Making for a Yonder

Пару раз на наши вечерние утренники приходили работники КГБ со своими ориентировками.

Первое явление случилось накануне праздника Великой Октябрьской Социалистической Революции, и нас предупредили быть особо бдительными, и пресекать любые выходки провокационно антисоветского характера. Как только кагебист свалил, явился припоздавший мент поиздеваться над своим предшественником (по которому уже и след простыл), вопрошая — хорошо ли нам дошло, что подвернувшегося на глаза шпиона требуется моментально обезвредить и волочь в опорный пункт.

Во второй и последний раз, работник КГБ (уже помладше возрастом), делился конфиденциальной информацией, призванной ускорить поимку бывшей сотрудницы КГБ, которая самовольно скрылась в неизвестном направлении и залегла на дно. Она могла сменить причёску и цвет волос, пояснил работник КГБ, показывая нам её чёрно-белый портрет, но у неё есть особая примета, упрощающая опознание — противозачаточное кольцо в её вагине. Голландского производства…

Мужики не сразу врубились про шо он тута ващще, а когда допéтрили, то сыпану́ли таких наводящих вопросов, что кагебист выпулился из-под вывески «Опорный пункт» на первой космической. В конце концов, он всего лишь исполнял приказ, за тупость которого не нёс ответственности…

~ ~ ~

В один из обходов, мужики моей тройки меня кидану́ли. Ходить в группе из трёх дружинников не то чтобы почётно, но терпимо, однако когда оглянешься по сторонам и, в свете витрин шестого гастронома увидишь, что среди прохожих, снующих по утоптанному снегу тротуара, лишь только твой рукав обвязан красной тряпочкой, начинаешь сам себе казаться «малость тогó».

Удерживая наглое выражение рожи типа мне всё пофиг, я дошагал до привокзальной площади. Однако плотник Мыкола и водитель Иван не различались среди торопливых силуэтов. Встречные прохожие призывного возраста оглядывались на странный феномен — оборзелый дружинник-одиночка.

Большого ума не требовалось для 100-процентно безошибочного вывода, что сопатрульники мои, содрав свои повязки, взяли бутылку «бормотухи», не в том так в другом гастрономе, и в данную минуту, в тихом закутке, гурголят её с горла́, по очереди, для сугреву и общего тонуса. Где? Вот в чём вопрос.

Скорее всего в тихой неразберихе из кратких улочек и тупичков между шестым гастрономом и высоким перроном первой платформы, в той мешанине из складов, кож-вен кабинета, пары частных хат без огородов, и прочих дощатых строений.

Туда-то я и свернул, но не потому, что имел хоть малейший шанс или желание присосаться к той же бутылке, а дабы эта пара хитрожопых устыдилась и поразилась бы — на что способен дедуктивный метод, вычисливший их в тихом закоулке под фонарём. И это будет лишь на пользу обоим падлам…

_._

Однако вместо водителя с плотником, в конусе жёлтого света от лампочки на столбе, я нарвался на жанровую сцену.

Девушка гуляла с молодым человеком, когда их общий знакомый, другой молодой человек — здоровенный такой бугай — застал их за этим занятием, и начал разборку.

Появление четвёртого лишнего с красной тряпкой на рукаве (матадор?) замедлило развитие сюжета, но всего только на минуту. Смекнув, что больше охранников порядка не предвидится, здоровяк начал метелить хотя и мелкого, но более удачливого в любви соперника.

Тот упал на одно колено, сбросил с плеч болоньевую куртку «на рыбьем меху» в тот же сугроб, куда секундой ранее скатилась шапка, и — ринулся в ответную атаку.

Я оставался безучастным боковым арбитром с тряпкой. Девушка собрала куртку и шапку, чтобы держать их, как когда-то Ира держала мою кроличью, на главной площади Нежина.

Силы были слишком неравны. Когда легковес вновь рухнул на снег, девушка, не считая до 10, сложила его носильные вещи под фонарный столб, взяла победителя под руку и скрылась вместе с ним в лабиринте неразборчивых проулков.

_._

Поверженный встал на ноги и, видя, что я всё ещё тут, разразился пылкой сумбурной речью, воспевая силу духа, перед которой физическая сила — ничто, потому что в духе вся сила… В Конотопе каждый второй — прирождённый лорд-спикер. Или я уже об этом говорил?

В виде утешительного приза сокрушённому Демосфену, я поделился наблюдением, что во время схватки девушка держала как раз таки его вещи, а не меховую шапку-пирожок его оппонента, которая тоже отлетела в снег по ходу сшибки.

Услыхав слова ободрения, он заткнулся и торопливо прошманал карманы своей куртки — всё ли там, потому что, при всей врождённой любви к ораторскому искусству, основная отличительная черта Конотопчан — это здравый смысл.

~ ~ ~

И точно так же, никто не мог мне запретить, чтобы женщины нашей бригады каждый год на 8-е марта получали цветы — каллы По одному цветку на каменщицу, потому что я не миллионер, а мужики нашей бригады не каждый год догадывались спросить, сколько платил, и скинуться по рублю с носа.

Впрочем, возмещение расходов меня не слишком-то и волновало — я сделал открытие, что мне нравится дарить подарки намного больше, чем получать самому.

Однако вначале пришлось найти городскую оранжерею, которая практически у чёрта на куличках. Надо сойти с трамвая № 2 за одну остановку до его конечной. Потом свернуть налево и полкилометра топать улочками времён Гражданской войны. Типа улицы Юденича или там переулка Деникина. Конечно же, на самом деле названия у всех оставались правоверно Советскими, но вид — ностальгически Белогвардейский…

_._

Когда я пришёл в оранжерею в первый раз, заведующая завела меня в длинное приземистое строение с двускатной крышей из квадратов мутного стекла, откуда падали тяжкие редкие капли конденсата. Она хотела, чтобы я лично убедился в отсутствии цветов. А посадки на тех грядках — это каллы, которые ещё не вызрели, они «нерозцвiченi». То есть белые цветы ещё не превратились в широкие раструбы с отворотами.

И тут всё моё косноязычие как в воду кануло, я выдал образчик Конотопского красноречия. На тему, что это для неё, гуляющей каждый день в зеленях тепличных грядок, каллы кажутся нерасцветшими. Но для женщин нашей бригады каменщиков, которые видят лишь кирпич, раствор да обледенелые торосы грязного снега, эти каллы, пусть даже и «нерозцвiченi», — самые прекрасные цветы на свете.

_._

С того дня, и покуда я работал в нашей бригаде, мне ни разу не сказали «нет» в городской оранжерее накануне 8-го марта. И я с гордостью вёз на сиденье трамвая вязанку зелёно-белых калл, которые в магазине «Цветы», на углу площади Мира, появятся не раньше, чем через полмесяца.

~ ~ ~ Заскок в не слишком радостное будущее

Моё решение было окончательным и бесповоротным — пора подвести черту. Рассказ, который перевожу сейчас, станет последним для книги. Хватит с меня Моэма. Даже то обстоятельство, что заключительный рассказ пришлось переводить дважды, не смог поколебать мою решимость.

~ ~ ~

Переводить вторично меня вынудил Толик Полос, когда сквозанýл мой портфель. В нём ничего и не было, кроме тетрадки с последним переводом, когда я рано утром нёс его на Вокзал, в ячейку камеры хранения, чтобы после работы отвезти к Жомниру в Нежин.

На Посёлке в такое время прохожих нет, во всяком случае, вдоль путей в направлении Вокзала. В том самом месте, где начинается бетонная стена завода КПВРЗ, я вспомнил, что забыл взять деньги на электричку. Пришлось идти обратно, оставив портфель одиноко дожидаться меня на обочине тропы служебного прохода.

По пути на Декабристов 13, я встретил Толика Полоса, который тоже закончил школу № 13, на два года позже меня, и теперь топал мне навстречу, в противоположном направлении. И он вообще-то не с этой окраины, значит возвращался после романтической ночи…

Ухватив рубли, забытые спозаранку, я вернулся к истокам заводской стены. Портфель не стоял на отведённой под него обочине, и вообще нигде вокруг. Мимо данной точки пространства проходил только Толик и я. Или кто-то ещё?

Ответ явился неделю спустя, в трамвае № 3. Толик не сказал «привет», а вместо этого, развалившись на сиденье, строил мне рожи в развязной манере Славика Аксянова из общежития шахты Дофиновка. Но — самое главное! — правая рука у него оказалась загипсованной.

Нужны ли более прямые улики, что одиночество портфеля в безлюдной рани нарушил именно Полос? Может, кому-то и да, но мне — нет.

(…иногда по ходу жизни я не только вижу знаки, но и запросто читаю их откровенный смысл…

~ ~ ~

По сути дела, восстановление рассказа, сквозанутого совместно с портфелем, не явилось переводом заново. История бедной Джулии, которую вынудили сдать её любовника, всё ещё живо сидела в моей памяти, и через месяц я отвёз мой заключительный перевод Жомниру, однако уже не в портфеле. Так что, хоть и с месячной задержкой, мысль завязать с переводами Моэма стала осязаемой явью. Но эта явь была лишь пунктом более обширного плана действий.

_._

Подобно всякому из моих планов, он не имел списка последовательных действий или чётких деталей.

Вообще-то планы мои, они даже и не планы вовсе, а ощущения, что хорошо бы, если было б так, ну, или как-то по-другому. Детали к плану примазываются попозже, в ходе исполнения.

~ ~ ~

Уже помянутый широкий план почувствовался оттого, что мне, наконец, дошло, что никаких моих переводов Жомнир «засватывать» не станет. Никуда и никогда. И неважно почему, главное — что это точно. И выходит что?

Да проще некуда — надо брать вопрос публикации в собственные руки.

Вот для чего неплохо бы собрать все мои переводы в тонких школьных тетрадках из 12 листов каждая, заштабелёванных где-то там, среди прочих бумажных груд на стеллажах Жомнира в его архивной комнате…

_._

Я приехал в Нежин и объявил Александру Васильевичу о своём намерении забрать мои чёрно-серо-беловики. Жомнир не возражал и ни о чём не спрашивал.

Он устроил застолье, потому что эти годы сделали меня родственником в его доме. Довольно дальний бедный родственник, который иногда полезен, если, скажем, переклеиваешь обои в гостиной…

Мы сели за квадратный стол, выдвинутый от стены в центр комнаты, и ели всё, что приносила из кухни Мария Антоновна. Мы пили крепкий сельский самогон. Жомнир увлечённо делился новостью про золотую пектораль большой художественной ценности, которую недавно раскопали в каком-то из степных курганов.

Когда тема раскопок исчерпалась, он спросил какие у меня отношения с Нежином, имея в виду Иру.

Я с гордостью охарактеризовал эти отношения как плодотворные, имея в виду тебя. Затем я осторожно спросил, а Ира как.

— Что как? — ответил Жомнир. — Блядует по городу.

Разумеется, у меня имелось достаточно знакомства с дедуктивной логикой для самостоятельного ответа на такой элементарный «как». И я бы мог вполне и живо представить «как», если бы постоянно что-нибудь не отвлекало, типа «ой! гля какая там птичка непонятная!», или же «куда я тогда запроторил ту хрень… в четверг, кажется? точно помню, что что-то не мог найти в четверг, но что именно?» и тому подобное…

Короче, избегал я логично размышлять в том направлении. А вот и донаивничался, схлопотал пинок по яйцам, отечески-увещевательный. Ну, может, не совсем по яйцам, а на полметра выше.

Удар, в общем-то, пришёлся «под ложечку», но не нокаутировал настолько, как фраза Иры «а у меня есть Саша». Она делилась этим с моей сестрой, однако Наташа придержала информацию, пока не миновал мой бракоразводный процесс. Вероятно, приберегала как утешительный мне приз.

Но меня поразило фактически до изумления, что Жомнир слово в слово повторил ответ жлоба, которого я спрашивал про Ольгу, на Конотопском кирпичном… Буквально, один в один…

В нокаутированном состоянии, я всё же старался скрыть бушующий внутри меня самум: Все они одинаковы!

— Так что ж мне теперь? Всю жизнь по одной и той же пустыне вкругаля шататься? Я, что ли, Моисей вам?!

— Товарищ Сухов не ори, пожалуйста. Гюльчатай токо-токо заснула.

— Извини, Петруха…

(… при всех различиях в образовательно-интеллектуальном уровне, когда нужно вышибить мозги соседу, мы хватаем старый добрый каменный топор…)

Когда приспел момент выдвигаться на электричку, Жомнир уложил тетрадки моих переводов в один целлофановый пакет — плотный такой получился, увесистый, — и вышел провожать меня на вокзал. Самогон был ахх… ух, какой крепкий, но я помню, как пристучала электричка и с шипеньем распахнула двери на перрон.

Отклонив предложенную Жомниром помощь, я направился в круглый тоннель вагонного тамбура, окаймлённый никельным блеском дугообразных поручней по шатким сторонам. Ухватив левого, я поднялся внутрь, прошёл к противоположной, запертой двери, повесил пакет на головку поручня там. Последнее, что сохранила память — звук двери, захлопнутой где-то там за моей спиной.

~ ~ ~

Исподволь я приходил в себя, всплывая в замкнутое пространство между железных стен тамбура, пока не различил, что всё ещё сжимаю головку поручня левой рукой, возле закрытой двери.

Поезд стоял, тих и неподвижен, как и я, у четвёртой платформы Конотопского вокзала. Пассажиры отсутствовали, поскольку, согласно расписанию, электропоезд 6456 отправлялся дальше (на Хутор Михайловский) через два с половиной часа после прибытия в Конотоп.

Вид пустого поручня под моей стиснутой ладонью вызвал у меня окаменение мышц пресса, прервав тем самым процесс дыхания. Тройка прочих тамбурных поручней в данной клетке также предъявила пустоту.

С хряском раздвигая дверью, я сделал шаг внутрь вагона. Взгляд убежал вдаль — вдоль пустых багажных реек понад окнами. На всей дистанции уцепиться было не за что: тишь, гладь, пустота… Он вернулся вспять, помог мне выйти в тамбур, где я и выдохнул: ххуууу!

Мне не хотелось опускаться на кожзаменитель сидений пустой электрички. Через подземный переход и привокзальную площадь, я пошёл в парк Лунатика, на твёрдую деревянную скамью.

Там я долго сидел без каких-либо мыслей, лишь время от времени созерцал себя в роли статуи, тупо застывшей над поручнем, пока они снимали с него целлофан.

Кто?!

Какая разница, не имеет значения… Кто бы ни был, добыча радости не принесла — полнейшая бесполезность. Разве что зажигать растопку в печке; хватит на несколько зим…

Отсидев около часа в контуженом состоянии, я вспомнил, что это день дежурства СМП-615 по охране общественного порядка, и побрёл в опорный пункт дружины, чтобы сидеть дальше — безучастно, молча, отстранённо.

И только когда пришёл мент, я понял что следует делать дальше: «Товарищ капитан, одолжите мне три рубля до следующего дежурства».

— Я рублями не одалживаю, только сутками ареста. Пятнадцать хватит?

Его ослоумие лишний раз подтвердило правильность возникшего плана…

~ ~ ~

На следующий день, мне одолжили три рубля в бригаде, а после работы я поехал в Нежин. Там, в пятиэтажке преподавательского состава НГПИ, на опушке Графского Парка, я нашёл квартиру всегда мило улыбающейся Ноны и сказал, что я потерял переводы Моэма, над которыми работал несколько лет. Теперь для их восстановления мне нужны оригиналы, все из которых собраны в имеющемся у неё четырёхтомнике. Не могла бы она?

С её всегдашней милой улыбкой, Нона принесла книги, сложила в целлофановый пакет и протянула мне. От необъятной радости, сердце моё забыло стучать — спасибо!

_._

— Как тебе это нравится, Мария Антоновна? Этот негiдник Огольцов потерял все свои переводы в электричке!

— А вот не надо было так напоить бедного хлопца!

Мария Антоновна тоже не знала, что все мои горести, радости и всякое такое прочее, проистекают от той недосягаемой сволочи, в непостижимо далёком будущем, которая сейчас валяется на моей спине и, растянувшись, в Китайской палатке, слагает это письмо тебе, посреди тёмного леса возле журчащей, мимо и — дальше, речки по имени Варанда…

~ ~ ~

"Привычка свыше нам дана,

Замена счастию она…"

Эти бессмертные строки великого классика без обиняков намекают, что на третью ходку они меня хапанули исключительно по привычке. Втянулись уже суки по полной…

И в этот раз почти все в СМП-615 знали, что меня со дня на день прикроют.

_._

Два года спустя, при случайной встрече на узкой безлюдной тропке вдоль жел.-дор. насыпи, позади спортплощадки инженерного техникума, этим знанием поделился со мной майор в отставке Петухов, тогдашний начальник отдела кадров СМП-615.

Без малейшего нажима, или наводящих вопросов с моей стороны, Петухов поведал, как мастер Ваня чуть не каждый день являлся в отдел кадров, чтобы позвонить психиатру Тарасенко о моих очередных отклонениях.

— Он сегодня утром пел. Может пора?

— Пусть поёт.

— Написал объяснительную записку стихами.

— Какую ещё записку?

— Он каску потерял, а я потребовал, чтоб написал объяснительную. Заберёте?

— Рано.

— Засунул свою рубаху в дыру панели перекрытия и раствором забил.

— Это самое оно! Проследите, чтоб не ушёл.

~ ~ ~

Пение на рабочем месте я себе позволял не ежедневно, но довольно часто.

Порой, особенно когда стройка На-Семи-Ветрах утопала в холодном густом тумане, и мы плыли сквозь него, словно ладья викингов в незнакомо извилистых фиордах, кто-нибудь из нашей бригады просил:

— Спой, Серёга!

"У меня была жена,

Она меня люби-и-и-и-ила,

Изменила только раз,

А потом, потом реши-ила:

“Эх, раз! Да ещё раз! Да ещё много,

много-много-много-много-много раз…"

Однако «Цыганочке» Высоцкого наша бригада (почти единогласно) предпочитала его же «Балладу о Гипсе»:

" И вот лежу я на спине — загипсованный,

Кажный член у мине — расфасованный!…"

Но каску я не терял, а просто шиканул джентльменством. Я тогда шёл среди стройплощадок «строительных угодий» и, возле крупноблочной девятиэтажки, увидал пару штукатурш из ПМК-7. Они какие-то цветочки собирали в свежей зелени травы. Cкорее всего одуванчики, судя по жёлтой махровости.

Штукатурши спросили у меня целлофановый пакет, которого у меня не было и, широким гусарским жестом, я швырнул свою каску в траву под ногами дам, чтоб собирали типа как в лукошко. Потом ведь ещё и показал даже наш коричневый вагончик, чтоб знали, куда возвращать головной убор. Я видел их в первый раз, а свою каску — в последний…

На всю нашу бригаду в каске работал только я, вот Ваня и прицепился со своей объяснительной. Но называть «стихами» то, что я ему накропал — это наглая лесть, там, в лучшем случае, верлибр был…

А вот насчёт рубахи, это — да, тут я вляпался по полной. Недальновидно дал поблажку своей склонности к самодельным ритуалам, потому что наступил первый день лета. Ну как можно не откликнуться на событие? Летом, даже если под спецовкой одета только майка, всё равно паришься по чёрному. Летом рубаха — лишний элемент.

Ту зелёную рубашенцию из какой-то жмаканой синтетики я носил шесть лет, а она никак не снашивалась, падлюга. Но потеешь в ней как в любой другой синтетике, несмотря что жмаканая.

~ ~ ~

И вот, 1-го июня, я выступил из вагончика, словно свободный художник Монмартра в его зелёной накидке, что живописно обнимала своими рукавами мою чёрную спецовку, надетую, в свою очередь, на мой голый торс.

Я поднялся на этаж текущей захватки, и похоронил накидку в одной из всё ещё не забитых дыр какой-то из панелей перекрытия, среди незавершённых стен… Мусорных баков на стройке отродясь не бывало, а просто бросить в очко дощатого сортира рука не поднялась — столько лет вместе потели…

Потом я ушёл на третий этаж соседней секции, где в одиночку клал поперечную, с вентканалами, пока не появился Пётр Лысун позвать меня к вагончику. По дороге, он почему-то отводил глаза и говорил на отвлечённо ботанические темы.

Все эти странные симптомы вылетели у меня из головы, когда перед вагончиком я увидал УАЗ «буханку», а в придачу здоровенного мента в фуражке с красным околышком, под командой психиатра Тарасенко в строгом деловом пиджаке…

Наша бригада, вместе с прорабом Карениным и мастером Ваней, образовывала неровный полукруг лицом к посетителям.

_._

Тарасенко объявил присутствующим, что моё поведение всегда отличалось ненормальностью, а сегодня я переступил всякую меру несанкционированными похоронами рубахи в дыре бетонной плиты. Затем он демократично поинтересовался у трудящихся масс, какие ещё аномалии за мной замечались.

Народ безмолвствовал… Кто-то из женщин попыталась объяснить, что рубаха была совсем струхлая, а Тарасенко, пресекая жалостно-лишние уклоны на отвлечённости, приказал мне зайти в вагончик и переодеться.

Я беспрекословно исполнил, а потом поднялся в буханку», в трюме которой оказался уже какой-то дополнительный алкаш, и нас увезли…

_._

Во время стоянки возле Медицинского Центра, алкаш завёл пламенную агитацию рвать когти в разных направлениях — мент не сможет гнаться сразу за двумя. Я отмалчивался, понимая, что лучше 45 дней под шприцами, чем пожизненно в бегах.

Потом к нам присоединился молодой вертухай в гражданке, а также ещё один алик и нас, по наезженной дорожке, повезли в город Ромны.

В пути мы завернули в какое-то придорожное село, принять дополнительный груз из пары старух в трагично-чёрном одеянии и встревоженного мужика, который клялся, всем по очереди, что ничего не помнит, что вчера было.

По прибытии в психбольницу, нас развели в разных направлениях и, непонятно зачем, мне сделали рентген в лежачем положении. Возможно, для пробы только что установленного оборудования… Никого из алкашей я больше не видел, такими случаями занимается третье отделение, ну, а я — инвентарь пятой…

~ ~ ~

И снова Площадка стала ареной ежедневного промывания моих мозгов через зад, сменяясь ночным отдохновением в переполненной палате… Из знакомых, во всех категориях не достигших абсолютной свободы, я увидал только Сашу, который знал моего брата Сашу, но он уже совсем не просыпался.

Как ветеран и во имя человеколюбия, я обратился к заведующей с мольбой заменить мне уколы аминазина на аминазин в таблетках. Она обещала подумать и (за десять дней до окончания моего срока) отменила третий, заключительный укол на ночь. И за это, вот только что, имя её всплыло в моей благодарной памяти — её звали Нина.

Более ничего примечательного не произошло, кроме того, что я узнал, как оказывать первую помощь в случае припадка эпилепсии.

_._

Эпилептика надо схватить за ноги и отволочь с Площадки в тень под навесом. Там он тоже будет биться спиной о землю, однако темп начнёт постепенно снижаться, возбуждение утрачивать интенсивность до полного стопа.

Некоторые полудурки полагает нужным прихлопывать мух у него на лице своими грязными лапами. Однако на течении припадка это мало сказывается, если вообще хоть сколько-то…

~ ~ ~

Единственно, о чём Петухов не сообщил мне на той узкой тропке под высокой железнодорожной насыпью — с чего это меня взяли под колпак неусыпно пристального наблюдения. Однако в том не было нужды, причину я знал не хуже всякого другого.

Причиной стала реконструкция роддома — длинной двухэтажки у перекрёстка улицы Ленина и спуска от Универмага. Каждая строительная организация Конотопа исполняла свою часть работ. СМП-615 достались перегородки и пара санузлов на первом этаже правого крыла. Исполнителями стали четыре штукатурши и я. Мы уложились в одну неделю.

_._

Когда женщины уже штукатурили положенные мной перегородки, в коридоре появился мужик в чистом костюме и при галстуке. При виде четырёх ядрёных баб, посетитель начал распускать свой хвост на фоне и за счёт занюханного подсобника, который подавал им раствор.

Я вежливо попросил его умерить пыл и не кашлять во всех направлениях.

— Да ты знаешь на кого пурхаешь? Я — Первый Секретарь Горкома Партии!

— А я каменщик четвёртого разряда.

— Ну ты получишь!

Он ушёл, а полчаса спустя, в коридор влетел взмыленный главный инженер, потому что он ещё и председатель партийного комитета СМП-615: «Как ты смел материть Первого Секретаря Горкома Партии?!»

Штукатурши в один голос громко засвидетельствовали, что никакого мата не было. Главного инженера это не утешило, однако он ушёл.

_._

Вот и всё. Проще не бывает — самец с рычагами власти, против самца в заляпанной раствором спецовке.

Но что обидно, обидно до боли, так это облыжное обвинение в использовании ненормативной лексики. На протяжении своей карьеры в СМП-615, я праведно воздерживался от подобных слов — даже в глубине души! Грузчики со стажем удивлялись моей способности разгрузить вагон леса, ну, в смысле стропы заводить, подвешенные на крюку крана, и при этом ни разу не вымолвить «у, бля!»…

~ ~ ~

Наступила осень и, намыливаясь в бане, я вдруг заметил, что мой живот стал выпуклым как жёсткие надкрылья майского жука и, так же как они, — не поддаётся втягиванию.

Вскоре и мать моя заметила, что у меня начал отвисать второй подбородок. После одного из поздних обедов на Декабристов 13, она положила руку мне на плечо и радостно объявила: «Толстеешь, Братец-Кролик! И никуда не денешься — ты из нашей породы!»