Тени Дюн

По шеренге бойцов прокатился тревожный гул. Алера не видела, что происходит, — взгляд её намертво впился в спину наставника. Но по звуку шагов и перешёптыванию поняла: несколько учеников отступили, увеличивая дистанцию. Кто-то из друзей схватил её за руку — наверное, Тангам. Алера резко вырвала руку, не отрывая взгляда от мастера боя. Рувим остановился, и стало заметно, как вздулись жилы на его шее, а спина окаменела. Плечи чуть дрогнули, будто он с трудом сдерживал порыв обернуться раньше.

Девушка продолжила со злой иронией, в которой теперь сквозила горечь:

— Это уже не вопрос самоконтроля, учитель. Это вопрос доверия. Вы не верите, что я могу идти дальше. А, может быть, вы боитесь, что я когда-нибудь превзойду вас?

Медленно, очень медленно Рувим повернулся и подошёл к Алере. Наклонился к её лицу так близко, что его губы снова коснулись её уха.

— Ты не слышала моих слов о дисциплине, птичка? — прошипел он. — Что ж, я повторю. И раз ты так плохо осваиваешь теорию, я объясню на практике. На языке, который ты обязательно поймешь.

Он сделал шаг назад и сказал уже громче, чтобы слышали все:

— Значит, ты считаешь, что способна на большее? Что в тебе достаточно мастерства, чтобы перейти к более серьезным тренировкам?

— Испытайте меня, - ответила Алера, вскинув подбородок вверх.

— Пять полных кругов вокруг каньона, — жестко сказал Рувим, — С полной боевой выкладкой. Без хроматекса. Немедленно приступить к выполнению.

На лицо Алеры легла тень. Каньон простирался на два с лишним фарсаха; его извилистые тропы, огибающие отвесные скалы, и резкие перепады высот были изнурительным маршрутом даже для опытных воинов. Каждый круг занимал налегке не менее четырёх часов, а с амуницией, без термозащитного костюма, — и того больше. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и самый сложный участок пути предстояло пройти под покровом ночи.

— Хотите избавиться от меня? — Алера задохнулась в волне собственного негодования. — Напрасно. Думаете, какая-то прогулка по каньону меня испугает? Значит, вы плохо меня знаете! Это для меня разминка, не более.

Глаза Рувима потемнели от гнева.

— Тангам! — окликнул он. — Дай ей свою амуницию. Пусть почувствует, что значит настоящий вес ответственности.

Алера побледнела. Дополнительный вес заметно снизит маневренность и скорость. Поход, который и так не обещал быть лёгким, превратится в борьбу за выживание. Только сейчас она осознала, насколько далеко зашла в своём противостоянии. Если продолжит, Рувим заставит её ползти вокруг каньона на коленях. Пора остановиться и покорно взойти на плаху, чтобы сохранить хотя бы остатки растоптанной гордости.

Дрожа от унижения, она медленно опустилась на одно колено, как того требовал регламент. В горле встал ком, но она все же выдавила, не поднимая глаз:

— Приношу извинения за дерзость, учитель. Я склоняюсь перед вашим решением. И обязуюсь исполнить назначенное.

Алера не стала просить пощады, хотя по регламенту наставник не мог в ней отказать. Признать своё поражение для неё было бы куда большим позором. Она бросила мимолетный взгляд на него снизу вверх, прежде чем снова опустить голову. Он смотрел на неё не злобно, а лишь с тяжёлой, почти равнодушной усталостью, и это было страшнее всякой вспышки гнева.

— Хорошо, что ты поняла хотя бы это, — сказал он, слегка кивнув. — Но помни: ещё раз переступишь черту — и правила больше тебя не защитят.

Он на миг задержал взгляд на её склоненной голове. На напряжённой линии шеи, где билась едва заметная жилка. Затем добавил:

— Пусть твоё испытание станет уроком самоконтроля и дисциплины. Если, конечно, у тебя хватит ума учиться. А теперь встань.

Тишина стояла такая, что было слышно, как шуршит пыль под подошвами учеников. Рувим произнес уже громче, обращаясь к отряду:

— Запомните: если кто-то из вас позволит себе подобную халатность, наказание будет таким же. Высота не прощает ошибок, а я не прощаю беспечности и безрассудства.

Стараясь не обращать внимания на взгляды друзей, Алера готовилась к походу. Она знала, что все смотрят на неё — кто с тревогой, кто с сочувствием — но виду не подавала. Молча, с упрямой сосредоточенностью, она облачилась в боевое снаряжение. Накинула бронежилет из тонких пластин обсидианита; затянула ремни так туго, что стало трудно дышать — не от злости, а потому что так правильно. Сложила инструменты, флягу, фонарь, аптечку в походный рюкзак, туда же отправилась большая часть альпинистского снаряжения. Она проверила каждую деталь, аккуратно укладывая одно за другим. Бросила взгляд на лежащий рядом защитный костюм — хроматекс, её шанс облегчить предстоящий путь. Он мог уберечь от палящего солнца и жажды, смягчить удары при падении, снизить нагрузку на мышцы. Но Рувим ясно дал понять: никакого хроматекса во время этого похода. Алера с сожалением свернула его в компактный рулон и сложила в подсумок. Что ж, справимся и без него. Наконец, пристегнула на бедра пояс с метательными клинками, надела ножны для меча и теневого хлыста, застегнула ремешки, привычным движением проверила, чтобы рукояти удобно ложились в ладонь.

Щеки её пылали. Не от солнца — ущелье уже окутывали лиловые сумерки. От стыда, от ярости, от унизительной ясности: это не наказание. Это показательное унижение.

Шагнул Тангам. Он молча поставил у её ног свой рюкзак, оружие, снаряжение, флягу, свёртки с провизией. Заговорить он не решался, лишь смотрел на неё, ожидая хоть какой-то реакции — кивка, слова, взгляда. В глазах читалась мольба: "Не вини меня, у меня нет выбора».

— Надевай доппарь, — беспощадно бросил Рувим коротким, привычным для всех приказом.

Алера молча опустилась на землю. Собственный рюкзак уже давил на плечи, а теперь предстояло взвалить на себя ещё и это — чужой вес, чужую волю. Облачаться в дополнительное снаряжение сложнее: нужно идеально совместить элементы двух комплектов. Если неправильно распределить вес, спина начнёт ныть, а к концу перехода будешь ползти на четвереньках. Всё должно сидеть плотно, не натирать, не болтаться, не стучать. Каждая мелочь имела значение: лишний звук может привлечь зверя, а мозоли — стоить жизни. Алера пристегнула ножны Тангама поверх своих, закрепила на поясе еще одну связку клинков, перекинула через плечо второй моток верёвки. Нагрузка ощутимо возросла. Краем глаза она заметила, как Тангам отодвинул в сторону самый тяжёлый комплект карабинов — массивных, с двойным креплением. Он поймал её взгляд и коротко кивнул: «Бери остальное — я прикрою». Закрепляя на спине его рюкзак к своему с помощью строп, она услышала, как натужно скрипнули ремни. Лямки сразу врезались в плечи.

— Смотри, чтобы не тёрло под мышками, — сказал Рувим, — в пути это может стать настоящей бедой.

Алера кивнула, понимая серьёзность этих слов. Она сняла рюкзаки, переложила несколько предметов, снова надела, затянула ремни и осталась довольна: теперь всё сидело как надо.

Рувим вдруг произнёс спокойно, почти лениво:

— Тангам.

Тот вздрогнул.

— Верни на место то, что утаил, — продолжил наставник, не повышая голоса. — Сострадание здесь — не помощь, а обман. Не тебе определять меру её испытания. Пусть несет всё, как положено.

Тангам, не поднимая глаз, поднял карабины и протянул Алере.

— Пристёгивай, — приказал Рувим, не сводя с неё взгляда. — И запомни: любая слабость будет наказана. Даже если её проявляет кто-то другой.

Алера закрепила комплект в подсумке. Лямки врезались глубже, а в пояснице поселилась тупая боль. Алера подняла голову и встретила взгляд наставника без дрожи, без тени сомнения в глазах. «Пять кругов», произнесла она мысленно. «Я пройду их, даже если придётся ползти». Но вслух сказала коротко:

— Готова.

— Приступить! — скомандовал Рувим, и Алера, обогнув Чёрный валун, от которого начинался отсчёт пути, легкой трусцой двинулась вдоль края каньона. Узкая дорога вилась перед ней, едва заметная между каменными глыбами и густыми кустами джантака, уже залитыми мраком. Тропа то поднималась, то опускалась, исчезая в густом тумане, который окутывал вершины гор. Казалось, она не ведёт никуда — просто растворяется в ночи, как след, который вот-вот исчезнет. Спину девушки обжигал взгляд наставника — суровый, испытующий, тяжёлый, как мешки за её плечами. Она не оборачивалась. Остановиться — значило сдаться. Опозориться. А она не собиралась. Не в первый день подготовки. Не на глазах у отряда. И уж точно не перед этим человеком, который проверял её на прочность.

Не сегодня. Не здесь. Не ему.

Отойдя чуть в сторону от остальных, Идрис молча наблюдала, как силуэт Алеры тает во мгле. Губы её дрогнули в странной усмешке — то ли насмешливой, то ли горестной. Лицо Идрис на секунду осветилось лунным лучом, пробившимся сквозь туман, и Рувим успел поймать её взгляд — острый, тревожный, — но она тут же отвернулась, опустив глаза, и тень снова поглотила её черты.

Наставник устало окинул взором каньон, который погружался в ночь. Тени удлинялись, сливаясь в единое тёмное полотно. Первая луна уже висела над краем обрыва, но её бледный свет бессильно терялся в густой пыльной мгле, клубившейся над дном каньона. Вторая луна ещё дремала за горизонтом, поэтому казалось, что тьма не просто наступает — она поднимается снизу, от земли, поглощая всё на своём пути.

— Она бы и так всё поняла, учитель, — тихо осмелился произнести подошедший Ксодар. — Алера ещё юна. Она импульсивна, но отнюдь не глупа. Не нужно было так нагружать её. Она больше суток проведёт в пути.

Рувим обернулся и слегка усмехнулся.

— Я сделал это для её безопасности, Ксодар, — сказал он. — Тяжёлое снаряжение охладит её пыл и привяжет к безопасной тропе. Пусть лучше устанет, но дойдёт целой, чем рискнёт срезать путь через те обрывы.

Юноша потупился, а Рувим добавил уже мягче, но с укором:

— Ты слишком опекаешь её, парень. Алера сильнее, чем кажется. Как старший звена, ты должен это видеть. И должен был воспитывать её так, чтобы сегодня ничего подобного не произошло.

Ксодар сдержанно поклонился — будто нехотя признавая решение мастера, — и, не проронив ни слова, отошёл.

Рувим продолжал смотреть вслед Алере, пока её тонкая тень целиком не растворилась в ночи. Он замер, вслушиваясь не в звуки, а в тишину между ними. Его звериное чутьё улавливало запах угрозы — далёкий, едва ощутимый, но узнаваемый. Так пахнет перед засадой. Запах, от которого холодеет внутри. Рядом был враг, невидимый, неуловимый. Рувим не мог точно определить направление — откуда идёт опасность? — и это его глубоко беспокоило.

— Малигат! — повелительно сказал он чернокожему ученику, его тёмные глаза сверкнули, не оставляя места для возражений. — Ты поведёшь группу в базовый лагерь. Весь путь - бег трусцой, без права на отдых. Каждые сто шагов — приземление в песок. Кто замешкается — бежит впереди группы в двойном темпе. Ясно? Своё снаряжение отдашь Тангаму. Он остался без груза — пусть восполнит сполна.

Тангам вздохнул, покоряясь, но в его глазах читалось: "Это несправедливо". Однако спорить было бессмысленно.

— Принято, учитель, — поклонился Малигат. — Взять амуницию! Построиться в колонну! Вперёд! - громогласно командовал он своим соратникам, и уже через несколько минут группа тронулась в путь, мерно покачиваясь в такт бегу.

Алера бежала, пытаясь стряхнуть с себя горечь наказания, не догадываясь о тенях, которые сгущались вокруг неё. Наставник и сам не подозревал, что, отправляя Алеру в суровый поход, он невольно спасал ей жизнь.

Глава 4 «Непорочная жертва»

Туманность Андромеды, звездная система Аль-Сафир, колония Великой Империи 14-Б, планета Шахри, 16 лет назад.

Прежде чем Шахри завершала свой долгий путь вокруг пылающего гиганта Нефериду, пустынная планета песков и барханов погружалась в короткий сезон зимы. Он длился недолго — от силы пару недель, но за это время успевал преобразить весь мир. Небо затягивало тяжёлыми фиолетово-черными тучами, похожими на каменные плиты. Сквозь их плотную завесу можно было разглядеть, как иногда вспыхивают яркие болиды — планета зимой проходила через плотный метеорный поток, и космические камни врывались в атмосферу, оставляя за собой светящиеся следы.

Температура воздуха стремительно падала, раскалённые пески начинали потрескивать, будто остывающее железо, и пустыня оказывалась во власти жестокого мороза. Барханы покрывались коркой льда. Растения и источники в оазисах застывали, превращаясь в ледяные скульптуры. Воздух становился колючим и острым, как осколки стекла. Ветер, который раньше приносил лишь пыль и зной, танцевал с мириадами крупных снежинок, закручивая их в спиральные вихри. Они возникали у самых ног, поднимались от земли тонкими струйками, сплетались в воронки побольше и снова рассыпались, чтобы через мгновение появиться вновь. Сначала пески лишь слегка белели от редких хлопьев, но вскоре весь ландшафт превращался в белоснежное море с пушистыми гребнями, которые неустанно наметывали порывистые ветра. Пустынные звери, привыкшие к засухе, прятались в норах в ожидании лучших времен.

Это было невероятное противостояние пустыни и зимы, в эти две недели природа словно решала, сколько холода и снега может вынести планета, прежде чем снова уступить место вечному лету. И каждый раз она старалась превзойти саму себя, проверяя на прочность всё живое.

Той ночью в деревне бедуинов у Красных скал разыгралась небывалая буря. Такого лютого мороза старожилы не помнили за всю свою жизнь. Стемнело очень рано, еще до ужина; яростный ветер пронизывал до костей и, казалось, высасывал тепло из самых глубоких клеток тела. Даже тяжелые бурнусы из козьей шерсти, подбитые мехом, не спасали от ледяного дыхания зимы. Бедуины отчаянно жгли костры в больших каменных чашах, расположенных по периметру деревни, разводили дымящиеся очаги в шатрах, топили в котлах снег и замерзшее кактусовое вино — горькое, пьянящее, но невероятно питательное. Клубы дыма кружились в воздухе, смешиваясь с метелью, окутывая лагерь терпким ароматом горящего угля. Где-то вдали, за пределами костров, скрежетал лёд - так дюны стонали от холода. Бедуины теснились вокруг огня, передавая друг другу глиняные чаши с горячим варевом, в котором плавали сморщенные шахрийские финики и пряности. В этой борьбе со стужей каждый глоток был как дар самой жизни.

Но самым важным решением стало спасение домашнего скота: всех животных бедуины загнали внутрь шатров, чтобы те не замерзли насмерть. Двугорбые гамалы, козы и склиффы — крылатые буйволы — теперь теснились рядом с людьми, согревая их своим дыханием. Они протягивали мягкие морды, прикасались бархатными губами к рукам, надеясь выпросить что-нибудь вкусненькое, и шумно втягивали ноздрями аппетитные запахи.

Когда снежный буран достиг своего пика, а с небес посыпался метеоритный дождь, к деревне бедуинов прибились неожиданные гости. У пограничных костров появились контрабандисты — измученные непогодой путники явно не из одной земли. Одеты они были кто во что горазд: тулупы поверх трофейных бурок, плащи, сшитые из ковров. Лёгкие баллистические шлемы покрывала корка льда. Дрожащими руками они стягивали затёртые балаклавы, открывая обветренные, посиневшие лица.

В свете костра стало видно, насколько они вымотаны. Трое тощих, как жерди, танаторцев тряслись так, что было слышно, как лязгают зубы. Ещё трое — явно центавриане — походили на мокрых ящеров. Они даже не пытались согреться, просто стояли столбом, обхватив себя руками, и лишь поблескивали жёлтыми змеиными глазами. Остальные выглядели по-человечески крепко, если бы не нелепые антенны-сенсоры над бровями, сейчас покрытые коркой льда вместе с лицами.

Разноголосое бормотание сливалось в кашу: кто-то сипел, кто-то хрипел, кто-то выдавливал звуки, похожие на скрежет металла. Когда перешли на общее наречие, получалась тарабарщина из коротких, оборванных слов. Наконец, доходяга-полукровка жестом приказал всем замолчать и выступил вперёд.

— Братья, примите под свою крышу! — прохрипел он, обращаясь к бедуинам у угасающих костров. — Я капитан Зорба, это моя команда. Нас восемь человек, ещё двое на подходе. Мочи нет, как замёрзли! От самого перевала идём, еле ноги переставляем.

Потрескавшиеся губы Зорбы едва шевелились от холода. Он снял шлем и вытер сосульки с испещрённого шрамами лица. Антенны на лбу дрогнули и плавно вытянулись в сторону костра, ловя сигнал тепла. Зорба жадно протянул к огню обмороженные пальцы. Кожа заколола тысячей иголок, и он тихо заскулил.

— Ещё чуть-чуть — и замёрзнем насмерть, — добавил один из танаторцев. Он неловко переступил с ноги на ногу, поскользнулся и чудом удержал налобный фонарь, который держался на честном слове и мотке ржавой проволоки. Самодельный коммуникатор в его шлеме затрещал, словно проржавевшая шарманка.

— Чёрт! — Контрабандист ударил по уху шлема, заглушая помехи. Металл глухо звякнул.

Остальные члены команды жались позади, тихо переговариваясь и настороженно наблюдая за бедуинами. На их лицах читалось нескрываемое предвкушение: тёплый кров, отдых, пища. Бедуины же не проронили ни слова. Они вернулись к своему важному делу: подбрасывали угли в костровую чашу, а один начал готовить ужин на небольшом примусе. Было ясно: контрабандисты не вызывали симпатии у местных жителей. Они видели в них только бессовестных бродяг, которые отбирают у них гамалов, занимают их колодцы и досаждают их женщинам. Напряжённое молчание затягивалось.

Мальчишка, что помогал раздувать огонь, внезапно скрылся в соседнем шатре и вскоре появился вновь, ведя за руку худого, чуть сгорбленного старца. Проницательные глаза под седыми бровями, чуть выцветшие от времени, на мгновение застыли на Зорбе, затем плавно переместились к остальным. В сердцах замерзающих путников вспыхнул огонёк надежды. Но старец не спеша выступил вперёд, закрыв лицо покрывалом — отличительным знаком его положения знатного сына пустыни, уважающего свои традиции, и остановился на полпути, между пришельцами и бедуинами, словно желая сказать без слов, что им не следует двигаться дальше, пока он не даст своего разрешения и не примет их как гостей.

— Наши космофургоны стоят на перевале в снежной западне и не могут подняться в воздух, - почти взмолился Зорба. — Эта метель — просто ад какой-то! Техника обледенела, двигатели не справляются, пришлось добираться сюда своим ходом. Груз, естественно, остался там, под завалами. Нам бы в шатёр, на ночёвку...

Разговор прервали двое запоздалых контрабандистов. Они ввалились в круг света, отбрасываемый кострами, волоча за собой человека в тёмном плаще. Лица было не разглядеть — капюшон надвинут до самых бровей, а тело безвольно повисло в их руках. Контрабандисты пошатывались: видно было, что им пришлось приложить немалые усилия, чтобы доставить этого человека сквозь буран.

Они подтащили его ближе к костру, и в тот момент, когда капюшон соскользнул, перед ними оказалась измождённая женщина. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, а движения выдавали крайнюю степень усталости. Одной рукой она инстинктивно схватилась за округлившийся живот — было ясно, что она на поздних сроках. Женщина тяжело дышала. Никто не произнёс ни слова, но все поняли: она на грани.

— Мы нашли её на перевале в ущелье, — пояснил Зорба. — Кто знает, как она там оказалась. То ли в деревню шла, то ли в лечебницу, но метель не дала ей дойти. Если мудрость ваша дозволит, помогите ей.

Зорба намеренно вывел женщину в центр разговора. Он рассчитывал на снисхождение бедуинов, сделав ставку на эту встречу. Старец уловил его расчёт. Он задумчиво склонил голову и прикрыл глаза, словно прислушиваясь к собственным мыслям. Зорба отметил про себя, что тот не так стар, как показалось ему вначале, хотя волосы его были белы и редки, а лицо, частично скрытое покрывалом, избороздили глубокие морщины. Наконец старец кивнул и объявил:

— Гостеприимство для нас священно. Пусть дочери пустыни придут на помощь нашей гостье. Уведите её в тёплый шатёр. Дайте одеяла и тёплое питьё.

Не прошло и мгновения, как из ближайшего шатра, за пологом которого уже виднелись любопытные глаза, вышли женщины, с головы до ног укутанные в многослойные тобе из грубой шерсти, украшенные подвесками. Они осторожно подхватили путницу под руки и увели с собой.

Контрабандисты переминались с ноги на ногу в ожидании, пока старец вынесет решение. Он не спешил с ответом, хотя на его седых бровях уже искрился иней. Но старец словно не замечал ни леденящего ветра, ни бьющего в глаза колючего снега. Он внимательно всматривался в лица путников.

— Нам хотя бы дождаться утра, пока не стихнет ветер, — добавил Зорба с лёгким раздражением. — Звездопад... вы и сами видите, что творится. В долгу не останемся, само собой. Мы принесли прессованные угли для костров — горят долго и жарко. А ещё у нас есть немного танаторского табака: лучшего качества, уверяю вас. Мы не станем обузой.

— Звездопад... — медленно повторил старец, поднимая взгляд к небу, где сквозь вихри снега пробивались багровые всполохи. — Никогда еще звёзды не бегали столь часто, как сумасшедшие, по небесам. Никогда. Быть может, наступает конец веков, и наутро всех нас не станет... А пока пусть огонь согреет вас, как согревает всех, кто приходит с миром. Но помните: в нашей деревне свои правила.

***

Малик прижался к боку дедушки, стараясь не отстать. Он ещё не привык к такому ветру — тот бил в лицо, как твёрдый кулак, а снег колол глаза. Старец шёл молча, и мальчик тоже молчал, только крепче сжимал его рукав.

Перед этим они вместе проводили контрабандистов. Зорбу и его людей поселили в дальних шатрах — туда, где дым костров был гуще, а ветер слабее. Мальчик видел, как они перешёптывались, как оглядывались на бедуинов, но шли без возражений. «Пусть огонь примет вас, — произнёс старец. — Но не даст вам забыться».

Они почти вернулись к пограничным кострам, когда Малик первым заметил огни.

— Дедушка! — дёрнул он за рукав и указал рукой вверх. — Там светятся!

Старец остановился. Бедуины у костровых чаш тоже замерли, вглядываясь в метель.

Сначала был звук - низкий, едва различимый сквозь метель. Потом прорвался металлический скрежет. Огни становились ярче, превращаясь в круглые одноместные гравиплаты, похожие на огромные монеты, падающие с неба. Они медленно плыли над снегом, но было видно - им тяжело. Лёд облепил их бока, свисал с краёв, а под днищами натужно гудели двигатели.

— Ещё гости? — прошептал один из костровых.

— Пустыня не спрашивает, кого пускать, — ответил другой. Затем прищурился, вглядываясь в приближающийся караван и уверенно добавил:

— Торговцы пряностями пожаловали.

Мальчик притих. Машины торговцев казались живыми, измученными существами, которые пробираются сквозь буран, чтобы найти приют. Он представил, что это огромные светящиеся черепахи, уставшие от долгого пути.

— Они замёрзли? — спросил он тихо.

Старец не ответил. Он смотрел, как караван медленно движется к поселению, и лицо его было таким же непроницаемым, как скала за спиной.

Оставив на краю деревни свои гравиплаты, торговцы пряностями чинно проследовали к шатрам. Бедуины на входе в лагерь не смели их останавливать. Лишь склоняли головы, признавая древний договор между кочевниками и караванщиками. Малик разглядывал гостей с любопытством. Не потому, что никогда не видел караванов: пряности, ткани и иноземные диковинки приходили сюда каждый сезон. Но каждый раз это было по-новому: иные лица, иные запахи, иные истории. Сегодня морозный воздух наполнился терпким ароматом сушёных ягод шахрийского перца и прохладным запахом звёздного аниса.

Золотистые халаты торговцев с широкими рукавами и глубокими капюшонами струились тяжёлыми складками, словно жидкий свет, переливаясь в огне костров: то золотистым, то медным, то почти алым. Раньше мальчику казалось, что это просто пышная одежда, но теперь, вблизи, он разглядел: складки не мнутся, не промокают, а при движении вспыхивают мимолётными бликами. В швах поблёскивали тонкие линии термоэлементов. «Настоящий скафандр», — вспомнил он слова деда. Такие халаты могли согреть в лютый мороз и остудить в пекло. А куполообразные забрала в капюшонах прятали лица от ветра во время полёта, а может, и от тех, кто слишком пристально смотрит.

Завидев старца с мальчиком, процессия изменила маршрут и направилась прямо к ним. Один из торговцев выступил вперёд и с достоинством поклонился, сложив руки у груди. Мальчик заметил, как мужчина коснулся механизма на воротнике — с тихим щелчком забрало поднялось, скрывшись в жёстких краях капюшона. Перед ними оказалось усталое лицо с резкими чертами, покрытое тонкими ссадинами, будто оставленными песчаной бурей.

— Не окажете ли нам честь принять под свою крышу? — учтиво спросил торговец. — Наши караваны не могут двигаться дальше и нуждаются в передышке. Гравиплаты хороши для перелётов между оазисами, но не для такой бури. Если двинемся — потеряем и товар, и людей.