в штольне. Рассказать, что их грабят. Что люди смеются над ними. Что цена камней, которую им дают, — это не цена, а подачка. Что они могут требовать больше. Что они могут не работать вообще. Что они могут объединиться.

Но он знал, что это — глупость. Детская мечта. Никто не станет его слушать. Гномы из других кланов — враги. Они убили его брата. Как он может говорить с ними о союзе? Да и свои, из родного клана, будут только качать головами. «Если мы перестанем работать, — скажут они, — люди купят камни у Красных. И тогда Красные нападут на нас. И перебьют всех». Это был замок, который нельзя открыть. Ключ был, но он не подходил, потому что сам замок был частью проклятой машины, придуманной людьми. Машины, которая перемалывала кости гномов в золото для перекупщиков.

Его положили на деревянные носилки и понесли по штольне. Свет масляных ламп прыгал по стенам, выхватывая из темноты куски породы. Гномы шли молча. Только слышно было, как скрипят носилки и капает вода где-то в темноте. Краг смотрел в потолок штольни — чёрный, закопчённый, местами укреплённый старыми брёвнами, — и думал об одном. О том, что он видел сегодня, когда был под завалом. Видел не глазами. Видел внутри себя. Картину, яркую и чёткую: гномы, все гномы, стоят вместе, без кирок, без оружия, просто стоят и смотрят вверх. И где-то там, над толщей породы, над конторой перекупщиков, над землёй, которую они никогда не видели, восходит солнце. И оно не обжигает. Оно греет.

Носилки качнулись, и Краг почувствовал, как сознание уплывает. Боль, усталость, пыль в лёгких — всё смешалось в мутный ком. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, — голос старого Руна: «Ты крепкий парень. Выкарабкаешься. А зря». Краг не понял, что значит это «зря». Может, Рун имел в виду, что лучше бы умереть сейчас, чем жить так, как живут они. А может, что-то другое. Что-то, что старый шахтёр знал, но не говорил.

Краг провалился в сон без сновидений. Ему ничего не снилось. В этой темноте снов не бывает. Только пустота, чёрная и глубокая, как сама гора.

Когда он очнулся, была ночь. Или день. Этого никто не знал. В подземном королевстве время измеряли не солнцем, а звоном колокола, который люди установили у входа в шахту. Колокол звонил три раза: начало смены, перерыв, конец смены. Двенадцать часов работы. Двенадцать часов сна. Всё просто. Сейчас колокол не звонил — значит, было время сна. Краг лежал на своём обычном месте, на куче старой соломы, укрытый рваным одеялом. Рядом сидела Лита. Увидев, что он открыл глаза, она всхлипнула и прижалась к нему. «Я думала, ты тоже умрёшь», — прошептала она. Краг обнял её. Худенькое тельце дрожало. «Я не умру», — сказал он, хотя сам не был в этом уверен. Ноги болели, но двигались. Он осторожно пошевелил пальцами — работают. Значит, просто ушиб, не перелом. Повезло. Везение в шахте — редкая вещь.

Лита посмотрела на него большими, как у всех гномов, глазами. Глазами, которые никогда не видели дневного света и потому казались какими-то прозрачными, будто сделанными из воды. «Мама сказала, что завтра я пойду на сортировку». Краг почувствовал, как внутри снова разгорается тот маленький кусок солнца. «Нет, — сказал он. — Ты не пойдёшь». Лита моргнула. «Но как же? Все идут в восемь». Краг не ответил. Он не знал, как объяснить восьмилетней девочке, что он собирается сломать систему, которая существует сотни лет. Систему, которую не смог сломать никто. Он просто сказал: «Я что-нибудь придумаю». Лита поверила. Дети всегда верят старшим братьям, даже когда те врут.

Потом он лежал и смотрел в темноту. Где-то рядом спали другие шахтёры — слышно было, как они дышат, кашляют, ворочаются на своих соломенных подстилках. Пахло потом, каменной пылью и чем-то кислым. Краг думал о том, что завтра начнётся новый цикл. Он встанет, пойдёт в забой, возьмёт кирку и будет бить по камню, как били его отец, дед, прадед. И ничего не изменится. Если он ничего не сделает. А он должен что-то сделать. Он не знал что. Но знал, что должен.

Где-то далеко, на поверхности, шёл дождь. Гномы не знали, что такое дождь. Они знали только воду, которая сочится сквозь породу, — холодную, жёсткую, пахнущую известью. Дождь был для них мифом, как солнце, как ветер, как трава. Краг слышал о дожде от старого Торвальда. Тот говорил, что дождь — это вода, которая падает с неба. «С неба?» — переспрашивал маленький Краг. «Да. Там, наверху, есть небо. Оно большое и синее. И из него падает вода». Краг тогда не мог понять, как вода может падать сверху. Он знал только воду, которая течёт снизу, из-под земли.

Теперь он думал о небе. Думал о том, что если когда-нибудь выберется наверх и увидит небо, то первым делом посмотрит вверх и будет стоять так долго, пока не замёрзнет. Или пока не ослепнет от солнца. Или пока люди не загонят его обратно в шахту.

Лита уснула. Её дыхание стало ровным и тихим. Краг лежал и слушал это дыхание, и ему казалось, что ради него стоит жить. Ради этого тихого, хрупкого звука в мире, полном грохота и смерти. Ради того, чтобы когда-нибудь Лита увидела солнце.

Он не знал, что его убьют. Не знал, что его казнят на главной площади королевства людей, и что тело его бросят в ров, и что имя его станет легендой, которую будут рассказывать шёпотом в штольнях ещё сто лет. Он не знал, что гномы освободятся, но освобождение принесёт новые войны. Он знал только, что завтра утром, когда колокол ударит начало смены, он встанет и пойдёт в забой. И будет делать то, что делал всегда. Но с одной разницей: теперь у него есть идея. А идея — это опаснее кирки.

Колокол молчал. Ночь длилась. Тьма была везде. Но где-то внутри Крага, глубоко, под слоями усталости и боли, теплился свет. Маленький, слабый, как уголёк в потухшем костре. Но он был. И это было главное.

Цена камня

Колокол ударил трижды. Звук был глухой, низкий, он не летел, а полз по штольням, протискиваясь в самые дальние забои. Краг открыл глаза. Тело болело так, будто его всю ночь били кувалдой. Особенно ноги. Он сел, стиснув зубы, и посмотрел на свои ступни. Распухшие, синие, в ссадинах. Но пальцы шевелились. Уже хорошо. Он натянул сапоги — старые, из дублёной кожи, протёртые до дыр на пятках. Сапоги были отцовские. Всё у него было отцовское: сапоги, кирка, место в забое и кашель по утрам.

Барак просыпался. Гномы кашляли, сплёвывали на пол, растирали затёкшие плечи. Кто-то гремел миской, кто-то ругался вполголоса. Пахло кислой капустой и мокрой шерстью. Литы на её подстилке уже не было — ушла помогать матери. Краг встал, постоял, проверяя, держат ли ноги. Держали. Плохо, но держали. Он взял со стены кирку, старую, отцовскую, и вышел в штольню.

Там уже тянулась цепочка шахтёров. Серые спины, согнутые плечи, руки, висящие почти до колен. Гномы шли молча. Говорить было не о чем. Всё, о чём можно было говорить, было сказано много лет назад, и повторять это не имело смысла. Краг встал в общий поток и двинулся вниз, в забой. Масляные лампы, развешанные по стенам через каждые пятьдесят шагов, давали мало света, но гномам хватало. Их глаза привыкли к полутьме так, что они могли разглядеть трещину в породе там, где человек не увидел бы собственной руки.

У входа в штрек стоял Рун. Он был уже старый, совсем старый — ему шёл сороковой год, и это считалось глубокой старостью. Рун курил трубку. Дым был едкий, пах торфом и чем-то сладковатым — так пахли грибы с нижних уровней, которые Руй собирал и сушил тайком от надзирателей. Надзирателей-людей в забоях не было — люди боялись спускаться глубоко, — но были свои, из гномов, которых люди назначали старшими и платили им чуть больше. Их называли «глазами». Глаза смотрели за тем, чтобы никто не воровал камни и чтобы норма выполнялась. Норма была простой: восемь корзин породы за смену. Из них хотя бы две — с рубинами. Если меньше — штраф. Штраф означал, что клан получит меньше еды. Меньше еды — больше смертей. Простая математика, которую понимали даже дети.

— Живой, — сказал Рун вместо приветствия. Это был не вопрос. Рун никогда не задавал вопросов, на которые знал ответ.

— Живой, — ответил Краг.

Рун выпустил облако дыма и посмотрел на Крага долгим взглядом. Взгляд у него был странный, какой-то слишком прозрачный, словно он видел не лицо Крага, а что-то за ним. Что-то, что ещё не случилось, но уже приближалось.

— Ты вчера бредил, — сказал Рун. — Говорил о солнце.

Краг нахмурился. Он не помнил, чтобы говорил о солнце. Он вообще не помнил, как его тащили из-под завала и как укладывали на солому.

— И что я говорил?

— Говорил, что мы все увидим солнце. Что мы выйдем наверх и будем стоять под ним, и никто нас не прогонит. — Рун сплюнул. — Глупости.

— Почему глупости?

— Потому что солнце — это для людей. Для нас — тьма. Так было, так будет.

Краг промолчал. Спорить с Руном было бессмысленно. Старый шахтёр верил в порядок вещей так же крепко, как верил в то, что камень твёрдый, а вода мокрая. Для него мир был устроен раз и навсегда, и менять его — всё равно что бить киркой по воздуху.

Они вошли в штрек. Здесь было темнее, чем в главной штольне, — лампы висели реже, а масло для них экономили. Воздух был спёртый, тяжёлый, пах каменной пылью и чем-то кислым, похожим на запах старого пота. Краг зажёг свою лампу — маленький глиняный светильник с фитилём, — поставил её в нишу в стене и взялся за кирку. Камень был твёрдый, старый. Базальт. В базальте рубины встречались редко, но уж если встречались, то крупные, чистые, без трещин. Краг знал это. Знал и то, почему их с Руном поставили именно сюда: потому что здесь была самая тяжёлая порода и самая высокая смертность. Молодые и сильные должны работать в плохих забоях, старые и слабые — в хороших. Так решили Глаза. Решение было справедливым в той логике, которая царила под землёй: чем ты сильнее, тем быстрее должен умереть, потому что иначе ты начнёшь задавать вопросы.

Краг ударил киркой по стене. Удар, второй, третий. Полетели искры. Камень не поддавался. Он был как сама гора — старый, равнодушный, вечный. Краг бил и бил, и каждый удар отдавался болью в ногах, в спине, в плечах. Пот заливал глаза. Он не останавливался. Остановиться значило подумать, а думать было страшно. Мысли в этой темноте становились громкими, слишком громкими, они начинали звучать как голоса, и голоса эти говорили то, что Краг не хотел слышать.

К полудню — полдень определяли по удару колокола, не по солнцу, — он набил три корзины породы. Рубинов не было. Рун работал рядом, методично, без суеты. Его кирка поднималась и опускалась с ритмом маятника. Старик не уставал — или делал вид, что не устаёт. Краг знал, что у Руна болят суставы и что по ночам он стонет во сне, но в забое старик держался прямо. Таких, как он, было мало. Большинство гномов к тридцати годам уже не могли ходить без палки.

В перерыв они сели у стены. Ели холодную кашу из размолотых грибов, запивали водой из общей фляги. Вода была тёплая, с железным привкусом.

— Рун, — сказал Краг, — ты когда-нибудь думал о том, сколько стоят наши камни?

— Знаю, сколько, — ответил Рун. — Десять медяков за корзину рубинов.

— А сколько они стоят на самом деле?

Рун перестал жевать. Посмотрел на Крага, прищурился.

— Ты о чём?

— Я слышал, как Борво говорил с каким-то заморским купцом. Он сказал, что даёт нам десятую часть. Десятую, Рун. Это значит, что настоящая цена в десять раз выше. А остальное он кладёт себе в карман.

Рун долго молчал. Потом откусил ещё каши, прожевал, проглотил. И только потом заговорил:

— Я знаю это.

Краг опешил.

— Знаешь? И молчишь?

— А что толку говорить? — Рун посмотрел на Крага устало, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, почему камень падает вниз, а не вверх. — Ты думаешь, я всегда был старым дураком? Я тоже, когда был молодым, злился. Хотел справедливости. Даже пытался поговорить с другими.

— И что?

— И ничего. Меня избили Глаза. Сказали: ещё раз — и тебя отдадут Красным Камням в обмен на перемирие. А Красные убили бы меня. Или того хуже — отправили бы в свои забои, где ещё темнее и ещё сырее. Вот и всё.

Краг сжал кулаки. Каша во рту стала безвкусной, как песок.

— Но если бы все вместе Если бы все гномы из всех кланов отказались работать

— То люди купили бы камни у орков, — перебил Рун. — Или у троллей. Или у кого-нибудь ещё. Ты думаешь, мы одни такие? Думаешь, только у нас есть горы? Мир большой, парень. И везде, где есть что-то ценное, есть те, кто это забирает за бесценок. А те, кто пытается спорить, просто исчезают.

Краг не ответил. Рун говорил правду — ту правду, которую Краг и сам знал, но не хотел признавать. Но где-то внутри, под слоями усталости, жило упрямство. То самое упрямство, которое заставляет шахтёра долбить породу, даже когда руки стёрты до костей. Упрямство, которое не давало ему просто лечь и умереть.

После перерыва они снова взялись за кирки. Краг работал молча. Мысли крутились в голове, как белка в колесе. «Если все откажутся — люди уйдут к оркам». Это правда. Но где эти орки? Где их шахты? За морем. А море — это долго, опасно, дорого. Пока они найдут орков, пока договорятся, пока наладят добычу — пройдут месяцы, может быть, годы. А людям камни нужны сейчас. Король людей, о котором Краг слышал только в рассказах, продаёт рубины тем же заморским купцам, чтобы покупать оружие и зерно. Без камней его казна опустеет. Без камней его армия останется без мечей. Значит, у гномов есть власть. Маленькая, но есть.