Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы

Александр Витальиев

Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы

Глава 1. Продлённый срок

Камень под босыми ногами был ещё тёплый, и я запомнила это, чтобы потом ненавидеть себя за то, что запомнила.

Ворота стояли открытыми, и это было не к добру. Когда меня выкидывали три года назад, их закрыли за мной на засов, и я ещё долго слышала, как лязгает железо. Сегодня же створки были просто распахнуты, как рот, и за ними тянуло горячим хлебом, и дымом, и чем-то сладким, от чего сводило челюсть.

Я остановилась. Подол чужого чёрного платья, снятого с чужой мёртвой спины, был мне короток и узок, и я чувствовала на себе взгляды стражников, но это были ещё не те взгляды. Те придут позже.

— Астрид, — окликнули меня.

Эрвин, королевский писец, сидел на перевёрнутом ведре у самой калитки. На коленях у него лежал новый пергамент, и сургуч на нём был незнакомый — синий, с королевской лилией, а не с драконьей мордой. Он увидел, что я смотрю, и почему-то отвёл глаза.

— Ты раньше срока, — сказала я.

Он встал. Ноги у него затекли, и он переступил, профессионально разминая пальцы, чтобы не дрожали.

— Снега ещё не было, — повторила я то, что твердила всю ночь, пока шла. — Судья снял срок на первом снеге. Я помню.

— Срок изменён, — ответил он, и голос у него был ровный, и это было хуже крика. — Королевский суд продлил зимний цикл ещё на год. До первой весны, а не до первого снега.

Я не пошевелилась. Где-то за спиной, в нижнем городе, хлопнула ставня, и я слышала, как женщина зовёт дочь, и дочь не отвечала, и это было так обычно, так невыносимо обычно, что я сжала кулак, и ногти впились в ладонь.

— Покажи.

Он развернул пергамент. Я не взяла его в руки. Я не имела права брать документы из рук писца, пока он сам мне их не отдаст, и мы оба это знали. Я прочла наискось, через его плечо, и буквы прыгали.

«...в связи с новыми обстоятельствами дела о возвращении печати рода Северного Огня... продлить срок содержания носительницы до полного завершения зимнего цикла... подпись: судья Лисса из Дома Серой Воды...»

Лисса. Его Лисса. Та, что спала в его постели, пока я спала под мостом.

— Где он? — спросила я.

Эрвин не ответил, и это тоже было ответом.

Я вошла. Стражники расступились, и один из них посмотрел на мои босые ноги, и я привычно подобрала подол, и ткань затрещала, и я подумала, что мне нужно платье, и что попрошу его у Марты, и что попрошу у Марты только платье и ничего больше.

Во дворе было пусто. Дрова сложены аккуратно, и дворецкий, которого я не знала, новый, стоял на крыльце, и руки у него были сложены на животе, и он смотрел, как я иду, и я шла медленно, чтобы он видел, что я не тороплюсь, и что мне не страшно.

— Госпожа, — сказал он, и слово «госпожа» далось ему с видимым усилием.

Я остановилась перед ним. Он был выше меня на две головы, и руки у него были красные, и я подумала, что он, наверное, стирает бельё, и что он меня не узнаёт, и что я его тоже не узнаю, и что это, может быть, к лучшему.

— Лорд Дарвен в большом зале, — выдавил он. — Гостья из Зимней Ветви тоже там.

Гостья. Инара. Та, что лежала в моей постели, пока я лежала под мостом.

Я кивнула. Подумала, что нужно умыться, и что не буду. Подумала, что нужно надеть чулки, и что не надену. Подушлла к двери, и дворецкий не посторонился, и я протиснулась боком, и ткань на плече треснула, и я почувствовала, как холодный воздух лизнул кожу, и я подумала, что это, наверное, и есть тот стыд, о котором мне говорили, только я его раньше не узнавала.

В коридоре пахло воском и копчёной рыбой, и я знала этот запах, и он бил в переносицу, и я заставила себя дышать ровно. За поворотом слышались голоса — мужской, незнакомый, и женский, тихий, с хрипотцой. Инара. И между ними, молчанием — его дыхание, которое я узнала бы из тысячи.

Я остановилась. Прижала ладонь к стене, и камень был тёплый, и я подумала, что за этой стеной, наверное, дымоход, и что его, наверное, только что топили, и что это, наверное, он и велел истопить.

Эрвин догнал меня. Тихо встал за спиной, и я слышала, как шуршит его перо по бумаге, и я знала, что он записывает всё, и что я ему за это благодарна, и что я ему за это никогда не скажу спасибо.

— Они знают? — спросила я, не оборачиваясь.

— Гостья — да, — ответил он, помолчав. — Лорд — нет.

Я кивнула. Сняла руку со стены, и на ладони остался тёплый след, и я сжала пальцы, и след остался внутри, и я пошла вперёд, к двери в большой зал, и дверь была не заперта, и я подумала, что это, может быть, приглашение, а может быть, ловушка, и что разницы между ними в этом замке давно уже нет.

Я толкнула дверь и вошла, не дожидаясь, пока мне предложат.

В большом зале было натоплено, и от этого сразу заломило в висках, как бывает, когда слишком долго смотришь в снег. Справа, у дальней стены, стоял длинный стол, накрытый на двоих — тарелки, кубки, графин с чем-то тёмным, и я почувствовала, как у меня сводит челюсть. Слева, у камина, полукругом сидели трое: старик с красными от простуды глазами, женщина с такой тонкой шеей, что казалось, голова держится на нитке, и ещё один, помоложе, с бородавкой на скуле, которая подпрыгивала, когда он жевал. Я не знала их в лицо, но знала по голосу — те самые старейшины, что три года назад голосовали за то, чтобы меня вычеркнуть из родовой книги.

Инара стояла у окна. Она была бледнее, чем я помнила, и под глазами лежали тени, и живот под серым платьем уже начинал округляться, и я невольно задержала на нём взгляд, и она это поймала, и её пальцы легли на ткань, как будто прикрывая.

Дарвен сидел во главе стола. Он не встал. Это было важно — он мог встать, и не встал, и я прочла в этом всё, что он хотел мне сказать, и всё, что он сказать не мог. На нём была та же серая рубашка, что и утром, когда я видела его в окно через дорогу, и я подумала, что он не успел переодеться, или не захотел, и что оба варианта одинаково дурны.

— Госпожа Астрид, — сказал старик с красными глазами, и слово «госпожа» он произнёс так, будто пробовал на вкус тухлую рыбу. — Мы не ждали вас так рано.

— Я не госпожа, — ответила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я гостья с печатью. На этом и остановимся.

Старейшина переглянулся с женщиной. Бородавка на скуле молодого дёрнулась.

— Гостья, — повторила женщина, и в её голосе было столько яда, что я удивилась, как она ещё стоит. — С чужой печатью на чужом запястье. В чужом платье.

Я посмотрела на своё запястье. Рукав сбился, когда я толкала дверь, и тонкая белая полоска шрама была видна, и по ней, как живая, ползла тонкая красная нитка, и я поняла, что печать проснулась, и что они это видят, и что скрывать её я больше не смогу, даже если захочу.

— Печать возвращена судом, — сказала я. — По закону.

— Закон, — вступил Дарвен, и голос у него был тот самый, низкий, с хрипотцой, от которой у меня когда-то подгибались колени. — Закон продлён. До весны, Астрид. Не до первого снега.

Я медленно повернулась к нему. Он не смотрел на меня — он смотрел на свои руки, на графин, на стол, на всё, кроме меня, и я знала эту его манеру: когда ему стыдно, он прячет глаза, и я когда-то принимала это за равнодушие, и оказалась дурой.

— Ты знал, — сказала я. Не спросила.

Он наконец поднял взгляд. Серые, почти белые глаза, и в них не было ни злости, ни раскаяния — только усталость, и я подумала, что три года — это много даже для него.

— Узнал вчера, — ответил он. — Лисса прислала с нарочным. Я не успел.

— Не успел — что?

Он не ответил. Старик хмыкнул, и я услышала, как бородавка на скуле молодого стукнула о зуб.

— Не успел предупредить, — закончила я за него. — Конечно. Как всегда.

Инара кашлянула. Тихо, в кулак, и я увидела, как её плечи вздрогнули, и она прижала ладонь к животу, и я подумала, что ей, наверное, тоже холодно, и что её, наверное, тоже не предупредили, и что у нас с ней, оказывается, больше общего, чем мне хотелось бы.

— Лорд, — сказала она, и голос у неё был ровный, но на последнем слове сорвался. — Можно мне присесть? Мне нехорошо.

Дарвен встал. Наконец. Одним движением, как встают мужчины, которые привыкли подчиняться короне, а не жёнам, и я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось, старое, привычное, и я привычно это задавила.

Он пододвинул ей стул. Не мне — ей. И стул был тот самый, дубовый, с высокой спинкой, на котором я сидела три года назад, когда принимала гостей, и я поняла, что он сделал это не нарочно, и что от этого было только хуже.

— Садись, — бросил он мне через стол. — И послушай.

Я не села. Я подошла к графину, налила себе в его кубок, потому что тарелки были только на двоих, и выпила, не спрашивая. Вино было кислое, и от него защипало в носу, и я подумала, что, наверное, дешёвое, и что для меня он дешёвого не жалеет.

— Я слушаю, — сказала я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Говори.

Старейшина с красными глазами откашлялся.

— Совет Домов соберётся в середине зимы, — начал он. — До тех пор вы остаётесь в замке. На правах... гостей.

— Гостьи, — поправила я. — Не гостей.

Женщина с тонкой шеей фыркнула.

— Гостьи, — согласился старик. — С печатью. Это даёт вам право входить в зал суда, требовать отчёт у домоправителя и вызывать свидетелей. Это не даёт вам права вмешиваться в дела рода.

— Я знаю, что мне даёт печать, — ответила я. — Я три года читала законы под мостом, пока вы тут пили кислое вино.

Тишина ударила по ушам. Бородавка на скуле молодого застыла, и он перестал жевать.

Дарвен смотрел на меня, и я впервые за утро поймала его взгляд, и в нём было что-то, чего я раньше не видела — не страх, не злость, а какая-то тяжёлая, серая усталость, и я подумала, что, может быть, он тоже не спал, и что, может быть, за этой стеной, в его покоях, тоже топили печь, и что, может быть, не зря.

— Эрвин, — позвала я, не оборачиваясь.

Писец шагнул вперёд из-за двери, где он, оказывается, стоял всё это время, и я услышала, как зашуршало его перо.

— Запиши, — сказала я. — Гостья с печатью Астрид из рода Северного Огня требует у старейшин отчёт о расходах замковой кухни за три года. Право требовать — по закону о зимнем цикле, статья четвёртая, параграф о содержании носительницы.

Старик поперхнулся. Женщина вскочила, и тонкая шея её натянулась, как струна.

— Вы не смеете, — прошипела она.

— Я смею, — ответила я. — Я три года молчала. Теперь я хочу знать, на что ушли мои деньги.

Дарвен медленно опустился обратно на стул. Я видела, как побелели костяшки его пальцев на подлокотнике, и я подумала, что он, наверное, сейчас скажет «уйди», или «довольно», или «Астрид», и я заранее знала, какое из этих слов ранит меня сильнее, и я была к этому готова, и от этой готовности мне стало так тошно, что я едва устояла.

Он ничего не сказал. Только посмотрел на Инару, и Инара опустила глаза, и её пальцы снова легли на живот, и я подумала, что она, наверное, тоже считает, сколько стоит молчание в этом замке, и что у неё, наверное, счёт другой.

Я допила вино. Поставила кубок на стол — не на поднос, а прямо на дерево, и оно глухо стукнуло, и эхо пошло по залу, и я развернулась, и пошла к двери, и дверь была всё ещё не заперта, и за ней стоял Эрвин с пером в руке, и я прошла мимо него, и он записал и это тоже, и я знала, что запишет.

Я не успела сделать и пяти шагов по коридору, когда за спиной скрипнул стул.

— Астрид.

Голос был низкий, тот самый, с хрипотцой на согласных, и я почувствовала, как шрам под рукавом дёрнулся, будто кто-то провёл по нему холодным ногтем. Я остановилась. Не обернулась. Потому что если обернусь, он увидит, что у меня дрогнуло веко, а я этого не хотела, и не хотела, чтобы он знал, чего я не хочу.

— Что? — бросила я через плечо.

Шаги. Тяжёлые, неровные, и я слышала, как он идёт не прямо, а чуть в сторону, будто обходит стол, будто обходит Инару, будто обходит что-то ещё, и я считала шаги, потому что считать шаги проще, чем думать.

Он остановился в двух шагах за моей спиной. Я почувствовала это расстояние кожей — между лопатками стало теплее, и я знала эту его манеру стоять слишком близко для чужого и слишком далеко для бывшего мужа.

— Печать, — сказал он тихо. — Она ожила.

— Я знаю, — ответила я. — Я её ношу.

— Она горит. У меня.

Я медленно повернулась. Он стоял, и его правая рука висела вдоль тела, и пальцы её были разжаты, и я увидела на тыльной стороне ладони, у основания большого пальца, тонкую красную полосу, которой вчера не было, и она пульсировала в том же ритме, что и мой шрам, и я поняла, что это значит, и от этого понимания у меня пересохло во рту.

— Закон крови, — сказала я. — Если носительнице плохо, владельцу тоже. Я три года это забывала. А ты, выходит, нет.

Он сжал руку в кулак. Красная полоса ушла под кожу, и он поморщился, и я поймала себя на том, что делаю шаг к нему, и остановила себя, и этот шаг, который я не сделала, был громче любого слова.

— Ты не ела сегодня, — сказал он. Это прозвучало как обвинение.

— А ты? — спросила я, и тут же пожалела, потому что это прозвучало как забота, а забота была не тем, что я могла ему позволить.

Он не ответил. Только посмотрел на моё запястье, на сбившийся рукав, на тонкую красную нитку, которая ползла по шраму, и я вдруг поняла, что он никогда раньше не видел, как она оживает, потому что три года назад я её прятала, а три года под мостом её некому было видеть.

— Тебе нужна еда, — повторил он. — И отдельная комната.

— Комната у кухни, — сказала я. — Мне уже сказали.

— Это не подходит.

— Подходит. Мне. Не тебе.

Он поднял взгляд. Серые глаза, усталые, с красными прожилками, и в них было что-то, чего я не хотела видеть, и я отвела свои, и это было ошибкой, потому что он принял это за слабость и шагнул ближе, и я почувствовала запах его плаща — дым, холод, его кожа, — и у меня свело горло.

— Астрид, — сказал он, и голос у него сел, и это было его первое имя за три года, и я поняла, что он тоже его услышал, и что ему от этого не легче.

— Лорд Дарвен, — поправила я. — Если вы закончили, я пойду.

Он не отступил. Его тень легла на мои башмаки, и я смотрела на эту тень и думала, что три года назад я бы подняла руку и сама коснулась его щеки, и сейчас я не могла поднять руку, потому что она бы его коснулась, а я этого не хотела, и не хотела, чтобы он знал, чего я не хочу.

— Мне принести суп? — спросил он, и это прозвучало так жалко, что мне стало его жалко, и от жалости я едва не согласилась, и согласия он прочесть не мог, и я видела, как он пытается.

— Пришлите Марту, — сказала я. — И печь пусть истопят. В комнате холодно.

Я развернулась и пошла. На середине коридора я остановилась, потому что ноги перестали меня держать, и я прислонилась плечом к стене, и стена была тёплая, и я вспомнила, что где-то за ней его покои, и отдёрнула плечо, и пошла дальше, и спина горела, и я знала, что он смотрит мне вслед, и не обернулась.

Коридор за моей спиной долго оставался тихим, и от этой тишины мне стало хуже, чем от его шагов. Я добралась до своей двери, толкнула её плечом и вошла, и комната встретила меня холодом и запахом чужой мебели, и я поняла, что забыла, как пахнет замок изнутри, когда ты в нём гостья, а не хозяйка. Печь была нетоплена. Свеча на столе оплыла до самого основания, и фитиль тонул в своём же воске, и я не стала его поправлять, потому что в темноте легче не видеть стену, за которой, я знала, он сейчас стоит.

Я села на кровать прямо в чужом платье, не снимая башмаков, и поднесла левое запястье к глазам. Шрам горел ровно, тем же ритмом, что и красная полоса на его руке, и я прижала ладонь к груди и почувствовала под ней второй удар — его, глухой, упрямый, и от этого у меня защипало в носу, и я зло сжала зубы, и зубы скрипнули в тишине, и я услышала, как за стеной кто-то прошёл, и шаги были неровные, и я подумала, что он, наверное, тоже считает шаги и сбивается, и от этой мысли мне стало так тошно, что я встала и подошла к двери, и дверь была заперта только с моей стороны, и это было правильно, и этого было мало.

Стук раздался через несколько минут. Тихий, два раза, и я узнала эту манеру — Марта стучала так же, как три года назад, когда приходила сказать, что ужин подан, и я спросила «кто», хотя знала, и она ответила «к Марте ключница, госпожа», и я открыла, и в руках у неё была миска, и от миски пахло так, что у меня свело желудок, потому что я не ела с утра, а с утра было уже два дня.

За Мартой стоял слуга с вязанкой дров. Марта посмотрела на меня, потом на нетопленую печь, потом снова на меня, и ничего не сказала, и это молчание было за меня красноречивее любого вопроса.

— Лорд приказал? — спросила я, и голос у меня вышел ровнее, чем я ожидала.

— Лорд приказал, — кивнула Марта. — И ещё передал вот это.

Она достала из-за спины сложенный плащ. Тот самый, его, серый, с чёрной оторочкой, и я узнала его по шву на плече, который я зашивала сама, ещё там, в прошлой жизни, когда считала, что у нас есть общее будущее, и от этого я взяла плащ осторожно, как берут чужую улику.

— Он сказал — истопить печь, — добавила Марта тихо. — И ещё сказал, что если госпожа будет мерзнуть, то это последнее, что он вам пришлёт, а не первое.

Я переложила плащ на кровать. Миску поставила на табурет. Печь слуга уже разжигал, и от первого огня по комнате пошёл треск, и я стояла и смотрела, как разгораются дрова, и думала, что это его огонь, в моей печке, и что я не просила, и что отказываться уже поздно, и что поздно — это вообще про нас.

— Марта, — позвала я, когда слуга вышел.

— Да, госпожа.

— Где сейчас гостья из Зимней Ветви?

Марта опустила глаза. Я увидела, как её сухие пальцы перебрали край передника, и это был её единственный знак, что она не хочет отвечать, и я всё равно ждала, и она это знала.

— В западной спальне, — сказала она наконец. — На втором этаже. Лорд приказал ей не выходить до утра.

— Он запер её?

— Нет. Он попросил. Она согласилась.

Я кивнула. Подошла к столу и взяла миску. Суп был горячий, жирный, с морковью, и я знала этот рецепт, потому что три года назад его готовила сама, и от этого знания у меня дрогнула рука, и ложка стукнула о край миски, и Марта сделала вид, что не заметила.

— Спасибо, — сказала я. — Можешь идти.

Марта не ушла. Она стояла в дверях, и я подняла голову, и она смотрела на моё запястье, на шрам, и впервые за весь вечер я увидела на её лице что-то, кроме привычной осторожности, и это было узнавание, и я поняла, что она знала про шрам и раньше, и что это она его видела первым, там, у ворот, и что именно она тогда позвала Эрвина, и что она, может быть, единственная в этом замке, кто рад, что я вернулась, и от этой мысли у меня защипало в носу, и я опустила голову обратно к миске, и Марта вышла, и дверь за ней закрылась, и я осталась одна, и шрам на запястье пульсировал в такт его шагам за стеной, и я считала эти шаги, и сбивалась, и снова считала.

Глава 2. Шрам, который помнит

Ворота были открыты настежь, и от этого было хуже, чем если бы они были заперты. Запертые ворота можно было бы считать отказом, открытые — это приглашение, а я никогда не любила, когда меня приглашали туда, откуда меня вышвырнули.

У ворот стоял Эрвин. Не Дарвен, не Марта, не домоправитель — писец с пером за ухом и со свитком в руках, на котором красовалась свежая королевская печать. Я остановилась в трёх шагах от него и не поздоровалась. Он тоже не поздоровался. Мы смотрели друг на друга как люди, которые видят друг друга не в первый раз и оба жалеют, что не в последний.

— Цикл продлён, — сказал он наконец. — Год. По указу суда. Подпись — Лисса из Дома Серой Воды, проверяющая исполнение.

Я взяла свиток. Сургуч был горячий, словно его только что сняли с огня, и когда мои пальцы легли на печать, шрам под рукавом дёрнулся. Не больно, не сильно — так, как дёргается старый нерв, который помнит больше, чем хочет его хозяин.

— Год, — повторила я.

— Год, — подтвердил Эрвин. — Теперь счёт до первой весны, а не до первого снега. Разорвать можно тремя путями. Добровольный отказ носительницы, публичный суд Совета Домов или признание рода, что печать была украдена. Третий путь, — он посмотрел на меня очень внимательно, — уничтожает лорда Дарвена как лорда. Поэтому он сегодня дома.

Я кивнула и пошла к дверям. Чёрное платье, которое мне одолжили в нижнем городе, сидело так, будто его шили на кого-то другого и я в него влезла на спор. Подол волочился по камню, на груди ткань натянулась, на лопатках провисла, и я знала, что каждый, кто посмотрит, увидит, как плохо мне здесь быть. Мне было всё равно.

Домоправитель встретил меня в нижнем коридоре. Он стоял там, где три года назад не соизволил встретить меня вовсе, и смотрел на меня так, словно я была незваной родственницей, которая вернулась на похороны.

— Гостья с печатью, — сказал он. — Комната у кухни. Спального белья два комплекта, на окне ставни на ночь, в кухню — только через заднюю дверь.

— Ключ, — сказала я.

Он моргнул.

— Ключ от комнаты. И от ставни. И от кухонного архива.

— Кухонного архива, — повторил он, и я видела, как у него шевельнулись желваки. — У гостей нет ключа от архива.

— У гостей нет, — согласилась я. — У хранительницы печати на время зимнего цикла — есть. Я могу вызвать Эрвина и попросить его прочитать вам параграф.

Он смотрел на меня долго. Потом полез в карман, достал связку, снял с неё два ключа и положил на поднос. Ключи были медные, старые, с клеймом рода Северного Огня — тот самый дракон, свернувшийся в кольцо, которого я когда-то носила на поясе и который сняла с меня судья Лисса, когда объявляла развод.

Я взяла ключи. Они были тёплые. Я могла бы поклясться, что они были тёплые не от его руки.

За моей спиной послышались шаги — тяжёлые, неровные, как у человека, который идёт и считает шаги и сбивается. Я не обернулась. Я знала, чьи это шаги. Я знала это не по звуку, а по тому, как ключи в моей руке стали горячее, и по тому, как шрам под рукавом натянулся, и по тому, как Эрвин за моей спиной вдруг перестал дышать.

— Астрид, — сказал он.

Я обернулась. Он стоял в конце коридора, в своём тёмном кафтане, без плаща, с непроспавшимся лицом, и руки у него были пустые, и это было хуже всего, потому что руки у него всегда были заняты — перчаткой, поводком, свитком, клинком, — а сейчас они висели вдоль тела, как у человека, который забыл, зачем шёл.

— Лорд Дарвен, — сказала я.

Он дёрнулся. Едва заметно, но я увидела. Я увидела, как он сглотнул, и как дёрнулся кадык, и как у него на скулах проступили желваки, и как он посмотрел не на меня, а на мои руки, на ключи, которые я держала, и как у него на запястье — на том же, что и у меня, — под манжетой что-то шевельнулось.

— Ключи, — сказал он.

— Ключи, — согласилась я. — Мои.

Я повернулась и пошла по коридору. Мимо него. На полшага. Я чувствовала его тепло через этот полшага, и его дыхание, и запах его одежды — тот самый, который я не смогла забыть за три года и ненавидела себя за это каждое утро под мостом. Он не двинулся мне навстречу. Он не двинулся мне наперерез. Он просто стоял, и я шла, и в какой-то момент наши рукава — мой чёрный, чужой, и его тёмный, родовой — почти соприкоснулись.

Я дошла до поворота и остановилась. Не обернулась. Положила ладонь на стену, там, где камень был тёплый, и почувствовала, как под моей ладонью, под кожей, под шрамом, под клеймом дракона, медленно просыпается что-то, что я три года считала мёртвым.

За моей спиной было тихо. Ни шагов, ни дыхания, ни голоса. Только тёплый камень под ладонью и ключи в кулаке, и где-то в конце коридора — человек, который стоял и смотрел мне вслед, и я знала это, и он знал, что я знаю, и это было первое, что между нами за три года было сказано вслух.

Коридор за поворотом был пуст, и это тоже было хуже, чем если бы в нём кто-то стоял. Слух по замку бежал быстрее любого посланного, и к тому времени, когда я добралась до кухни, обо мне уже знала каждая прислуга, каждый конюх, каждая прачка у колодца, и каждый знал ровно столько, сколько было нужно, чтобы смотреть на меня так, словно я вернулась с того света и ещё не решила, стоит ли оставаться.

Кухня пахла капустой и дымом. Котлы стояли на месте, и стол, за которым я когда-то резала хлеб для двадцати человек, тоже стоял на месте, только теперь за ним сидел Тобин, и перед ним лежала миска, и он ел так, будто не ел три дня, и я поняла, что он, наверное, действительно не ел три дня.

— Гостья с печатью, — сказал он, не поднимая головы. — Слышал уже. Ключ от архива получила. Слышал тоже.