33 несчастья бабушки Агафьи, или Дневник бабушки Агафьи

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату зашла вторая соседка — сухонькая, сгорбленная старушка с удивительно ясными глазами.

— Здравствуйте, — тихо сказала она, присаживаясь на стул. — Я — Марфа.

— Агафья, — представилась Агафья Львовна.

— А я здесь, потому что сын мой — Марфа начала свой рассказ, как молитву, — в автокатастрофу попал. Насмерть. Одна я теперь. Вот и здесь. Больше некому... Нет никого.

Агафья почувствовала, как к горлу подкатил ком сочувствия. Но в этот момент Татьяна, придвинувшись ближе, прошептала ей на самое ухо:

— Ты чего уши-то развесила? Жив её сынок. Жив-здоров. В городе живет, бизнес свой, семья. А эту историю она выдумала, чтобы объяснять, почему к ней не заглядывает никто. Непонятно, кого она так обманывает — нас или себя.

Агафья сначала не поверила. Но, посидев с ними ещё немного, послушав, как Марфа с пугающей детализацией рассказывает о несуществующей могиле, она поняла: Танька не шутит.

— Обострение у неё сейчас, — пояснила Татьяна, когда Марфа вышла в коридор. — Оно тут у многих. У некоторых — круглый год. Здесь время течёт иначе, оно здесь разъедает разум.

Агафья не выдержала и вышла в коридор, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха. Навстречу ей, почти сбивая с ног, пронеслась санитарка с какой-то системой в руке — злая, взъерошенная, с глазами, полными усталой ненависти.

— Чего встала! — рявкнула она, даже не обернувшись.

Агафья нахмурила брови, готовая обрушить на неё весь свой богатый педагогический лексикон, но осеклась. Из дверного проёма комнаты напротив на неё смотрел старик. Толстенные линзы его очков делали глаза огромными, будто рыбьими.

— Чего они тут у вас такие неприветливые? — спросила Агафья, указывая на удаляющуюся спину санитарки.

— А ты у нас, наверное, новенькая? — дед криво ухмыльнулся, оголив гнилые десны.

— Ну, допустим, — ответила Агафья, поправляя кофту.

— Ничего, привыкнешь, — философски заметил он и, шаркая тапочками, скрылся в темноте своей комнаты.

Краем глаза Агафья заглянула в ту самую комнату. Там, в полумраке, мужики резались в карты. Один, без ноги, азартно хлопал по столу рукой, другой улыбался ему беззубым ртом.

Агафья Львовна стояла посреди этого коридора и понимала: это не отдых. Это — чистилище, где у людей забирают имена, истории и саму надежду, оставляя взамен лишь расписание приёма таблеток и бесконечное ожидание конца.

Агафья вернулась в комнату, набросила на плечи старый шерстяной платок — вечерело, и через щели в рассохшихся рамах начало тянуть неприятной сыростью — и решительно направилась к выходу. Свежий воздух, пусть даже пропитанный запахом гниющих листьев, был единственным, что могло притупить нарастающую панику.

Но едва она толкнула тяжелую, обитую дерматином дверь, как путь ей преградила массивная фигура. Медсестра, которую местные с почтением называли Петровной, стояла, уперев руки в бока. Её белый халат, туго натянутый на груди, казался стерильной бронёй, а лицо, одутловатое и красное, выражало крайнюю степень недовольства.

— Ты куда навострила лыжи? — гаркнула она, даже не пытаясь скрыть грубость.

Агафья выпрямилась, стараясь выглядеть как можно более внушительно, несмотря на свою миниатюрность.

— Простите, как вы со мной разговариваете? — возмутилась она, чувствуя, как внутри закипает привычная учительская ярость.

Петровна хмыкнула и сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь она буквально нависала над Агафьей, от неё разило дешевым табаком и больничной хлоркой.

— Слушай, бабуля, я не поняла, — медсестра прищурилась, глядя на неё сверху вниз. — Ты с чего решила, что здесь можно себя вести так борзо?

— Послушайте, по-моему, это вы сейчас борзеете, — отрезала Агафья, не опуская взгляда. — Я гражданка, человек, и я имею право на прогулку.

Петровна вдруг хищно оскалилась, в её глазах мелькнуло что-то по-настоящему пугающее.

— Слушай сюда, старуха! — прошипела она, наклонившись к самому лицу Агафьи. — Это ты к нам пришла. Сама. Мы тебя не звали. Поэтому, будь добра, веди себя прилично. Если не хочешь раньше времени ну, ты поняла.

Агафья замерла. В этот момент она ясно поняла: это не угроза, это констатация факта. Здесь действуют совсем иные правила.

— Я просто хотела выйти подышать — голос Агафьи дрогнул.

— Карантин у нас, — отрезала медсестра, отступая на шаг. — Никого не выпускаем. И не надейся.

— А если приедет кто? — с надеждой спросила Агафья.

— Никто к тебе не приедет, бабусь. Успокойся и иди в палату.

Обессиленная, Агафья вернулась в комнату. Татьяна, которая всё это время наблюдала за сценой из дверного проёма, встретила её понимающей ухмылкой.

— Что, сбежать хотела? — прокомментировала она, перебирая свои старые стеклянные бусы. — Через Петровну — идея так себе. Она тут местный цербер, ей за послушание доплачивают.

«Точно! — в голове Агафьи как будто зажглась ослепительная лампочка. — Сбежать!»

Мысль о побеге ударила по нервам, как разряд тока. Она посмотрела на безразличные серые стены вокруг. Здесь она точно не останется! Хоть режьте, хоть запирайте.

В ту же секунду в голове начал складываться план. Дерзкий, безумный план побега из этого мерзкого местечка.

Избавилась от матери, как от старой мебели

— Чего ты дёргаешься? Чего тебе не живётся спокойно?

Татьяна сверлила взглядом Агафью, которая никак не могла смириться с тем, что она теперь постоялица дома престарелых.

— Понимаешь, Татьяна, я здесь как будто в тюрьме. Здесь всё неправильное, всё чужое, — вздохнула Агафья, обводя взглядом их скромную обитель. — Каждая вещь, этот запах хлорки и казённые простыни всё кажется мне таким далёким от моей настоящей жизни.

— Ой, Львовна, не заводи шарманку про свою исключительность, — усмехнулась Татьяна, поправляя косынку. — Тут через одну такие заезжают, в шляпках да с томиком стихов под мышкой. Потом привыкают. Спускаются на землю. И ты привыкнешь.

— Но я не могу просто взять и привыкнуть к тому, что у меня отняли имя и превратили в «эй ты».

— Все сначала выпендриваются, зубы скалят, — отрезала соседка. — А потом — глядь, и уже в очереди за манной кашей первые стоят и с санитаркой Люсей последние сплетни перетирают.

— Неужели ты думаешь, что я тоже превращусь в одного из тех, кто без цели бродят по коридорам? — с ужасом спросила Агафья.

— А куда ты денешься, милая? Жизнь тебя заставит. Вот, посмотри вокруг, — Татьяна кивнула в сторону стены, за которой находились другие палаты. — Пётр Семёнович наш — бывший алкоголик, у него жизнь в бутылке захлебнулась, так он теперь только на санитарок и лает. Давид Анзорович того жена молодая вокруг пальца обвела, выставила на улицу, вот старик и сидит, голубей из бумаги режет, всё письма ей пишет. У Иринки Зотовой дом сгорел, вместе с документами и памятью. Каждый тут с приветом. А ты? Вся такая интеллигентная. Что ты здесь делаешь, Агафья?

— Я сама до конца не понимаю, — вздохнула Агафья.

Она прикрыла глаза, и в голове всплыли воспоминания того самого дня. Утро. Кофе. А потом появилась Маша.

— Маш, ты что творишь? — Агафья с порога встретила дочь нападками. В руках она сжимала листок, который ей всунула вчера та самая девица, Снежана. — Кто это был? Какая-то Снежана?

Мария казалась оазисом спокойствия. Она мягко забрала у матери листок и положила его на стол.

— Мам, ну что ты, господи, — она улыбнулась той самой улыбкой, из детства, от которой у Агафьи всегда замирало сердце. — Ты всё не так поняла. Никто тебя никуда силой не отправит. Ты, видимо, переволновалась. Давай лучше чаю выпьем, успокоимся.

Агафья хотела было встать, но дочь мягко усадила её обратно в кресло.

— Не надо, мама. Я сама. Отдохни, я за тобой поухаживаю.

Пока Маша гремела чашками на кухне, Агафья продолжала причитать:

— Снежана эта она же у меня в школе училась! Представляешь, Маша? Она, оказывается, обиду через годы пронесла! Наверное, решила отомстить

Мария вернулась с подносом, поставила перед матерью чашку.

— Всё пройдёт, мам. Пей, это полезно.

Агафья сделала глоток и нахмурилась. Вкус был странный — приторный, с травянистым осадком.

— Это мелисса, — улыбнулась Маша, заметив реакцию матери.

— Странная у тебя какая-то мелисса, — нахмурилась Агафья, глядя в чашку.

— Не знаю, на рынке взяла. Сказали, лечебная, для нервов — самое то.

— На рынке тебе ещё не такое наплетут, — проворчала Агафья, но пить не перестала — усталость наваливалась тяжёлым одеялом. — Маш, я хотела уточнить что там с квартирой? Ты ведь не собираешься её продавать?

Мария ехидно, почти незаметно улыбнулась, глядя в окно.

— Да всё нормально с твоей квартирой, мамуль. Как жила, так и будешь жить. Как раньше.

— Ну, слава богу, как раньше, — выдохнула Агафья.

А потом её веки налились свинцом. Она почти не чувствовала, как голова клонится к плечу.

— Мам, ты чего? Сейчас упадёшь, не дай бог, — голос Маши звучал откуда-то издалека.

Последнее, что запомнила Агафья, — как дочь заботливо укладывает её на диван и поправляет плед. А потом — тишина. Маша ходила по квартире, уверенными движениями нашла папку с документами, подмигнула отражению в зеркале и набрала номер:

— Всё в порядке. Можете приезжать. Она спит. Крепко так, хорошо Вы её, пожалуйста, не будите. Ну как договаривались. Всё, что обещала, завезу вам позже. Спасибо вам большое! Вы молодцы, помогаете людям!

Она положила трубку, подошла к спящей матери, поцеловала её в лоб и, накинув кофту, вышла в подъезд, курить и ждать «гостей».

***

Когда Агафья закончила, Татьяна сидела, раскрыв рот.

— Да брешешь! — наконец выдохнула она.

— Вот те крест, всё так и было! — горько усмехнулась Агафья.

— У тебя же семья интеллигентная, — прошептала Татьяна. — Я думала, это только у нас, простолюдинов, такое бывает: дети продают ради жилья.

— Нет, Татьяна. В каждом обществе есть свои причуды. Только кто-то их прячет за хорошими манерами.

— И что теперь делать будешь? — спросила соседка, глядя на неё с искренним сочувствием.

Агафья пожала плечами.

— А что я могу? Меня здесь даже не слушают. Дают только какие-то таблетки

— А вот с таблетками поосторожнее, — прошептала Татьяна и огляделась по сторонам, словно боялась, что кто-то может подслушать их разговор.

В палате воцарилась тишина. Татьяна вздохнула, поправила подушку.

— И вправду. Чего я до тебя докопалась? Всё не так уж плохо. Давай спать уже. Глаза закрываются.

«Да, — подумала Агафья, глядя на тусклую лампочку. — Всё не так уж плохо. Не всё ещё потеряно. Не всё».

***

Агафья лежала на спине, уставившись в тусклое пятно на потолке, которое напоминало ей географическую карту какой-то страны. Слова Татьяны — «приживешься», «станешь нашей» — пульсировали в висках.

«Стать их частью? — думала она, и холодный пот прошибал её до костей. — Привыкнуть к вони прокисшей капусты? Перестать быть Агафьей Львовной, а превратиться в беззубую тень, ждущую четверга, потому что по четвергам дают кисель?».

Она вспомнила Машу. Вспомнила тот приторный чай и холодный блеск в глазах дочери. Маша не просто отдала её сюда — она похоронила её заживо, решив, что мать — это старая мебель, которую можно сдать на склад.

«Если я останусь, я действительно умру. Но не сразу. Сначала я сгнию изнутри, как эти стены. Я буду улыбаться санитаркам, выпрашивать лишнюю таблетку и обсуждать с ними своё давление».

Она уже видела это безрадостное будущее, и от всего этого начинало тошнить.

Взгляд её упал на тумбочку Татьяны. Там, под стопкой старых газет, лежал заветный коробок спичек — Татьяна тайком курила в форточку, когда дежурила «добрая» смена.

«Очищение», — внезапно вспыхнуло в голове Агафьи. Она представила, как яркое, живое пламя слизывает серые обои, как оно пожирает эти стены, стирая своими языками всю эту злость, обиду и равнодушие врачей. Это не было безумием — в её сознании это выглядело как высший акт справедливости.

«Я не буду «приживаться» в болоте, — решила для себя Агафья. — Я я просто его уничтожу».

Агафья медленно, стараясь не скрипеть кроватью, протянула руку к соседней тумбочке. Пальцы коснулись шершавого картона. Коробок был полон. Теперь она больше не чувствовала себя чужой — у неё появилась цель, которая делала её сильнее всех в этом здании. Она больше не была жертвой. Она готовилась стать частью истории.

Нормальный у вас ребёнок, не слушайте никого, и ничего не подписывайте

— Людка, ты что, совсем, что ли? Зачем пустила в дом? Не знаешь ведь, кто такая!

— А какая разница, Саш? Я же вижу, нормальная она. Человек в беду попал, а ты сразу — «кто такая, зачем пустила».

— Откуда знаешь, что нормальная? У неё на лбу написано? Или она тебе справку от участкового предъявила?

— Интуиция моя, Саш. Женская.

— Ох уж эта ваша интуиция... Вечно вы, бабы, сердцем думаете, а потом мужики расхлебывают. Ладно. Чур, меня потом не звать, если что. Сама разбираться будешь с этой своей «божьей странницей».

Саша, придя на обед, убеждал молодую супругу Людмилу, что опасно вот так пускать в дом постороннего человека. Особенно если это пожилая женщина, появившаяся невесть откуда.

А появилась она внезапно. Сашка убежал на работу ни свет ни заря, даже чай допить не успел. Люда, оставив спящего сынишку Гену дома, вышла во двор по хозяйству управиться да огород глянуть.

Только подошла к калитке, как видит — стоит. Маленькая, сухонькая старушка в темном пыльном платье. Стоит, вцепившись в штакетник тонюсенькими пальцами, и вся дрожит. Да так сильно, что аж зубы постукивают.

— Бабушка, вам плохо? — испугалась Люда, осторожно подходя ближе. — Вы вся дрожите!

Старушка ничего не отвечала. Она смотрела куда-то сквозь Люду, в её зрачках застыл такой ледяной ужас, что у Люды мурашки побежали по телу.

— Зайдём в дом, — настойчиво предложила Люда, беря её под локоть. — Напою вас чаем, чтобы согрелись, успокоились.

А сама про себя подумала: «Какое там согреться? На улице жара такая, что марево над дорогой стоит, душный июнь». Тут явно дело было не в ознобе. Казалось, бабушка только что увидела саму смерть или какую-то нечисть, от которой кровь в жилах стынет.

В доме Люда усадила её за стол, налила крепкого чая с мятой. Пыталась расспрашивать: откуда она, как зовут, не потерялась ли? Но старушка только мотала головой или смотрела перед собой пустым, тусклым взглядом. Она выпила чай механически, не чувствуя вкуса, и всё так же вздрагивала всем телом.

— Отдохнуть хотите? — Люда заглянула ей в лицо. Пожилая женщина выглядела так, будто не спала целую вечность. — Ложитесь на диван, отдохните, а я пока с делами во дворе управлюсь. Потом приду, кашку сварю, позавтракаем.

Люда едва успела поправить подушку на старом, но уютном диване в большой кухне у окна, как гостья буквально рухнула на него. Стоило её голове коснуться наволочки, как женщина провалилась в сон.

И был этот сон невероятно сладким, почти детским. Женщине снилось, что она снова молода, на ней строгий коричневый костюм, а волосы аккуратно собраны в пучок. Она находилась в своём родном школьном кабинете. Солнечные зайчики весело прыгали по корешкам книг в шкафах. Она ходила от окна до доски, от доски — к крайней парте у стены, где сидел вечно взъерошенный Петька Сидоров. Слышался гул голосов: дети спорили, галдели, шуршали тетрадями, но это был живой, радостный шум.

Она чувствовала тот самый редкий привкус настоящего учительского счастья: «Ты нужна! Ты делаешь важное дело!».

Но вдруг сказочный покой разбился вдребезги. Из глубины сна её вырвал строгий, басистый мужской голос, который, казалось, сотрясал стены дома.

— Короче, Люда, я не знаю! Как завела, так и уводи! — ругался Сашка, вернувшийся на обед. — Я пришел поесть, а тут сюрприз во весь диван! Мы что, благотворительная организация? Чтобы вечером, когда я вернусь с работы, духу её здесь не было! Поняла?

— Да подожди ты сразу бухтеть! — голос Люды был тихим: она как будто старалась не разбудить незваную гостью. — Дай человеку прийти в себя, а там и порешим.

— Порешим? — Саша аж поперхнулся. — Ты оставила нашего Генку один на один с этой незнакомой женщиной! Ребёнка, Люда!

— Гена спал в другой комнате!

— Какая разница! Мы её знать не знаем. А вдруг она из этих... ну, из тех, что детей воруют? Или наводчица? Сейчас выспится, всё разнюхает, а ночью к нам подельники её нагрянут.

— Да ну, Саш, посмотри на неё. Не похожа она на воровку.

— Ох, и наивная ты душа, Людка, святая простота! В наше время верить никому нельзя. Попомни моё слово, выйдет нам эта доброта боком.

Старушка на диване пошевелилась. Она открыла глаза и увидела над собой герань на подоконнике и широкую спину сердитого молодого человека. Поняв, что пора подниматься, она медленно оперлась локтями о диван.

Саша и Людмила замерли на полуслове. Они оба уставились на старушку, которая теперь сидела на диване, расправив плечи.

— Доброго дня тебе, хозяин, — женщина чуть склонила голову, глядя на Сашку. — Не серчай на свою супругу. Она по-христиански поступила, не дав человеку умереть одной в этой глуши.

Саша, который еще минуту назад был готов идти в рукопашную против «подозрительных личностей», замялся. Он прищурил один глаз, внимательно изучая гостью.

— А вы кто, простите, такая будете? — спросил он уже тише, без былого напора.

— Агафья меня зовут, — представилась она. — Бездомная я с некоторых пор. Вот и брожу, ищу, где бы прибиться. Но вы не волнуйтесь, у вас останавливаться не буду. Не стану вас стеснять. Родные дети меня не приняли, выставили за порог, как старую мебель, чего же мне от чужих людей просить?

Сашка вдруг почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он был парнем грубоватым, но чувствительным, и слова про детей, которые бросают матерей, ударили его под дых. Он сразу представил свою мать, живущую в соседнем селе, и как бы он себя чувствовал, если бы она вот так... по дорогам с узелком. Гнев окончательно испарился, оставив место неловкости.

— Ну, мы это... мы вас не гоним, — он смущенно почесал затылок, стараясь не смотреть на Люду, которая победно поджала губы. — Посидите, отдохните. Раз уж зашли, так обедом вас накормим. Люд, чего стоишь-то? Гостья в доме, а у нас стол пустой! Накрывай давай!

Он обернулся к жене с таким видом, будто это он уговаривал её проявить гостеприимство, а она, вредная такая, сопротивлялась. Люда только глаза закатила — ох уж эти мужики, никакой последовательности!

Когда на столе появились дымящиеся тарелки со свежим борщом, ароматные соленые огурцы и толстые ломти домашнего хлеба, Агафья присела на краешек табурета. Саша устроился напротив, подперев кулаком подбородок.

— А как так получилось-то, бабушка, что вы одна без крова остались? — начал он допытываться, пока Агафья осторожно подносила ложку ко рту. — В наше время чтоб вот так — и на улицу?

— Долгая история, сынок. Ох, долгая, — вздохнула она.

— Так есть у вас дети или нет, я так и не понял?

— Да что они есть, что нет... — горько усмехнулась Агафья. — Они с меня всё, что нужно было, взяли. Силы мои взяли, годы, квартиру. Теперь я им больше не нужна.

— Так вам, получается, жить совсем негде? Совсем-совсем?

— Получается, да. Куда глаза глядят, туда и дорога.

— Непорядок. Ох, какой непорядок! — Сашка в сердцах грохнул ладонью по столу. — Знаете что, бабушка... Давайте сделаем так. Я сейчас на работу добегу, а то бригадир голову откусит, а вечером, как вернусь, сходим мы с вами к нашему местному главе. К Петровичу. И мы вместе постараемся этот ваш вопрос решить.

— Это как так решить?

— А так, бабуля! Село у нас, сами видите, у чёрта на куличках находится. Глухомань. Молодежь в город бежит. Люди уезжают, а вместо них никто не едет. Вот и стоят дома пустые, сиротеют. Некоторые, конечно, совсем зачахли — там теперь только козы пасутся, да местная шпана по вечерам посиделки устраивает. Но есть и вполне сносные хаты! Крепкие ещё. Как говорится, заходи и живи.

— Ты что мне, сыночек, настоящий дом предлагаешь взять? — голос Агафьи дрогнул, в нем послышалась надежда, в которую она боялась верить.

— А почему нет? Всё равно пустуют, гниют без хозяина. А Петрович — мужик толковый, поймет.

— Спасибо тебе, душа моя! — Агафья не выдержала, слеза покатилась по морщинистой щеке. — Добрые вы с женой люди. Как повезло мне, старой, что именно к вашей калитке ноги вынесли.

В этот момент дверь скрипнула, и в кухню вошла Люда. За руку она вела мальчишку лет восьми — серьезного, голубоглазого, с вихром на макушке.

— Я смотрю, вы уже подружились! — улыбнулась Люда, ставя перед сыном тарелку. — То-то же! А то всё ругался: «Чего пустила? Зачем привела?». А я тебе, Сашка, сразу сказала — женщина нормальная, душой чувствую.

Она усадила ребенка за стол, как раз напротив Агафьи.

— Ну, здравствуй, отличник! — Агафья тут же преобразилась. Спина стала еще прямее, а во взгляде появилось то самое профессиональное сочетание мягкости и строгости, которое бывает только у учителей с солидным стажем. — Меня бабушка Агафья зовут. А тебя как величать?

Мальчик лишь повел худенькими плечами и смущенно отвел взгляд куда-то под стол.

— Он у нас неразговорчивый... на публике, — ответила за сына Люда, потрепав его по голове. — Слова из него не вытянешь, стесняется всех. А когда один со мной остается, так, бывает, как прорвет — и диву даешься, откуда только слов таких набрался!

— В школу ходит? — Агафья пристально смотрела на мальчика, подмечая, как он держит ложку, как сидит на стуле. Профессиональная деформация давала о себе знать — для неё это был уже не просто «мальчик в шортах», а потенциальный ученик.

Мальчик молчал, не поднимая глаз. Люда замялась, отвела взгляд.

— Да как... ходит... — вздохнула она, и в этом вздохе Агафья уловила какую-то недосказанность, проблему, которую в этой семье обсуждать не любили.

Сашка в это время бодро доедал борщ, махая ложкой, как веслом. Время его обеда неумолимо заканчивалось, а до работы бежать было прилично.

— Послушайте, милые мои, — сказала Агафья серьезным тоном, от которого Саша даже жевать перестал. — Это в детский сад можно ходить, а можно и дома посидеть. А школу все посещать обязаны. Причем регулярно и с прилежанием.

— Понимаете, у нас тут такая ситуация сложилась... — начала было Люда, но Саша внезапно вскочил, отставив пустую тарелку.

— Всё, я полетел! — крикнул он, уже на ходу хватая кепку. — Работа не волк, но укусить может. Бабуля, вы никуда не уходите. Вечером, как и договорились, идем к главе. Я слов на ветер не бросаю!

Он кивнул Агафье, она степенно кивнула в ответ. Сашка выскочил за дверь, и в наступившей тишине кухни стало слышно, как мальчик тихонько ковыряет ложкой в тарелке.

Люда начала было убирать со стола. Агафья Львовна, сложив руки в замок, не сводила глаз с маленького Гены. Мальчик сидел, ссутулившись, и казался совсем крохотным в лучах полуденного солнца, пробивающегося сквозь занавески.

— Так что за «ситуация» у вас в школе, Людмила? — спросила Агафьи по-учительски чётко.

Она медленно придвинулась к ребёнку и накрыла его ладошку своей — сухой и теплой. Гена вздрогнул, но руку не убрал, только посмотрел на гостью исподлобья.

— Ох, Агафья Львовна, беда у нас с этой учебой, — Люда опустилась на табурет, скомкав в руках полотенце. — Год отучились, а толку — чуть. Гена наш ни читать не научился, ни писать толком. На уроках сидит как истукан, слова из него не вытянешь. Учительница, Мария Степановна, говорит: «Мальчик у вас в облаках витает, программу не тянет». В общем, решили его на второй год оставить, в первом классе-то! А там, говорят, посмотрим.

— На второй год? В первом классе? — Агафья Львовна даже бровь приподняла. — Это как же они так решили? У них же сейчас в первом классе и оценок-то официально нет. По каким таким критериям они ребенка в «неуспевающие» записали?

— А что, если оценок нет, значит, и на второй год нельзя? — Люда посмотрела на неё полными надежды глазами.

— Мне кажется, милая, они к другому клонят, — Агафья Львовна задумчиво постучала пальцами по столу. — Хотят они твоему Гене ЗПР приписать.

— А что... это? — шёпотом спросила Люда, и в этом шёпоте слышался ужас перед непонятной аббревиатурой.

— Задержка психического развития, — отчеканила Агафья. — Понимаешь, это такой удобный диагноз, с помощью которого педагог может красиво умыть руки. Мол, я-то молодец, я всё давала, просто ребенок «особенный», больной. И спроса с учителя никакого.

— Не больной он у нас! — Люда вскинулась, в мгновение превратившись в разъяренную волчицу, готовую защищать своего детеныша от всего мира. — Он дома и сказки слушает, и помогает, и всё понимает! Просто... просто он молчит там!