Белая лошадь

Эмма Шадыева

Белая лошадь

"Белая лошадь"

Глава 1. Будни художника. Просто нам надо встретиться

Над городом было светло.

Не шумели машины, скользя по мокрому асфальту, не кричали и не смеялись дети, гуляя под старыми согнутыми липами, которые всех прохожих осыпали сладко пахнущими серёжками, не ворковали голуби, потому что было ещё слишком рано.

Павел посмотрел время на своих старых часах с металлическим ремешком, потемневших от времени и с треснувшим циферблатом.

Плохая подделка даже не марки часов, а часов вообще.

Не прошло и пяти лет, - а часы, проданные ему на парижской барахолке с лотка, где рядом с часами лежали детские миниатюрные часики, вместо времени показывающие только мультяшных персонажей, а также фенечки, фальшивые даже для просто детского украшения, и прочая ерунда.

Просить чек и гарантию вот на такую покупку, да и к тому же в таком месте - это примерно как пойти в МакДоналдс и ждать, что там в меню окажется мраморная говядина и вино столетней выдержки из какого-нибудь королевского погреба, принадлежащего ранее Карлу Пятому.

Просто в тот момент путешественнику отнюдь не во времени нужны были часы, чтобы показывать время, точное и без премудростей - и он согласился из любопытства попробовать эту фальшивку.

"Потратить пять евро на такую хрень. - мужчина небрежно оттолкнул ни в чём не повинные часы, виноватые разве что в том, что их сделали не те люди и не в то время, а потому им просто не повезло в жизни ещё с момента сборки - Ненавижу."

Сам себя Павел считал успешным мужчиной, - и не только потому, что ему посчастливилось родиться в богатой семье, которая в своё время тоже была из очень богатых семей, - но и потому, что он умел если не работать, то хотя бы экономить то, что заработали и сделали для него другие. Это давало ему так же полное право гордиться его родителями - и своими предками. В таких случаях можно быть уважительным и почтительным сыном и внуком... хотя бы на словах, - и самому поверить в это.

К тому же, часть детства и юности он провёл во Франции, и после пребывания в этой весёлой и тёплой, не знающей ни зимы, ни холодов стране, он усвоил то, что он на полном серьёзе счёл менталитетом страны. А именно - вежливую лживость, душевную чёрствость, прижимистость и рассчётливость, приправленную приветливостью и улыбками.

Собственно, никто и не говорил Павлу, что это был тот образ, к которому ему следовало бы стремиться, - и что Франция лучше, или хуже, или вообще сравнивается хоть как-нибудь. А особенно в таком вот ключе.

Взрослым людям в идеале вообще редко когда что подсказывают, потому что предполагается, что взрослый или знает всё - или никак не соприкасается с тем, чего он не знает.

Взрослые люди, - они вообще-то тоже не боги и не неуязвимы.

И в том числе и мужчины.

Только дети, играющие на парижских улочках и радующиеся Солнцу, свету, далёкой Сене, с которой иногда прилетают чайки, и летним каникулам, этого знать не надо. Да и рано ещё.

Но так оно было на самом деле или не так, и такими ли были французы на самом деле - Павлу было, в принципе, всё равно. Ему хотелось найти что-то, какую-то идею, оправдание, ссылку на менталитет, привычки или обычаи, чтобы потом могла быть возможность одеться в это, как в наряд. И ничего, если наряд совершенно не местный, и ни русские, ни туристы, ни русские туристы такое не носят и не надевают: наряжаться Павел любил и умел.

Сейчас мужчина сидел, запершись в маленькой студии в Париже восемнадцатого округа, где он снял себе жильё, как-то раз восхитившись видами на Сакре-Кёр и его тихими улочками.

Воркующими на карнизах голубями, сороками, гнездящимися в здании автовокзала в Порт де Клиньянкур, вездесущими и вечноцветущими липами, которые цвели круглый год - в Париже никогда не бывает ни осени, ни зимы.

А рядом с домом, в котором Павел, художник-путешественник, богач и просто живой человек, любимец жизни и любящий её в ответ, нашёл себе временный приют, находится маленький оазис, служащий прямой противоположностью тому, какими обычно представляют себе оазисы. По крайней мере в пустыне.

Но пустыня - это не город.

Пустыня - это не Париж, не город любви, пустыня - не город и не любовь.

Там, рядом с домом, если пересечь маленький перекрёсток, то солнечный и раскалённый, то прохладный и тенистый, с двумя бесконечными дорогами, убегающими вверх, как залихватски закрученные усы, или как улыбка, разбегающаяся лучиками по приветливому старческому лицу, находится маленький пятачок в вечной тени.

А Париж-то - город очень старый, только он нарядный, весёлый и он вечно юн душой, потому у него никто даже возраст не спрашивает.

Солнечно там, на пятачке, бывает только около полудня, - и то совсем не долго. Пятачок не является улицей или даже улочкой, не кажется ей и даже не претендует на это звание, а потому носит название Прохода.

Около четырёх часов утра, - это слишком поздно или слишком рано?

Для немолодого человека в грязной робе художника, то склоняющегося над мольбертом, как мать над колыбелью, то выпрямляющегося, как дирижёр перед оркестром, и увлечённо машущего кисточкой с краской, словно доказывающего чего-то миру, самому себе, вечности или мирозданию, это ни рано и ни поздно.

Сейчас - время творить.

Время создавать миры, потому что прежний уже познан и исхожен вдоль и поперёк.

Время созидать и творить, время выполнять обещания и давать новые клятвы, выпускать своих демонов и ангелов на волю, в ночное парижское небо, которое никогда не бывает тёмным. Потому что большой город никогда не спит, и от Медона до Эйфелевой башни небо освещено белым светом, который накладывается мазками на ночные облака, словно нарисованные никогда не устающим художником.

Рисование - это ночь.

Рисование и ночь - это время одиночества, но оно не в тягость, потому что Павел никогда не хотел создавать семью, считая, в его жизни самое главное - не это. Но от поиска своей истинной оно его не оттолкнуло всё равно, даже спустя время.

Даже спустя годы.

Он рано понял, что единственных нет, причём ни у кого, - а Жизнь, улыбаясь из сочувствия или из вежливости, подтвердила его догадку.

Тогда он был вместе со студенткой по обмену, и всё шло к... да просто шло, - и они были вместе. А потом время её учёбы в России закончилось, и Жанна вернулась к себе, на родину. Предполагалось, что потом они снова встретятся, - и первое время они действительно переписывались и даже иногда звонили друг другу.

А потом Жанна умерла.

Сильно простудилась в горной деревне - и умерла, как птичка.

Никто не нашёл родителей и семью Жанны, - она просто не оставила никаких координат людей, которые будут её искать, потому что не думала, что её придётся искать. Она думала провести недельку в горах, а потом вернуться домой. Но она не вернулась, - и её тело навсегда осталось в горах, где её имя было написано на каменном надгробии - и почему-то как "Ксана". Супружеская пара, кажется, вьетнамцев, называла Жанну именно так, - и она не была против, ни при жизни, ни после смерти.

Павел не искал Жанну и не пытался выяснить, что с ней.

В это время он вяло занимался сбором документов для визы и чувствовал себя героем уже из-за того, что вообще взялся за такое дело, - административную работу он не любил.

Но зато он любил Жанну.

И это если и не подслащивало необходимость собирать досье, то хотя бы давало стимул сначала находить ложку мёда в бочке дёгтя, а потом долго и нудно эту самую ложку оттуда выковыривать. Говорят, что мужчины любят то, что тяжело даётся? Трудности не любит никто, а мужчины такие же люди, как и женщины.

Чудо, которое ждали, как нечто само собой разумеющееся, не случилось.

Жанна для всех пропала без вести, - а на самом деле она умерла.

Павел получил отказ и сам для себя объяснил его тем, что у Жанны был или любовник в посольстве, или ухажёр, или бывший, который как-то смог помешать им встретиться. А раз не получилось...

Мужчина вернулся к себе домой - и первым делом смыл со стены все их с Жанной совместные картины и рисунки.

А в тех местах, где краска слишком сильно въелась и держалась так, словно хотела остаться там на века, ему пришлось поработать отбойным молотком, простым молотком и топором, выковыривая их с Жанной совместные картины, фрагменты, цвета и крошки охры вместе с кусками белой краски и белого керамического кирпича.

... И прошло время.

Закончилась светлая ночь, началось светлое парижское утро, по-парижски приветливое, тёплое и душевное.

С улицы слышался детский смех и голоса, а на лестничной площадке пахло круассанами и свежесваренным кофе.

И - да, в Париже и правда по утрам пьют свежий кофе, пусть даже и иногда растворимый, - а на завтрак помимо всего прочего бывают и круассаны, правда, для того, чтобы ими так восхитительно пахло, их предварительно покупают в ближайшем магазине ввиде замороженного полуфабриката.

И неизвестно, почему, но запах круассанов и кофе напомнили Павлу, что на дворе - лето, и что хоть он и приехал в Париж на каникулы, он этих каникул как-то не ощущает.

Заскучал, прогулялся по магазинам, посидел в кафе, посмотрел на девушек и женщин, всегда проходящих мимо и никогда не останавливающихся около столика, за которым сидел странный русский мсье, одетый на французский манер даже больше, чем сами французы.. И только один-единственный раз мимо него проходила какая-то демуазель, одетая, как в начале двадцатого века, и робко, с надеждой уточнила у него, где она сейчас, - и какой уже век, месяц и год.

И посмотрела с надеждой, как на своего.

А Павел посмотрел так, будто хотел дать понять, что всегда будет рад увидеть её в своей постели.

Сумасшедших мужчина видел не так часто, - но они ему нравились. Потому что ничего такого уж страшного они не делали. Иногда по сравнению с ними, сумасшедшими казались многие другие из числа нормальных.

Так что сумасшедшая в постели русского фотографа и художника, гения-самоучки, а так же самоучки и гения - это ещё не так уж и плохо и не совсем уж сложно.

Главное, чтобы не очень долго, - уже на следующий день оприходованную сумасшедшую, предположительно пережившую втихарца около сотни оргазмов и наконец-то помывшуюся, один раз вечером и один раз утром, можно вытащить из постели, спросив, на что она вообще надеялась - уж не остаться ли с ним навсегда?

"Многие женщины хотели того же самого до тебя, дорогая, не ты первая и не ты последняя!"

А потом - вывести из своей студии и проводить до лифта.

Или сводить сумасшедшую дурочку в кафе, после чего попрощаться с ней и пойти к себе домой. Или на поиск кого-нибудь более нормального.

Конечно, и у сумасшедших, и у нормальных женщин между ног всё одинаково и никаких загадок нет... вот только нормальной такого не скажешь. А высказаться так перед сумасшедшей - самое то. Авось из этой цинично-колкой реплики она поймёт хоть что-то... Но уж точно не то, что ей хотели сказать, а гораздо меньше.

Пусть допивает свой кофе, поблагодарит за приятную ночь.

"Какая ты горячая, как жарко и горячо было! Фу-фу-фу! А ты хитрая! А теперь ты что будешь делать? Куда теперь пойдёшь? Ты искала свой год и свой век, вот и иди, куда шла. А мне сейчас нужно побыть одному. Я отдохну, а потом нарисую тебя на одной из своих картин."

"Сумасшедшая" ушла, и даже отказалась от кофе на террассе, - а Павел сдержал своё слово. И его случайная любовница ещё не раз появлялась на разных рисунках и картинах, напоминая о своей загадке, которая заключалась только в количестве испытанных ею в ту ночь оргазмов, и которая то ли была на самом деле, то ли нет.

Но сумасшедшие или нет, но Павлу хотелось развеяться.

А проводить время, тем более, то, которое было предназначено для каникул, здесь, в Париже, одному и за работой, - это всё равно, что сосать прозрачную пуговицу от рубашки, воображая, что это леденец, или утоляя жажду в пустыне мыслью, что в человеческом организме столько воды, что на самом деле ему пить и не хочется.

Телефон нашёлся быстро, нужный контакт в списке - тоже.

- Алло! Карина, это ты? - начал он - Привет. Чего нового?

Лишь бы всё получилось... И Павел только сейчас понял, что он вообще-то волнуется - и насколько сильно.

- Карина, а твоя мать... - он на мгновение запнулся, словно не желая давать мирозданию подсказку, как оно может разрушить его планы и мечты - В общем, ты согласна поехать со мной на каникулы? Нормально, если мы с тобой поедем послезавтра?

То ли у Карины реально не было никаких дел и она уже давно потеряла работу, или просто не нашла новую, но она не удивилась, а только обрадовалась. Или её вдобавок сильно допекла мать, что, собственно, для их семьи было и неудивительно.

- Тогда я приду к тебе сейчас, хорошо? - спросила молодая женщина и, чтобы любовник не отказался, тут же предложила что-то вроде компенсации за свой немедленный приход:

- Я приглашаю нас в ресторан, на Монмартре. Как тебе какая идея? А завтра поедем готовиться к каникулам.

Павел был согласен. Со всем и с каждым пунктом. Только из принципа выбрал другой ресторан, поближе к дому, - просто так.

Чтобы Карина не забывала, что в их паре, если таковая вообще есть, главный всё-таки он.

Глава 2. Каникулы: список покупок и список условий

Как это ни странно, - но и у Павла, и у Карины всё получилось.

Нет, не в плане того, что у них сложилась жизнь или что они стали парой. В том числе и супружеской, - наплевав на свои жизненные установки и убеждения, а так же особенности характера и того, о чём стало модно рассказывать в кабинете психолога, сидя в глубоком кресле с приятно пахнущей и скрипящей, как седло, кожей, и гипнотизируя вьющееся растение на стене. И попутно гадая, настоящее оно или искусственное, - и каково оно наощупь.

Павел решил вырваться наконец на каникулы, потому что понял, что отдых в Париже - это как-то совсем не то, чего ему хотелось бы, потому что....

Потому что чего-то не хватает, - того, что кажется очень важным, но что при этом никак не поймаешь и не ухватишь, и без чего свободная и спокойная жизнь убеждённого холостяка кажется какой-то не такой.

Да и потом, - работа. Отправляясь из своей московской квартиры в Париж, мужчина предполагал, что здесь он точно окажется на каникулах и будет отдыхать, а оказалось - он работает.

Именно здесь, или только здесь - неважно. Важно то, что отдыхающим он себя не чувствует, да и одиночество, хоть и привычное и прозрачное, как вода, и необходимое, как воздух, внезапно ощутило себя живым - и тоже чего-то захотело.

А одиночество захотело быть разбавленным, словно в какой-то момент оно устало от самого себя.

Конечно, провести с кем-то приятный момент - почему бы и нет? Но для этого лучше всего выбирать тех, кто самодостаточен, как сам Павел, и кто ни в чём не нуждается. Так не придётся отрываться от насущного, чтобы решать вместо этого ставшие насущными проблемы.

Павел был честен.

Он не хотел решать ничьи проблемы, - ни чужие, ни свои, причём появление образование своих он старательно и тщательно избегал, как опытный танцор всегда избегает наступать на ноги своему партнёру.

И выбор пал на Карину: красивая, молодая, высокая и с тонким телом, похожим на молодой побег, не заикающаяся о семье и семейной жизни, да и вообще о серьёзных отношениях, состоятельная, потому что не отказывающаяся себе ни в чем, - по крайней мере, в присутствии Павла, - и, что немаловажно, хорошая любовница.

Ну, так почему бы и нет? А ещё - у девушки есть властная мать-тиран, которая не даст дочери жить спокойно и которую в случае чего любовник сможет использовать, как отмазку. Или как щит. Типа, вот видишь, дорогая? Из-за твоей мамы мы не можем... вставить на место многоточия желаемое, - и плевать, что оно, вроде бы как, так и не делается.

Павел был достаточно умён и мудр, чтобы понимать,что в жизни возможно всё, в том числе и самое что ни на есть невозможное. Карина, даже если и уйдёт, семейных сцен устраивать не будет: они ведь и не семья, в конце-то концов! И если что-то невозможное и есть, так это склонность Карины к сумасбродству. Она всегда более чем сдержанной, - или, по крайней мере, она учила себя быть такой.

Безмерно - тоже хорошо, но только время от времени - и в постели. Но потом постель освобождается от гостьи, и всё снова входит в норму и приходит в порядок.

Тем же вечером, парой часов раньше...

- Я никуда тебя не отпущу! - патетично восклицала мать Карины, изящная черноволосая, но уже начавшая седеть женщина. - Ты давно его знаешь, этого Павла, чтобы теперь поехать с ним на каникулы? Интересно, что ты вообще в нём нашла и... - на мгновение мать запнулась - и что он нашёл в тебе?

Карина устало выдохнула, будто пытаясь вместе с дыханием освободиться и от накопившегося негатива. Негатив, похоже, витал здесь в воздухе, как клубы табачного дыма с пряной цветочной отдушкой: и мать, и дочь курили тонкие дамские сигареты, считая весь остальной табак годным только для мужчин.

Павел курил тоже, только его ни в клуб курильщиков, ни в семью не принимали.

Наверное, из-за того, что он курил трубку с ароматическим табаком, - крупнолистовым, тёмным и крепким - и был русским. Иногда для того, чтобы нас приняли или не приняли, достаточно простой мелочи.

- А что, по-твоему, меня и полюбить уже нельзя? - спросила Карина, поворачиваясь к матери.

Почему-то сейчас ей резко захотелось курить.

И скандалить.

А то и просто бросать керамические тяжёлые горшки с цветами - не такие уж и тяжёлые, на самом деле, Кара узнала об этом, когда поливала цветы и переставляла их на солнечную сторону или в тень. Но достаточно впечатляющие для того, чтобы поставить знак препинания в скандале с матерью. Словно выросшая маленькая девочка требует, чтобы её услышали - и научились уважать, как бы это ни было трудно для окружающих.

Вернее, для одной-единственной окружающей, с остальными у Карины отношения складывались нормально, хотя зачастую и по принципу "ни ты мне - ни я тебе". И там не уважение было, - там просто не было отношений как таковых.

Хотелось действовать, защищая свою оскорблённую честь и поставленную под вопрос женскую сущность, - и раздумывать уже потом, на трезвую голову.

Нет, Карина давно уже девственицей не была, - но обесчещенной она себя отнюдь не считала. Хоть и произошло сие действо не в браке - и даже не в постоянных отношениях, не говоря уж о серьёзных.

Это случилось на вечеринке, организованной подругой подруги одной её хорошей знакомой, и она сначала сидела в кресле и потягивала мартини, потом к ней подошёл знакомый друга или приятель брата её лучшего друга, с которым она когда-то училась изобразительному искусству в Сорбонне... Теперь это уже не вспомнишь и не узнаешь, да и не за чем это.

Она сидела и смотрела, и слушала музыку, и пила.

И курила.

И улыбалась.

И постепенно все вокруг становились всё более и более красивыми, шутки становились всё смешнее, а спиртное - всё игристее, вкуснее и забористее, а маленькие канапе и тарталетки, подаваемые официантом, были верхом совершенства французской кухни.

Карине казалось, что она впервые за долгое время докопалась до истины, будто твёрдую скорлупу кокосового ореха разбила своими острыми накрашенными коготками, и теперь ей открывется белое молоко, сладкое и прохладное, и восхитительная, нежная, девственная мякоть. Теперь оставалось только осмотреться - и начать пробовать, сравнивая и поглощая подаваемые официантом, хозяевами застолья и самой жизнью наслаждения до тех пор, пока не перестанешь различать вкусы и не отвалишься от пресыщенности.

Потом к ней подошёл... то ли знакомый друга, то ли приятель, и они разговорились, и выпили ещё - за знакомство, за встречу, за синего кита, ради которого надо разве что не ходить пешком из Америки в Австралию. Потом договорились побывать вместе и в Австралии, и в Америке, только не пешком, а на каком-то экологичном транспорте, а потом решили перед путешествием познакомиться получше.

И - познакомились, и знакомились всю ночь, к превеликому наслаждению обоих.

Ни в какую Америку они не поехали, в Австралию - тоже, по крайней мере, вместе. Но зато в маленькой студенческой мансарде Карины появился частый гость, который стал также и её лучшей обнажённой мужской моделью для множества картин, которые она в то время с упоением писала. Для себя, чтобы быть честной, потому что и эти картины, которые хоть и были едва ли на самыми лучшими во всём её творчестве, принадлежали её пусть и невечной, и недолгой, - но любви.

А потом...

А потом жизнь напомнила, что она вообще-то есть... И она продолжается.

И для начала, у каждого из любовников, уютно устроившихся под крышей со старой черепицей у подножья огромного вечно юного города и в объятиях друг друга под воркование голубей на карнизах, есть свои дела.

Они просто не могут оставаться вечно в одной постели, пьяными и обнажёнными и с бокалом игристого в руках.

Они уходили на лекции в Сорбонну, читали научные статьи и лекции к кафедре изобразительных искусств, рисовали фрески и делали чертежи соборов, новых нарядов и непроложенных путей сообщения, а потом мало-помалу стали следовать тому, о чём говорили другим. Другие верили им - и они сами верили себе.

И путь обратно каждый раз занимал всё больше и больше времени. А когда обратная дорога становится с каждым днём всё длиннее, можно и не возврааться назад, пока не откроешь всё новое, что теперь стало гораздо ближе, чем старое. И ведь чем дольше расставание, тем жарче встреча и слаще поцелуи, не так ли?

А однажды, прогуливаясь в парке после трудного рабочего дня, Карина застала своего любовника на террассе кафе под парасолью, сидящего в обнимку с какой-то растрёпанной кудрявой девицей. Солнце играло в её рыжих волосах, как дельфины в бассейне, и мужчина запускал поочерёдно то одну, то другую руку в её волосы, чтобы убедиться, что его сокровище на месте и что оно никуда не делось.

А рыжая смеялась, весело и воркующе, и нежно смотрела, причём даже тогда, когда она опускала глаза. Кто бы мог подумать, что просто в опущенных веках может быть столько выражения, выразительности, красоты, смысла и нежности! Казалось, в тот момент все Каринины нарисованные полотна ехидно усмехнулись ей, оскаливаясь и показывая клыки, которых она не рисовала своим творениям никогда.

Но если и не рисовала - то это не значит, что их никогда и не было.

"Ну, и каково оно тебе теперь, художник? - спрашивали модели, пришпиленные к полотнам кисточкой и отдалённо пахнущие краской, как кровью - Понравилось быть самой моделью, не так ли? Он не сделал ничего такого... он просто отомстил тебе. Отомстил за нас всех."

- А, Карина! - окликнул её бывший любовник - Привет! Как поживаешь? Не ожидал увидеть тебя в этом районе.

Про себя девушка отметила, что раньше её неверный возлюбленный, которого почему-то звали Герри, - и непонятно, что это было: имя, прозвище или фамилия? - раньше не был таким спокойным, невозмутимым, непрошибаемым и уверенным. Наверное, это близость той рыжей лахудры сделала его таким, а если любовь и даёт крылья, то доброты ко всему миру она уж точно не даёт.

Наоборот, любимый и любящий должен полностью отдавать себя своим избранникам - и при этом герметично закрываться от окружающего мира. Иначе - никакого таинства, никакого продолжения рода, а просто перевод добра, бессмысленный и бездарный.

Кара вспомнила, как раньше, пока они с Герри были вместе, он стремился помогать всем вокруг, - от соседей, которым нужно одолжить десятку без отдачи, до форумчан, которые не могут найти мелодию для мобильного телефона, - и от пожарных, ищущих кота, до пьяной девицы, которая решила докопаться до первого встречного. И ей почему-то стало неприятно.

Сейчас молодой человек был уже не с ней, это ясно, как божий день, и даже ещё яснее; но своим воспоминанием, нахлынувшим так некстати, она словно вернулась на мгновение в прошлое, - и исправила там тот факт, что она хотя бы некоторое время любила, была любима и была счастлива со своим парнем.