Завтра начнётся без тебя

— Доброе, — сказал дворник.

Илья кивнул. Вчера он его не видел. Позавчера тоже. Новая деталь. Значит, день не был бетонным. Значит, можно было ковырять.

У метро мальчика ещё не было. Витрина была чистая, запотевшая, пустая. Илья встал под козырёк и стал ждать. Через четыре минуты пришла женщина с ребёнком. Мальчик тащился, как маленький заключённый дошкольного режима. Женщина уже говорила по телефону. Всё сходилось. Мальчик подошёл к стеклу и начал рисовать зверя.

На этот раз Илья не дождался фразы про ерунду. Он присел рядом, чувствуя, как колени жалуются на эту внезапную педагогическую акцию.

— У него хвост неправильный, — сказал он.

Мальчик посмотрел на него подозрительно.

— Почему?

— Слишком похож на нормальный. Если зверь странный, хвост должен быть увереннее.

Мальчик прищурился и добавил хвосту три пера. Потом ещё одно, совсем нелепое.

— Так? — спросил он.

— Лучше.

Женщина обернулась.

— Вы кто?

— Прохожий.

— Очень приятно. Нам в сад.

— Он сейчас закончит.

Илья сам услышал, как это прозвучало: взрослый незнакомый мужчина указывает женщине, когда её ребёнок закончит рисовать на витрине у метро. В любой другой день он бы сам вызвал на себя полицию изнутри собственной головы. Женщина поджала губы.

— У вас свои дети есть?

— Нет.

— Тогда не надо.

Вот это было больно неожиданно. Не потому что он хотел детей прямо сейчас, под козырьком, в комплекте с мокрой витриной. А потому что «нет» прозвучало как диагноз непригодности. Нет детей — не лезь. Нет семьи — не знаешь. Нет диплома — не говори. Нет успеха — молчи. Вся жизнь состояла из невидимых пропусков в право быть услышанным.

Илья поднялся.

— Вы правы, — сказал он. — Не надо.

Мальчик быстро посмотрел на него. В этом взгляде была маленькая обида предательства. Илья вдруг понял, что сейчас повторяет старый фокус: стоит кому-то нажать на правильную кнопку, он отступает, улыбается и уступает место, даже если место было его всего на секунду.

Женщина взяла ребёнка за руку.

— Пойдём, художник.

Слово снова прозвучало с раздражением. Мальчик опустил рукав к стеклу, чтобы стереть зверя. Илья сказал:

— Не стирай.

Тихо, но твёрже.

Женщина посмотрела на него уже не раздражённо, а опасливо.

— Что?

— Я не про воспитание. Вы как хотите. Просто пусть рисунок останется. Он никому не мешает.

Пауза. Женщина хотела что-то сказать, но в телефоне у неё закричал чужой голос. Она отвернулась на секунду. Мальчик не стал стирать зверя. Только добавил ему маленький глаз. Потом они ушли. Зверь остался на стекле, уродливый и важный, как доказательство, что иногда жизнь держится на одном лишнем пере.

Илья пошёл в метро с чувством, будто совершил подвиг размером с грязную пуговицу. Мелко, смешно, но всё-таки не ноль.

На работе Денис пришёл раньше — в 10:37. Видимо, отказ утром ускорил его эволюцию из сообщения в физическое тело. Он появился у стола с тем самым лицом, где дружба уже сняла пиджак и готовилась перейти к силовому методу.

— Илюх, можно тебя?

— Можно, — сказал Илья и сразу пожалел. Слово «можно» было слишком широким. В него Денис мог въехать на грузовике.

Они отошли к окну в переговорке. За стеклом уныло мокли крыши, кондиционеры, антенны и прочие доказательства цивилизации, которая так старалась, а всё равно получилась офисом.

— Слушай, я не очень понял твой ответ, — сказал Денис.

— Какой именно?

— «У меня другие дела». Что за дела?

Илья посмотрел на него. Вот оно. Главный вопрос всех людей, привыкших к твоей доступности: докажи, что у тебя есть уважительная причина принадлежать себе. Не просто «не могу». Нет. Предъяви справку. Похороны, температура, кровь, пожар, ребёнок, суд. Своя жизнь без чрезвычайной ситуации не считается.

— Личные, — сказал Илья.

Денис усмехнулся.

— Мы все люди, у всех личные. Но есть рабочие обязательства.

— Я свои рабочие обязательства сделал.

— Не совсем. Команда рассчитывает, что ты подключишься.

— Команда или ты?

Денис перестал улыбаться. Илья почувствовал укол страха — короткий, горячий. Раньше он бы на этом месте сразу смягчил: «я не в претензию», «просто уточняю», «давай посмотрю вечером». Страх уже открыл рот, чтобы произнести одну из этих влажных тряпок.

— Ты чего такой резкий? — спросил Денис.

— Не знаю. Наверное, впервые говорю коротко.

— Слушай, если у тебя ко мне какие-то претензии, ты скажи нормально.

Илья чуть не сказал: «нет претензий». Эта фраза вообще должна продаваться в аптеках рядом с успокоительными. «Нет претензий» — для временного снятия симптомов честности.

— Есть, — сказал он.

Денис поднял брови.

— Интересно.

— Ты часто называешь срочным то, что просто не хочешь делать сам или плохо организовал заранее. А я часто соглашаюсь, потому что боюсь выглядеть ненадёжным. Потом злюсь на тебя, хотя сам сказал да. Это довольно тупая схема.

Денис смотрел на него с таким лицом, будто Илья внезапно начал говорить на древнегреческом, да ещё и оскорбительно.

— Ничего себе утро, — сказал он.

— У меня тоже такое ощущение.

— Ты хочешь сказать, я на тебе езжу?

Старый Илья тут бы испугался. Потому что фраза «ты хочешь сказать» — это ловушка. Тебя заставляют либо взять обратно смысл, либо стать агрессором. Он чувствовал, как внутри поднимается желание отступить: ну нет, не ездишь, я не так выразился, всё сложнее, я тоже виноват, мы команда. Но сегодня он уже трижды видел, как мир перезаписывает его попытки, и от этого устал сильнее, чем боялся.

— Да, — сказал он. — Иногда ездишь. А я иногда сам ложусь на дорогу. Так точнее.

Денис хмыкнул. Не весело. Но и не взорвался. Это было почти разочаровывающе. Тревога внутри Ильи заранее построила театр катастрофы: Денис орёт, увольняет, все смотрят, охрана выводит, мать плачет над его трудовой книжкой. А Денис просто стоял, смотрел в окно и крутил в руке телефон.

— Ладно, — сказал он наконец. — Сегодня сам разберусь.

Эти слова должны были принести облегчение. Но Илье стало пусто. Его как будто сняли с крючка, на котором он провисел много лет, а он вместо свободы почувствовал отсутствие крючка. Странная штука: когда тебя долго используют, ты можешь начать путать свою нужность с любовью к месту, где тебя используют.

— Спасибо, — зачем-то сказал он.

Денис посмотрел на него.

— Вот это лишнее.

И ушёл. А Илья остался у окна и подумал, что Денис, возможно, не абсолютный демон. Просто человек, который пользовался дверью, пока она открывалась. А Илья всю жизнь стоял рядом и изображал гостеприимную дверь. Вина за сквозняк, конечно, коллективная.

К обеду он решил проверить главный страх: если сделать всё по-другому, день всё равно вернётся? Он купил в столовой не привычную гречку с сухой курицей, а суп, который выглядел так, будто в него кто-то долго смотрел и потерял надежду. Позвонил матери сам, до её сообщения. Сказал: «Я поел». Она обрадовалась, потом сразу спросила, почему голос странный. Он сказал: «Потому что день странный». Она ответила: «Все дни странные, если не спать нормально». В каком-то смысле это было самое близкое к философии, что мать могла выдать без подготовки.

Потом он открыл блокнот. Вырванный вчера лист, конечно, исчез. Чистый первый лист снова смотрел на него белой, наглой мордой. Илья написал: «Мальчик не стёр зверя». Подумал. Дописал: «Пока взрослые спорили, кому принадлежит его ерунда». Получилось лучше. Или хуже. Он не понял. Но лист не вырвал. Положил блокнот в сумку, будто прятал маленькое незаконное животное.

К вечеру он решил не идти в кафе. Вот просто не идти. Если всё повторяется, зачем опять ставить Марину за стол у окна, себя напротив, официанта в роль свидетеля, боль в чашку? Он написал ей: «Давай поговорим не в кафе. Я могу приехать туда, где тебе удобно. Или пройтись». Ответ пришёл не сразу. Эти десять минут он прожил как отдельный маленький роман про человека, который ненавидел неопределённость и поэтому каждые пятнадцать секунд проверял мессенджер, будто там могли выдать справку о его ценности.

Марина ответила: «Пройдёмся. У набережной в 19:30».

Новая сцена. Новая декорация. Илья даже почувствовал азарт. Не радость — осторожный азарт лабораторной крысы, которая нашла щель в стене.

Набережная была мокрой, холодной, с фонарями, отражёнными в асфальте. Река шла темно и равнодушно. Марина стояла под зонтом, руки в карманах пальто. В сером свитере, да, но уже не за столом. Это почему-то делало её настоящей сильнее. В кафе люди часто говорят не то, что чувствуют, а то, что помещается между меню и счётом. На улице сложнее притворяться. Дождь сразу портит красивую позу.

— Почему не кафе? — спросила она.

— Я не хотел повторять.

— Что?

Илья чуть не попался. Нельзя же сказать: наш вчерашний разговор уже был два раза, и оба закончились плохо, хотя второй чуть менее плохо, так что я решил сменить локацию, как игрок в дешёвой компьютерной игре.

— Наши обычные разговоры, — сказал он. — Стол, чай, я киваю, ты устаёшь, я изображаю понимание.

Марина внимательно посмотрела на него.

— Ты сегодня странный.

— Все так говорят.

— Кто все?

— В основном я.

Они пошли вдоль воды. Сначала молчали. Илья держал руки в карманах, чтобы не начать жестикулировать как человек, продающий собственное раскаяние. Марина шла рядом, но не близко. Между ними помещалась вся их история: недосказанное, отложенное, обиды без протокола, его «я стараюсь», её «я устала», его скрытые счета, её усталость платить за то, чего она не покупала.

— Я вчера думала, — сказала она.

Илья вздрогнул от слова «вчера». Для неё вчера было средой. Для него — уже несколько четвергов назад. У времени, оказывается, тоже бывают разные версии в паре, даже без фантастики.

— О нас? — спросил он.

— О тебе. О себе. О том, что я всё время пытаюсь понять, где ты настоящий.

— И где?

— Не знаю. Иногда кажется, что тебя включают только в моменты, когда есть риск потерять.

Он хотел возразить. Потом понял, что это правда. Он действительно оживал в угрозе. Когда Марина уходила — он чувствовал любовь. Когда Денис давил — он чувствовал злость. Когда мать тревожилась — он чувствовал себя сыном. Когда Кирилл исчез из жизни — он чувствовал дружбу как вину. В обычные дни он был распределён по обязанностям, как коммунальные платежи.

— Возможно, — сказал он.

Марина усмехнулась.

— Ты сегодня решил соглашаться со всем?

— Нет. Просто пытаюсь не уворачиваться.

— А раньше уворачивался?

— Постоянно.

— Зачем?

Вопрос был простой. До обидного. Илья посмотрел на реку. На воде расходились круги от дождя. Тысячи маленьких повторений. Каждая капля падала, делала свой круг и исчезала. День сурка для воды. Никто не драматизирует. Может, вода потому и выдерживает.

— Я боялся, что если скажу прямо, ты уйдёшь, — сказал он. — Или разозлишься. Или посмотришь на меня так, будто я меньше, чем казался.

— И поэтому ты стал меньше сам?

Он остановился. Марина прошла ещё два шага, потом тоже остановилась.

Фраза была слишком точной, но не нарочно жестокой. Она не ударила. Она просто открыла дверь в комнате, где давно воняло.

— Похоже на то, — сказал он.

Марина опустила зонт чуть ниже. На лице у неё была усталость, но уже без прежней каменной гладкости.

— Илья, я не знаю, что с этим делать. Правда.

— Я тоже.

— Тогда зачем мы разговариваем?

Старый ответ: чтобы ты осталась. Красивый ответ: чтобы быть честными. Умный ответ: чтобы понять, есть ли у нас будущее. Все ответы были отчасти правдой и отчасти инструментами. Илья устал от инструментов. Он чувствовал себя человеком, который всю жизнь ходил на близость с набором отвёрток.

— Потому что я не хочу исчезать молча, — сказал он.

Марина ничего не сказала. Но не ушла. Они дошли до моста. Там ветер был сильнее, и дождь летел почти горизонтально. Илья вдруг рассмеялся.

— Что? — спросила она.

— Я просто понял, что всё это очень пафосно. Набережная, дождь, разговоры о том, что я исчезаю. Не хватает только скрипки и голубя с депрессией.

Марина неожиданно улыбнулась. Настояще. На секунду он увидел ту женщину, с которой когда-то было легко смеяться над чужими плохими вывесками, спорить о фильмах и покупать дурацкие булочки в пекарне, хотя оба обещали не есть мучное по вечерам. Эта женщина не вернулась к нему. Она просто мелькнула, как свет в окне поезда. Но этого хватило, чтобы стало больно.

— Ты умеешь быть живым, когда не стараешься, — сказала она.

— Редкий талант. Почти не пользуюсь.

Они расстались у остановки. Без решения. Без объятий. Она сказала: «Я напишу». Он не спросил когда. Это было почти подвигом. Внутри всё орало: уточни, возьми срок, добейся гарантии, не оставляй неопределённость открытой, она же сожрёт тебя ночью. Но он не спросил. Просто кивнул.

Дома его ждал телефон. На экране было сообщение от Кирилла.

Илья замер в дверях, даже куртку не снял. Сердце ударило в грудь так сильно, будто решило выйти и прочитать само.

Кирилл написал: «Ты охренел, конечно. Но я живой».

Всего пять слов. Не прощение. Не объятие. Не «брат, я скучал». Просто пять слов, от которых у Ильи вдруг подогнулись колени. Он сел прямо на пол в коридоре, среди мокрой обуви, пакета с мусором, который так и не вынес, и чужого запаха подъезда на куртке. Телефон лежал в руке тёплый, почти живой.

Он начал печатать: «Я знаю. Прости». Остановился. «Прости» было нужно. Но за ним уже тянулся привычный хвост: успокой меня, скажи, что ничего страшного, сними с меня вину, дай мне быстро стать хорошим обратно. Он стёр. Написал: «Да. Я охренел. Мне стыдно. Рад, что ты ответил».

Кирилл не ответил сразу. Илья положил телефон рядом с собой и сидел на полу. В квартире было темно. За окном дождь. На столе блокнот. В мусорном ведре кружка. Он специально пошёл проверить. Она была там. На дне пакета, среди чайных пакетиков и упаковки от хлеба. Он посмотрел на неё, как на улику: да, сегодня было иначе. Не казалось. Не сон. Не просто мыслительная жвачка. Он делал разрывы в ткани четверга.

В 00:12 Кирилл написал: «Давай без больших речей. Кофе завтра?»

Илья долго смотрел на слово «завтра». Оно стояло на экране как издевательство и обещание одновременно. Завтра. Главное слово всех трусов, мечтателей, тревожных людей, хороших сыновей, плохих друзей, уставших любовников и тех, кто собирается начать жить, как только жизнь перестанет мешать. Он написал: «Да». Потом добавил: «Если оно наступит». Стёр. Нельзя было. Кирилл решит, что он опять драматизирует или пьян. Написал просто: «Да. Где и во сколько?»

Ответ: «В 19. На старом месте».

Илья улыбнулся. Очень осторожно. Как человек, который нашёл в кармане деньги, но боится, что они чужие.

Он лёг поздно. Перед сном долго смотрел в потолок. Сегодня было иначе. Слишком иначе, чтобы мир мог сделать вид, что ничего не произошло. Кружка в мусоре. Денис отступил. Мать не разрушилась. Мальчик не стёр зверя. Марина улыбнулась. Кирилл ответил. Блокнот не остался пустым. Это уже не «почти». Это уже день с другими костями.

Может, подумал Илья, дело было в количестве. Может, нужно было изменить достаточно точек, чтобы четверг потерял форму. Как старую рубашку, если распороть все швы. Может, завтра наконец будет пятница. Он попытался представить пятницу и понял, что не помнит, как она выглядит. Глупо. Но после трёх четвергов любой другой день начинает казаться экзотической страной, куда визу дают только честным людям.

Он заснул с телефоном в руке.

В семь двенадцать утра телефон лежал на полу экраном вверх.

«Оплатить интернет».

Илья не открыл глаза сразу. Он уже услышал дождь. Уже почувствовал комнату. Уже знал, где стоит кружка. И от этого знания в нём что-то не выдержало. Не взорвалось. Не закричало. Просто тихо треснуло, как та самая кружка, которую он вчера выбросил, а сегодня она снова ждала его на подоконнике.

Он повернул голову.

Кружка стояла там.

Чистая. Пустая. С трещиной у ручки.

Телефон дрогнул.

Денис написал в 6:48.

Мать звонила в 6:59.

Марина прислала голосовое на сорок две секунды.

В переписке с Кириллом последним снова было старое: «Ты живой вообще?»

Илья лежал неподвижно и смотрел в потолок. Потом медленно сел, взял телефон и открыл заметки. Вчерашней записи «ЧЕТВЕРГ СУКА» не было. Видео не было. Фотографий не было. Блокнот, он уже знал, снова будет чистым.

Он засмеялся. Тихо. Очень плохо.

— Ага, — сказал он пустой комнате. — Значит, ты не про поступки.

За окном дождь полз по стеклу, как будто ничего не слышал.

Глава 4. День, прожитый хуже первого

На четвёртый четверг Илья не стал вставать сразу. Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как дождь трёт город мокрой тряпкой. Телефон светил на полу, как маленький доносчик. Семь двенадцать. Интернет. Денис. Мать. Марина. Кирилл. Кружка на подоконнике. Треснутая, чистая, вечная, будто в ней хранили не чай, а доказательство, что вселенная умеет издеваться через посуду. Илье хотелось взять её и разбить об стену. Не выбросить, как вчера. Не аккуратно положить в мусор, где она послушно исчезнет до следующего утра. А разбить. Чтобы осколки влетели в штукатурку, чтобы ручка отлетела под батарею, чтобы на полу осталась грязная, настоящая, необратимая керамическая смерть.

Он сел. Взял кружку. Подержал. Трещина у ручки была тонкая, коричневатая, похожая на старую вену. Илья вдруг подумал, что эта кружка стала его родственницей. Каждый день она возвращалась на своё место, независимо от того, что он с ней делал. В этом было что-то почти семейное. Мать тоже всегда возвращалась на своё место в разговоре. Денис — в своё. Марина — в своё. Кирилл — в старое сообщение. Даже он сам, судя по всему, каждое утро возвращался в роль человека, который не успел родиться до конца.

— Ладно, — сказал он кружке. — Сегодня без символизма.

Он поставил её обратно на подоконник.

Если день повторялся не из-за поступков, значит, дело было не в том, что он делал. Или не только в этом. Может быть, нужно было сломать не маршрут, а сам механизм. Илья не знал, как ломают время. В интернете об этом писали в основном люди, которые также продавали курсы по денежному мышлению и свечи ручной работы. Поэтому он решил начать с простого: не проживать день, а использовать его. Если завтра всё обнулится, значит, можно проверить всё, что раньше было нельзя. Можно сказать Денису правду без последствий. Можно не идти на работу. Можно позвонить Марине и вывалить всё сразу. Можно написать Кириллу так, будто стыд — это налог, а не пожизненный приговор. Можно купить себе идиотски дорогой завтрак. Можно, наконец, не изображать взрослого человека, потому что взрослый человек, как выяснилось, был плохо прописанным персонажем в неработающем календаре.

Эта мысль дала ему странный заряд. Не радость. Скорее злую бодрость. Как у человека, который понял, что дверь закрыта, но стены сделаны из гипсокартона.

Он поднял телефон и сразу написал Денису: «Нет. И вообще, Денис, ты охренел уже со своими “немного поправить”. Сам поправь». Прочитал. Усмехнулся. Палец завис над кнопкой отправки. В груди было горячо. Он представил лицо Дениса. Представил, как тот сначала не верит, потом перечитывает, потом пишет: «Ты в порядке?» Конечно, в порядке, Денис. Впервые за долгое время человек в порядке, потому что перестал быть бесплатным приложением к твоему хаосу. Илья нажал отправить.

Сообщение ушло.

Он ждал удара молнии. Не было. Только чайник на кухне щёлкнул сам по себе — он даже не включал его, просто старый пластик решил поучаствовать в драме. Илья засмеялся. Громко. Неприятно. В квартире смех прозвучал как чужой звонок в домофон.

Мать позвонила в 6:59. Он взял сразу.

— Мам, я жив, не болен, витамины не пью, давление не мерил, кофе натощак выпью специально, чтобы ты не думала, что контролируешь хотя бы эту часть моей биографии.

Пауза была такая долгая, что Илья успел почувствовать, как внутри поднимается старая вина. Но сегодня он решил с ней не церемониться. Вина, как и всё остальное, обнулится завтра. Пусть тоже погуляет.

— Ты пил? — спросила мать.

— Нет. К сожалению.

— Илья, что происходит?

— Четверг происходит, мам. Уже не первый раз.

— Что?

— Ничего. Это я так. Проверяю акустику собственной жизни.

— Ты издеваешься надо мной?

— Немного.

Он ожидал вспышки, обиды, длинной речи про мать, сердце и сыновнюю неблагодарность. Но мать вдруг сказала совсем другим голосом:

— Ты меня пугаешь.

И это сработало мгновенно. Не как довод. Как ножом по связке. Илья уже открыл рот, чтобы продолжить свой маленький бунт, но голос матери был не контролирующим, не обиженным, а старым. Испуганным. Таким, каким она звонила ему в детстве из поликлиники, когда задерживалась, а он сидел дома с остывшей гречкой и телевизором, где какие-то взрослые люди весь день убивали друг друга в сериалах.

— Мам, — сказал он тише.

— У тебя правда всё нормально?

Он хотел сказать «да». Старая кнопка стояла под пальцем. Но сегодня он специально ломал кнопки.

— Нет.

— Что случилось?

— Не могу объяснить.

— Ты заболел? У тебя что-то с работой? С Мариной? С деньгами?

Она перечисляла варианты катастроф так быстро, будто держала их в отдельном ящике и давно ждала случая разложить на столе. Вот в этом была вся Вера Павловна: любовь в форме инвентаризации бедствий. Её нельзя было полностью ненавидеть. Это было бы слишком просто. Она не пыталась его мучить. Она пыталась заранее найти дырку в лодке, потому что сама всю жизнь плыла на доске, которую называла стабильностью.

— Мам, я правда потом позвоню, — сказал он. — Только не сейчас.

— Ты всегда потом.

Фраза была короткая, а попала под рёбра. Он уже хотел ответить резко, но не смог. Потому что это была не манипуляция. Не только. Это была правда. Он всегда потом. Потом объяснит. Потом приедет. Потом поговорит нормально. Потом начнёт жить. Потом будет сыном не по расписанию тревоги, а по любви. Потом, когда станет легче. Потом, когда у него самого будет на что опереться. Потом, когда четверг наконец закончится.

— Да, — сказал он. — Я знаю.

Мать молчала. Потом тихо сказала:

— Поешь хотя бы.

Он закрыл глаза.

— Поем.

— Не ври.

И отключилась.

Илья сидел на краю кровати с телефоном в руке и чувствовал, как его злой заряд уже дал трещину. Он хотел устроить революцию, а получил мать, которая сказала «не ври» так, будто знала про него больше, чем он собирался сегодня признавать. Это раздражало. Даже в личном временном аду люди умудрялись быть настоящими. Никакой дисциплины.

Он всё равно решил продолжать.

На работу он не пошёл. Впервые за долгое время просто не пошёл. Написал в общий чат: «Сегодня меня не будет». Без объяснений. Потом выключил уведомления. Телефон сразу стал легче, как будто из него вынули Дениса. Илья принял душ, побрился кое-как, порезал подбородок, налепил кусок туалетной бумаги и посмотрел в зеркало. Человек в отражении выглядел не свободным, а подозрительно безработным. Он надел чистую рубашку, потом снял. Слишком прилично. Надел старую тёмную футболку и куртку. Вышел из дома без зонта.

Дождь встретил его с удовольствием.

У метро мальчик ещё не пришёл. Илья не стал ждать. Сегодня ему было не до зверя. Эта мысль царапнула — не до зверя, как будто зверь был обязанностью. Вчера он казался символом живости, сегодня — повторяющейся точкой в маршруте. Петля быстро превращает даже чудо в расписание. Наверное, поэтому люди и устают от собственной жизни: не потому что в ней нет чудес, а потому что они уже знают, где эти чудеса стоят и каким голосом будут просить не опаздывать в сад.

Он пошёл не в метро, а в кофейню, куда обычно не заходил из-за цен и людей с ноутбуками, у которых лица были такие, будто они создали минимум три стартапа и одно расстройство пищевого поведения. Заказал самый дорогой завтрак в меню. Что-то с авокадо, семенами, микрозеленью и хлебом, который выглядел как строительный материал для богатых. Девушка за стойкой спросила:

— Кофе какой?

— Самый вредный для сна.

Она подняла глаза.

— Раф?

— Пусть будет раф. Если день не закончится, я хочу хотя бы быть сладким идиотом.

Девушка улыбнулась неуверенно. Илья сел у окна. Ему принесли тарелку, на которой еды было мало, но она лежала с уверенностью экспоната. Он съел всё за пять минут и не почувствовал ничего, кроме того, что потратил слишком много денег на зелёную пасту, которая называла себя завтраком. Но в этом тоже было что-то новое. Он не пытался быть разумным. Не выбирал самый практичный вариант. Не считал, сколько раз можно было купить гречку за эти деньги. Просто сделал глупость. Маленькую. Дорогую. Обнуляемую.