Тени Дюн

Малик невольно задержал дыхание. Он перевёл взгляд на деда: лицо его оставалось спокойным.

— Добро пожаловать, — произнёс старец, коснувшись ладонью сердца — жест искреннего приветствия. — Тепло наших очагов согреет вас. Но знайте: сегодня вы не единственные гости в нашей деревне. Если хотите остаться — сохраняйте уважение ко всем. Сегодня ночью это закон. Нарушите его — и очаги остынут.

Малик вместе с матерью, сёстрами и другими детьми деревни помогал размещать незваных гостей. Кто-то носил угли, от которых тянулся густой, смолистый аромат, кто-то натягивал занавесы из шкур и развешивал светильники. В шатрах понемногу выстраивался порядок: тепло, свет, разделение пространств. Путники не оставались в долгу: поддерживали пламя, варили вино, развлекали детвору рассказами о дальних краях. В эту ночь границы стёрлись; вой бури и тепло очагов сделали всех равными. В воздухе сплетались запахи, как нити невидимого ковра: пряности, шерстяные одеяла, дым жаровен, дух домашнего скота, сушёные травы.

Снаружи, на окраине деревни, у повозок бедуинов, уныло покоились гравиплаты торговцев. Они лежали в снегу, словно опрокинутые блюдца, безвольно прижавшись к земле. В нескольких километрах от них, за небольшим скалистым перевалом, беспомощно пережидал бурю яйцевидный межорбитальный космофургон контрабандистов. Лёд сковал его обшивку, а сквозь корку тускло мерцали аварийные огни. Маневровые двигатели молчали, дельтавидные крылья бессильно прилегали к корпусу — экипаж экономил драгоценное топливо.

***

Тревожные события холодной ночи не закончились. В самый разгар метели раздался вскрик — и все повернулись к беременной женщине, прибывшей с контрабандистами. Она схватилась за живот, лицо исказилось болью — начинались роды.

Бедуины тут же соорудили для нее ложе из циновок в женской половине шатра, где мирно сопели козлята. Угол отделили от посторонних глаз плотными шкурами и позвали повитух.

Роды оказались тяжёлыми. Схватки были сильными, болезненными, раскрытие шло медленно. Ко всему прочему роженица была немолода, что осложняло процесс. Женщина металась в полубессознательном состоянии, изредка приходя в себя и издавая громкие протяжные стоны. Время тянулось долго, а роды никак не продвигались к завершению. Повитухи заметно волновались и старались не отходить от женщины ни на шаг, но сильное кровотечение заставляло их постоянно бегать: то за свежей водой, которую топили из снега, то за чистыми простынями, то за отварами. Несколько бедуинок вызвались помочь. Они наполняли кувшины, резали ткани на тряпицы, заваривали травы, шептали молитвы.

Контрабандисты, сидевшие поодаль возле очага, старались делать вид, что не замечают происходящего. Они тихонько переговаривались между собой, изредка бросая настороженные взгляды на отгороженную половину шатра. Муки женщины были невыносимы, и даже закалённые жизнью охотники за наживой иногда с трудом сдерживали дрожь. Тени от костра танцевали на стенах, словно духи песков. Малик, принесший углей в гостевой шатер, невольно задумался: «А если они пришли за ней?» Он замер у входа, наблюдая, как мимо спешат мать и его сёстры с кувшинами. Он не понимал всего, но страх уже пропитал воздух, словно запах гари.

— Она выживет? — прошептал он.

Мать на ходу погладила по голове:

— Как духи решат, сынок.

В редких паузах между схватками становилось слышно, как ветер скребётся в стены полога. Малик решил не уходить до утра: здесь были его мать, сёстры и дедушка Мульбакар — старец деревни, которого он очень любил. Мальчик забился в угол, закутавшись в одеяло. Он закрыл ладонями уши, но глаза не отрывались от занавеса из шкур — там, где чья-то жизнь держалась на волоске.

Гдето через час он почувствовал, как суета вокруг медленно тает. Теперь в шатре стало тише, но не спокойнее — просто тревога сменила облик. Она пряталась в длинных тенях, в приглушённых голосах, в горячем дыхании огня, в густившемся запахе дыма. Мальчик незаметно для себя переключил внимание на одинокого седовласого путника у очага. Тот держался особняком: не то чтобы отчуждённо, но так, будто между ним и остальными всегда оставалась невидимая грань.

Сначала мальчик подумал, что путник пришёл с караваном торговцев, но у того не было золотого скафандра. Тогда решил: значит, с контрабандистами. Уж слишком незаметно он появился, словно просочился сквозь метель. Но никто не спрашивал, кто он и откуда. В этой суматохе было не до расспросов.

Малик присмотрелся: кожа у незнакомца смуглая, как у шахрийцев, и глаза карие. Но разрез глаз удлинённый, с лёгким косым наклоном, как у птиц, что парят над барханами. Сидит он прямо, словно пальма у колодца. «Интересно, откуда он родом, с какой планеты?» — задумался мальчик. Незнакомец говорил мало, но когда обращался к бедуинам, его речь поражала безупречным владением общим наречием . Он произносил слова так чисто и отчётливо, что они звенели, как лёд. Даже опытные купцы на базарах и в караван-сараях не говорили так безупречно. Даже дедушка Мульбакар, прочитавший множество священных книг и обладавший знаниями, простиравшимися далеко за пределы здешних земель, не владел столь свободно общим языком. Ведь выучить его было непросто. Сам мальчик пока мог выговорить лишь пару заученных фраз: «Сколько это стоит?» или «Мне кулёк леденцов из звёздного аниса». Определённо, этот путник был не простым чужеземцем. В нём было что-то, от чего становилось не по себе. Может быть, это из-за шрама на правой щеке? Длинный, от виска до подбородка. А может, все дело в суровом, почти каменном выражении лица? Никто, кроме мальчика, не обращал на незнакомца внимания. Для остальных он был ещё одним путником, затерявшимся в толпе. В шатре, где каждый спешил согреться, переброситься словом или проверить поклажу, чужеземец не вызывал любопытства.

Пришелец сидел, завернувшись в плащ с меховым подбоем, и, казалось, дремал, изредка поднося к губам чашку с горячим вином. Но его глаза, полуприкрытые веками, зорко следили за движениями в глубине шатра. Когда оттуда донёсся очередной стон, рука с чашкой на мгновение застыла на полпути. Малик заметил это. Он продолжал наблюдать, пока мать не окликнула его по имени. Он побежал к ней, но образ незнакомца остался с ним, как тень от костра, которая на миг приняла странную форму и тут же растаяла.

— Что-то затянулись роды... не к добру это, — встревоженно заметил Зорба, помешивая варево в котле и время от времени подкидывая угли в очаг. Недалеко от них, в сумраке, красным огнём горела переносная жаровня, на которой женщины коптили тонкие ломтики козьего мяса, уложенные на решетку и подвешенные над огнём там, где дым отделяется от пламени. Было слышно, как шипит жир, капающий на раскалённые угли. Время от времени женщины подбрасывали в огонь пучок влажной травы, и тогда от огня черными клубами валил дым, наполняя шатер густым, бархатистым ароматом. Дым медленно уходил через отверстие в вершине купола, и женщины то закрывали, то вновь приоткрывали его, регулируя тягу, — так, чтобы дым окуривал мясо, но не ел глаза. Иногда они передвигали кусочки мяса прутиком или руками, облизав пальцы, чтобы не обжечься. В воздухе повисло ожидание ужина.

— У моей третьей жены тоже роды были долгими, — спокойно отозвался сидящий рядом старец, неторопливо набивая трубку красным танаторским табаком, которым его угостили контрабандисты. — Повитухи знают своё дело.

Он постучал по длинному чубуку, аккуратно утрамбовывая курительную смесь в чаше. Затем, осторожно водя горящей щепой над поверхностью табака, сделал легкие, неспешные затяжки, постепенно раскуривая смесь. Когда табак равномерно занялся, он поднес мундштук к губам и с наслаждением затянулся горько-пряным дымом.

— Жизнь и смерть всегда идут рядом, — добавил он. — Рождение — это своего рода смерть для прежней жизни. А смерть — лишь начало нового пути. Таков вечный круговорот бытия.

В шатре на минуту стало спокойнее от его мудрых слов и размеренных действий. Но приглушённые крики роженицы нарушили эту хрупкую идиллию, и путники вновь ощутили, как нутро сжимает тревога.

Старец погрузился в раздумье. Его звали Мульбакар, что означало «сын ветра», он родился и вырос в уединении огромных пустых пространств. Он с удовольствием принимал гостей и любил, когда все собирались вокруг очага, чтобы рассказывать старые истории и обсуждать мелкие происшествия повседневной жизни. Но затем, когда огонь прогорал, и черный виверн, привозивший на своём хребте ночь, неслышно пересекал деревню, каждый удалялся в свой отдельно стоящий шатёр — жить своей жизнью, дышать полной грудью, наслаждаться тишиной. В пустыне у каждого жителя есть время, покой и обстановка, необходимые, чтобы познать себя, смотреть вдаль, изучать природу или размышлять обо всем, что узнаешь из священных книг. А там, в Магришахе, и даже в крохотных приисковых поселениях, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Как прямо сейчас в этом шатре. Можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и суеты посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее тебя самого. «Традиция гостеприимства существует тысячи лет, Мульбакар, - сказал он себе, — а ты — всего лишь шестьдесят. Терпи!»

Он вдруг испытал ощущение пустоты под ребрами, что-то вроде предчувствия, которое раньше никогда его не охватывало. Что-то незримое вызывало тревогу. «То ли в деревню шла, то ли в лечебницу», — говорил Зорба, однако лицо женщины носило на себе печать такого глубокого страдания, которая не могла появиться за несколько дней голода и жажды в пустыне.

Мульбакар всмотрелся в лица гостей, пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. Душа бедуина и традиции пустыни твердили ему, что он поступил правильно, предоставив путникам свой кров, ибо гостеприимство было первой заповедью их неписаного закона. Но инстинкт человека, привыкшего действовать по наитию, и шестое чувство, не раз спасавшее его от смерти, шептали, что он играет с огнем и что пришельцы подвергают опасности покой, который стоил ему больших усилий.

— Вы слышали про новые залежи гелиотита в Запретных горах? — спросил молодой торговец пряностями, очевидно, желая сменить тему разговора. В его глазах мелькнул жадный блеск. Свой золотой костюм он небрежно повесил за шкирку в углу шатра, и тот теперь походил на безвольную тряпичную куклу с опущенной головой. Легкие блики скафандра, словно бабочки, порхали по стенам, создавая странную игру света и тени.

— Говорят, имперские рудокопы еще не прознали про это место. А камня там столько, что на целую жизнь хватит!

Контрабандисты у огня переглянулись. Один хмыкнул: «Мечтатель». Другой лишь покачал головой, вспоминая потерянных товарищей.

— Утри слюни, юнец, — усмехнулся Зорба. — Думаешь, тебя ждет лёгкая нажива? Путь к этим сокровищам лежит через Камнеморье, а это проклятое место. Ты на своей платформе не сможешь обогнуть перевал, он слишком высок. А те, кто пытался пройти тем путем пешком, либо сгинули в пропасти, либо стали добычей ползунов и камнезубов.

— А если на шаттле? У меня есть маневренный корабль, я смогу проскользнуть там, где другие не рискнут.

— А садиться где будешь? Там нет ни одной площадки, подходящей по размеру. Разобьёшь корабль и сам погибнешь

Молодой кладоискатель на мгновение задумался.

— А что, если найти другой путь? — не унимался он. В его голосе слышалась упрямая надежда. — Через старые шахты, о которых никто не знает?

Мульбакар неохотно вмешался в разговор:

— Некоторые дороги существуют только в легендах, юноша. И не всегда стоит их искать. Горы не любят чужаков и не отпускают тех, кто потревожил их покой.

— Торгуй специями, мальчик, и не лезь в опасные авантюры, — поучительно добавил Зорба. — Твой товар ждет тебя в оазисах, а не в ущельях за горизонтом. Торговля — дело прибыльное, почтительное. Зачем тебе эти приключения?

Наконец Мульбакар жестом показал, что всем пора спать. А сам, как у него было заведено по вечерам, подозвал младшего внука Малика, которого достаточно напугала история с родами, и, несмотря на стужу, пошел вместе с ним проверять, накормлен ли скот, выполнили ли мужчины деревни его указания, достаточно ли хорошо разведены внешние костры, соблюдают ли остальные гости правила, и все ли в порядке в его небольшом «государстве», включавшем в себя десяток шатров из звериных шкур, полдюжины барасти, сплетённых из пальмовых листьев, замерзший колодец, одиннадцать пальм, горстку коз, гамалов и склиффов. Затем они не спеша поднялись на высокую и твёрдую дюну, защищавшую лагерь от западного ветра, и сквозь метель попытались осмотреть остальные пределы: бесконечное пространство пустыни, утопавшей в снегу, где он, Мульбакар, был полноправным правителем, да к тому же хозяином единственного на сотни километров колодца. Вместе с Маликом они вознесли молитву духам, благодаря их за тысячи милостей, которыми они осыпали их головы. За то, что ниспослали замечательную семью, что скотина здорова, пальмы летом плодоносят, а самое главное — что позволили родиться среди свободных сынов пустыни. Вдруг, всего на миг, снежные тучи раздвинулись, приоткрыв кусок чистого ночного неба, где полыхал метеоритный дождь. Создавалось впечатление, что звезды спускаются и падают, чуть ли не касаясь земли, и Малик даже протянул руку, словно и впрямь мог коснуться ярких огней кончиками пальцев.

— Должно быть, это какой-то знак судьбы, — сказал Мульбакар. — Таким способом духи хотят указать нам на что-то, но на что?

Они понаблюдали ещё немного, пока окошко в небе снова не задернула мутная снежная мгла. Увидев, что мальчик зябко жмется к нему, Мульбакар взял его на руки и понес в свой шатёр. У входа он на несколько мгновений остановился и прислушался. Малик сопел, пригревшись в его руках; если не завывал ветер, тишина становилась такой плотной, что даже давила на уши. Мульбакар любил эту тишину.

***

А в гостевом шатре, где проходили роды, нарастала суета. После ухода старца голоса повитух становились громче и тревожнее, пока не слились в единый встревоженный гул. Путник со шрамом мгновенно насторожился. Он поднялся беззвучно и, склонив голову в знак уважения, пробрался между людьми, животными, клубами дыма от жаровен — туда, где лежала роженица. Одна из повитух — сухощавая женщина в чёрном тюрбане, бледная как мел, -выскользнула из плотных занавесок, прижимая к груди охапку окровавленных простыней. Рукава её платья были засучены выше локтей, и на предплечьях, тонких и жилистых, как ветви финиковой пальмы, виднелись пятна крови. Незнакомец схватил её за руку.

— Постой, сестра, - тихо попросил он, и голос его звучал по-отечески мягко, — не уходи. Удели мне минуту.

— Что ты хотел, почтенный господин? — вежливо спросила повитуха, всем видом показывая, что торопится. Её подбородок слегка дрожал, а взгляд то и дело обращался к занавескам. Путник мягко, но настойчиво удерживал её руку.

— У меня к тебе всего одна просьба. Вот, возьми.

Он протянул небольшой мешочек, который тихо звякнул. Повитуха даже не попыталась принять подарок, лишь внимательно посмотрела на незнакомца.

— За что это, господин? Я не беру платы за помощь.

Путник перешёл на шёпот:

— Это не плата, а знак уважения. Ребёнок, который родился... я хочу забрать его.

Повитуха помолчала.

— Разве ты — отец?

Вопрос поставил незнакомца в тупик. На его лице мелькнуло сомнение, но он быстро овладел собой.

— Да, я отец, — ответил он твёрдо.

Повитуха медленно изучала его, словно пытаясь прочесть что-то в глубине глаз. Тонкие пальцы нервно теребили край передника. Она явно пыталась понять, как почтенный иноземный господин мог быть отцом ребёнка от коренной женщины-нищенки. Брови её слегка приподнялись, в глазах промелькнуло любопытство, смешанное с сочувствием.

Путник заметил это и продолжил, и в голосе его зазвучала печаль:

— У каждого из нас свои тайны, сестра. Моя связь с этой женщиной — одна из них. Но сейчас важно лишь одно: жизнь ребёнка, что пришёл в этот мир. Я бы хотел взять его с собой.

Он сделал паузу, а затем добавил:

— Уверен, ты знаешь, как отчаянно цепляется мать за своё дитя. Однако поверь моему опыту. Порой лучшее, что мы можем сделать для младенца, — забрать его у матери, которая не в силах дать ему должное будущее.

Он смотрел так, что повитухе стало трудно отвести глаза. А его искусная речь оплетала разум.

— Ты ведь хочешь, чтобы ребёнок был в безопасности? Помоги мне спасти его судьбу.

Повитуха колебалась. Потом нехотя кивнула.

— Хорошо, господин, — сказала она, складывая простыни на пол. — Но денег не надо. Раз ты отец, я проведу тебя к роженице. Может статься, она сама отдаст тебе малыша.

В глазах незнакомца мелькнул интерес.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

— Господин, женщина едва ли переживёт эту ночь. В её положении мать подумает прежде всего о судьбе ребёнка. А ты, я вижу, человек не бедный и не злой. Возможно, ты и вправду позаботишься о малыше.

Незнакомец едва заметно улыбнулся и вложил тяжёлый мешочек в ладонь повитухи. Мягко сомкнул её пальцы вокруг подарка, а затем накрыл её руку своей, будто утверждая договор. Без лишних слов он шагнул за полог, отделяющий угол шатра. Увиденное заставило путника на мгновение замереть. Воздух был пропитан запахом крови, трав и пота. Роженица лежала без движения, раскинув бескровные руки. Длинные темные волосы разметались по меховым шкурам спутанной паутиной. Лицо было мертвенно-бледным, с заострившимися чертами и посиневшими, искусанными губами. Огромная тёмная лужа крови медленно расползалась вокруг, просачиваясь между складками тканей. Вторая повитуха держала на руках крошечный комок. Младенец слабо попискивал, беспомощно шевеля синевато-багровыми ручонками. Его тельце, укутанное в тонкую пеленку, дрожало от холода, а редкие всхлипы звучали так жалобно, что у незнакомца на мгновение защемило сердце. Гдето рядом тихо мяукала коза, будто напевая колыбельную. Заметив вошедших, повитуха грустно улыбнулась и прошептала со слезами на глазах:

— Это девочка! Маленькая, но крепенькая.

Первая повитуха, которая сразу последовала за незнакомцем, осторожно склонилась к роженице, нежно поглаживая ее плечо.

— Милая, к тебе пришёл почтенный господин, — тихо произнесла она, стараясь уловить малейшее движение в лице умирающей. — Он говорит, что приходится отцом твоей дочери и желает позаботиться о ней.

Ее голос звучал успокаивающе, но в нём скрывалась тревога — сумеет ли умирающая услышать эти слова, успеет ли передать дочери свое благословение перед уходом в мир теней? Роженица с трудом открыла глаза, её взгляд тонул в пелене боли и слабости, но в нем читалось немое удивление. Она медленно повернула голову в сторону незнакомца, пытаясь разглядеть его сквозь туман перед глазами. Её губы дрогнули, словно пытаясь что-то сказать. Пальцы, до этого безвольно лежавшие на подстилке, вдруг судорожно сжались. Слабый, прерывистый вдох сорвался с посиневших губ, а затем — неожиданно для всех — раздался горький, чуть озлобленный смех. Этот смех, полный безысходности и боли, заставил незнакомца содрогнуться. Холод пробежал по его спине: на миг ему показалось, что он уже слышал его ранее. Он замер, вслушиваясь в хриплые, надрывные звуки. В сознании промелькнули смутные образы, обрывки воспоминаний, но они были слишком туманными, чтобы ухватиться за них. Только ощущение ледяной тревоги расползлось по венам. Казалось, смех исходит из самой преисподней, настолько он был пропитан горечью и отчаянием. Свет лампы дрогнул, и тень незнакомца на стене шатра превратилась в чудовище с распахнутыми крыльями. Он сделал шаг назад, но тень осталась. Незнакомец молчал, не зная, как реагировать. Повитухи переглянулись в немом ужасе, а младенец на руках одной из них притих.

Наконец, женщина перестала смеяться и зашлась в приступе кашля. Повитуха поспешила поднести к ее губам чашу с водой, но роженица лишь слабо оттолкнула её рукой. С трудом отдышавшись, она откинулась на сложенные в несколько слоев шкуры, служившие ей подушками. Ее глаза снова закрылись, будто последние силы окончательно покинули тело. Путник напряжённо подождал пару минут, наблюдая за едва заметным дыханием роженицы. Он мучительно размышлял: придёт ли она в себя? Быть может, уже сейчас он может забрать ребёнка, которого вторая повитуха обмывала и заворачивала в пеленки? Но женщина вдруг открыла глаза и посмотрела на него. С огромным усилием она протянула ему слабую руку. Незнакомец нерешительно ответил на её жест, присел рядом и взял её пальцы в свои. Они были ледяными. Её губы едва заметно шевелились, пока она собирала силы для последних слов.

— Всё так, — сказала она, обращаясь к повитухам. — Он отец.

А затем добавила, едва поворачивая голову к путнику:

— Позаботься о моей девочке

Незнакомец слабо кивнул. Женщина, будто удовлетворившись ответом, снова закрыла глаза. Он сжал её пальцы, чувствуя, как холод проникает в его кожу. Ему хотелось отдёрнуть руку, но он удержался. Капли пота выступили на её лбу, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Казалось, воздух стал слишком тяжелым для её измученных легких. Повитухи переглянулись, понимая: конец близок. Когда её рука безвольно упала, он не сразу отпустил её. В этот момент он понял: пути назад уже нет. Путник медленно поднялся, отступив к выходу. Его взгляд был прикован к роженице, а руки предательски дрожали, выдавая внутреннее напряжение. Наконец, не в силах больше выносить эту тягостную сцену, он резко развернулся и вышел за полог, тяжело дыша.

В шатре повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь размеренным треском углей в очагах. А может быть, и не было этой тишины, просто гул голосов и гомон животных перестал казаться таким громким. Незнакомец вдруг понял: прежде стоны женщины, словно нить, пронизывали пространство вокруг, связывая звуки воедино. Теперь же эта нить оборвалась, оставив после себя лишь давящее безмолвие — признак того, что женщина перестала бороться.

Незнакомец медленно провел ладонью по лицу, пытаясь унять дрожь и привести мысли в порядок. В душе царил сумбур из противоречивых чувств. Пальцы ещё помнили ледяное прикосновение рук, а в ноздрях продолжал витать тяжёлый запах смерти. Повитухи, бережно завернув новорождённую в пелёнки и мягкие шкуры, вынесли её незнакомцу и с материнской нежностью вложили ему в руки.

— Возьмите её, господин. Таковым было последнее желание матери. Пусть духи пустыни хранят вас обоих.

Путник осторожно принял свёрток. Девочка, укутанная в тёплые меха, едва заметно шевелилась в его руках. И тихо всхлипнула, когда он взял её на руки. Она открыла глаза — они были тёмными, как ночное небо, с золотистыми искрами в зрачках. На мгновение ему показалось, что она смотрит на него осознанно. Повитуха аккуратно завернула в слои пелёнок рожок для кормления и повесила на плечо незнакомца торсык, обмотанный шкурами:

— Здесь молоко. Его хватит на несколько дней, пока не найдете кормилицу

Незнакомец прижал свёрток к груди, стараясь укрыть его от посторонних взглядов. Он никак не ожидал, что всё обернется так... просто. Минуту назад он был готов на отчаянные поступки: похитить ребенка тайком, сразиться с любым, кто осмелится помешать его планам. А теперь маленькое существо доверчиво прильнуло к нему, и все прежние мысли казались нелепыми и ненужными. И все же что-то до боли знакомое было в чертах той женщины...Туманные образы прошлого на мгновение обрели чёткость в его сознании. Он увидел её — женщину в Храме Удовольствий, стоящую у окна. Она смеялась, и в её смехе было столько чарующего и многообещающего! Тёмные вьющиеся волосы каскадом падали на плечи, обрамляя лицо, которое, хоть и утратило молодость, всё ещё хранило следы былой красоты и благородства. Сквозь длинное полупрозрачное платье просвечивало обнаженное тело с золотисто-ореховой кожей. Фигура казалась воплощением чувственности и грации. Была ли это она, кто умирала сейчас за огороженным углом? Ответить на этот вопрос с уверенностью он не мог. «Я исполню любое ваше желание, господин», — шептала жрица наслаждений томным голосом, и в её глазах плясали озорные огоньки. «Вам стоит только сказать...» Движения были исполнены той особой ленивой грации, что отличает зрелую женщину от юной. Она медленно подошла к нему, касаясь ладонями его груди и прислоняя губы к его уху: «любое желание, господин». На мгновение незнакомец почти ощутил аромат благовоний, наполнявший помещение храма, и тепло её прикосновений.

Но этот образ, словно призрак из забытого сна, промелькнул и исчез, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Сколько времени прошло с тех пор в этом временном секторе? Полгода? Больше? В этот момент девочка, издав тихий писк, зашевелилась в его руках, поводила носиком в поисках материнского соска и снова спокойно засопела. Он невольно прижал её ближе, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, как у птенца. Накинул капюшон поглубже, укрыл ребенка тканью своего плаща и вышел из шатра. Никто не обратил внимание на его уход, никто не повернулся в его сторону. Повитухи были полностью поглощены умирающей роженицей, а остальные были заняты своими делами: торговцы обсуждали налоги и цены, делились картами караванных путей; бедуины чинили одежду, доили коз, качали детей. Словно ничего важного не происходило в этом шатре, словно не было трагедии, развернувшейся у всех перед носом. Снежные вихри поглотили одинокую фигуру, унося прочь от шатра, вместе с мрачными тайнами и ещё более зловещими планами. Белые хлопья кружились вокруг, заметая следы.