Лето светлячков

* * *

В баре стояла такая суета, что супругам некогда было перемолвиться словом, поэтому о выволочке, которой побаивался Джон, не могло быть и речи. Кейт носилась по пивной, как вихрь. Она собирала кружки, мыла и наполняла их прежде, чем Джон успевал моргнуть глазом. Но при этом у клиентов не складывалось впечатления, что их торопят; все делалось для того, чтобы перед ними тут же появилась следующая пинта.

Кейт решили ничего не говорить мужу, пока все не уйдут. Потом она, не повышая голоса до крика и не треща как пулемет, скажет ему тоном, в котором не будет ничего обидного, что она каждое утро встает, отправляет детей в школу, а потом идет в адвокатскую контору. Нет, она не жалуется, но всю вторую половину дня ей приходится выслушивать невыносимую чушь вместо того, чтобы заниматься собственными делами, которых у нее хватает, и стоять за стойкой, чтобы дать мужу возможность поработать… Она будет очень спокойна, но скажет, что возьмет топор и разрубит его пополам.

Масла в огонь подлило поведение Эдди и Деклана, которые, несмотря на строгий запрет, явились в пивную узнать, можно ли им снова взять черепаху. Они ворвались в паб, перемазанные джемом, который Карри так и не смогла уберечь. Оба были облачены в немыслимые лохмотья и выглядели как цыганята. Теперь все маунтфернские пьяницы – которые и без того косились на Кейт, потому что она была здесь чужой и совершила преступление, придя со стороны в семейный бизнес – обвинят ее в самом страшном из грехов: наплевательском отношении к детям. А разве Джон поддержал ее? Разве заставил детей уйти, повелительно махнув рукой и грозно прикрикнув на них? Черта с два!

Джон Райан обнял своих возмутительных сыновей за плечи, неторопливо выбрал каждому по шоколадному печенью из банки, стоявшей на полке за баром, и вывел обоих так, словно они были почетными гостями, а не его собственными детьми, нарушившими строжайшее правило – не приходить в семейную пивную.

Но Кейт ничем не выдала своего негодования, иначе Джон ускользнул бы, заявив, что хочет ссоры меньше всего на свете. Заставить его раскаяться в содеянном можно было только одним способом – говоря спокойно. Так, словно она полностью довольна своей жизнью.

«Интересно, как с этим справлялась Богоматерь?» – на мгновение подумала она, но тут же поняла, что у Марии в Назарете не было подобных проблем. Нигде не упоминалось, что она практически в одиночку руководила мастерской плотника Иосифа и одновременно работала у местного адвоката. Возмущение Кейт не имело границ.

Наконец последний пьяница ушел домой. Кружки были вымыты, помещение проветрено, на стойке сушились тряпки для мытья посуды. Кейт очень устала; у нее уже не было сил перечислять свои обиды.

Муж улыбнулся ей и спросил:

– Налить тебе портвейна?

– Иисус, Мария и Иосиф! Только утреннего похмелья от портвейна мне и не хватало!

– Всего по рюмочке. Мы возьмем их в сад, и я расскажу тебе, что хочу с ним сделать.

Она закусила губу. Джон был большим ребенком.

– Ну? – Он достал бутылку и рюмки.

Кейт слишком устала.

– Сейчас. Только сполоснусь. – Она сняла прилипшую к спине бело-голубую хлопчатобумажную блузку и осталась в лифчике и темно-синей юбке. «Запыхавшаяся красавица», – подумал Джон и прикоснулся к длинным темным кудрям жены, перехваченным узкой синей ленточкой.

– С ума сошел! А если кто-нибудь пройдет мимо окна? – прошипела Кейт, отводя его руку.

– Это ты у нас полуодета. У меня вид вполне приличный, – засмеялся Джон.

Блузка висела на спинке стула. К утру высохнет. Кейт умылась в раковине, предназначенной для мытья кружек.

– Если хочешь в сад, то пошли, – сказала она резче, чем намеревалась. Как-никак Джон назвал боковой двор садом. Уже шаг вперед.

В лунном свете двор выглядел куда лучше, чем днем. Джаффа сидела на заборе неподвижно, как статуя. Леопольду снились колотушки и другие печальные события его нелегкой жизни. Во сне он то и дело взвизгивал. Из курятника доносилось негромкое кудахтанье.

Джон сложил мешок и положил его на перевернутый бочонок.

– Я хотел спросить тебя насчет черепахи.

– Ни за что! – В ее глазах вспыхнул гнев. – Джон, ей-богу, это несправедливо. Ты вечно с ними сюсюкаешь. «Попроси бедного старого папочку, он такой добрый, что растает от одного твоего взгляда. А мамочка – вредная старая мегера». Дети растут с этой мыслью. Так нечестно.

– Они так не думают.

– Нет, думают. А если ты позволишь им взять черепаху, убедятся окончательно. Думаешь, мне действительно нужна эта вонючая тварь, которая смотрит на меня из своего торфяного домика, как персонаж фильма ужасов? Мне сто раз снилось, что она сдохла, мы устроили ей похороны и все кончилось.

– Знаешь, они живут долго. Можно и не дождаться, – улыбнулся он.

Но Кейт сдаваться не собиралась.

– Нет, черепаху они не получат. Они нарушили запрет. Явились в пивную, одетые как дети, для которых собирают одежду во время благотворительных акций. Ты сам видел такие фотографии. Они хуже Леопольда. Делают вид, что их никогда в жизни не кормили и не мыли.

Кейт Райан была очень обижена.

– Я когда-нибудь отменял твои распоряжения? – спросил Джон.

– Нет, но ты пытаешься отговорить меня. Джон, мы должны быть заодно, иначе нам никогда не удастся научить их уму-разуму.

– Полностью согласен.

– Но?..

– Никаких «но». Просто согласен, и все.

– Если так, то что мы будем делать с этой чертовой черепахой? Что ты хочешь предложить?

– Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать. – Джон взял ее за руку и показал, где хочет построить большой вольер для кур. У птиц будет свобода, но ограниченная. А остальное место займет сад. С альпийской горкой и высокой клумбой. Она всегда говорила, что будет с удовольствием выращивать цветы.

– Ты же говорил, что будешь писать стихи.

– Кейт, это не конвейер, где можно закручивать гайки, а в конце концов получить стихотворение, – с достоинством ответил Джон.

– Знаю, знаю, – тут же раскаялась Кейт.

– Когда у меня ничего не вышло, я подумал о тебе и решил составить план сада.

– Очень мило с твоей стороны.

– Я поговорю с Джимбо Дойлом. Он поработает у нас пару дней и разобьет несколько грядок. Думаю, получится красиво.

– Да, наверное. – Она была тронута. Теперь начинать атаку на мужа не имело смысла. В глазах Господа это было бы черной неблагодарностью.

– Сегодня я был в Фернскорте. Там всюду лежат кучи камней. Мы можем взять несколько подходящих. Джимбо привезет их на тачке.

– Вряд ли эти камни кому-то принадлежат, – слегка ворчливо сказала Кейт. А потом чуть мягче добавила: – Это будет замечательно.

– А что касается черепахи, то я не собираюсь отменять твой приказ. Какой в этом смысл? Но я подумал вот что: теперь, когда у кур появится вольер, кому-то придется правильно кормить их, делать смеси с отрубями…

– Да.

– Может быть, поручим это нашим двум охламонам? По-моему, они вполне способны с этим справиться. Будут кормить кур дважды в день… А в качестве поощрения можно позволить им взять черепаху. Тогда она перестанет смотреть на тебя из своего торфяного домика как доисторическое чудовище. Что скажешь?

Кейт попыталась скрыть улыбку, но у нее ничего не вышло.

– Что скажу? – невольно рассмеявшись, повторила она. – Что меня можно убедить. Но…

– Но разрешение должно исходить от тебя. Если идея тебе по душе, то ты ее и предложишь. – Тут Джон был тверд.

– Догадываюсь, что Дару ты тоже сумел уговорить, – с восхищением сказала Кейт. – Тебя следовало бы послать в Женеву улаживать международные конфликты.

– Бедная девочка очень расстроилась. Рушится ее волшебная страна. Пришлось развеивать ее иллюзии. А это самое неблагодарное занятие на свете.

– Особенно для таких людей, как ты, которые сами живут в воздушных замках, – с легкой завистью сказала Кейт и нежно поцеловала мужа в губы, еще хранившие вкус портвейна.

Глава 3

В тот вечер Майкл сидел на угловом диване у окна лестничной площадки и смотрел на Фернскорт, озаренный лунным светом.

На поросших мхом пригорках развевались полотнища плюща. Теперь, когда некоторые раскидистые деревья и кусты вырубили, развалины были видны лучше, чем прежде.

Эдди и Деклан уже давно спали в своей двухъярусной кровати. Какое-то время Майкл читал с фонариком, но не мог сосредоточиться на приключениях рыцаря, спасавшего златовласую леди Араминту. Ему хотелось видеть реальную жизнь, которую воплощал Фернскорт. Мальчик долго любовался тенями, падавшими на зеленые берега и тянувшимися к дому.

А потом увидел движущуюся фигуру. Никто никогда не ходил туда ночью. Майкл встал на колени и открыл окно, чтобы лучше видеть. Это был пожилой мужчина, старше отца. Он бродил по участку, засунув руки в карманы и осматривая стены. Иногда трогал мох и отводил в сторону плющ. Майкл встал коленями на диван и стал следить за фигурой, то скрывавшейся за разрушенными стенами, то появлявшейся вновь. Внезапно мальчик ощутил, что кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел отца в пижаме.

– Папа, я думаю, он приехал. Думаю, он здесь.

– Кто?

– Американец. Наверное, это он пришел в наш дом. – Лицо мальчика белело в темноте, которую нарушал лишь лунный свет, пробивавшийся через стекло.

Джон Райан выглянул в окно и тоже увидел человека, который бродил вокруг дома, временами трогал стены и даже любовно похлопывал их уцелевшие куски. Мужчина был виден как на ладони и понятия не имел, что за ним наблюдают.

Майкл соскочил с дивана.

– Нужно разбудить Дару, – тревожно сказал он.

– Подожди, Майкл.

– Но это наш дом, а он там. Он все-таки приехал. Люди говорили, что он вряд ли захочет жить здесь. Но посмотри на него. Он собирается жить в Фернскорте. Или нет?

Джон сел на диван и слегка приподнял ноги, чтобы не касаться холодного линолеума.

– Майкл, не буди ребенка.

– Дара не ребенок, она на двадцать минут старше меня.

– Это верно. Она такой же ребенок, как и ты.

Лицо Майкла приняло мученическое выражение.

– Папа, она должна это знать.

– Ничего подобного.

– Но ведь это и ее дом.

– Майкл, это его дом. – Джон показал на человека за рекой.

– Знаю, знаю. – Худые плечи мальчика напряглись. Он был растерян и не знал, что делать.

– Дай мне что-нибудь подложить под ноги, пока они не превратились в ледышки. Иначе по возвращении в постель я заморожу твою мать.

Майкл порылся в куче комиксов и книжек, лежавших на диване, и достал потертую подушку.

– Подойдет?

– Вполне. Спасибо, сынок.

Майкл слегка успокоился, сел рядом и стал смотреть в окно. Похоже, он раздумал будить сестру и весь дом в придачу и приготовился к серьезному разговору.

– Знаешь, когда я был в твоем возрасте, мы тоже ходили туда играть. Твой дядя Барри был настоящим скалолазом. Он мог забраться куда угодно, хотя уцелевших стен тогда было больше.

Майкл уставился на отца во все глаза.

– И твоя тетя Нуала тоже. Австралийские мальчики и девочки ужасно удивились бы, если бы узнали, что их мать-настоятельница в детстве лазила по деревьям, как мальчишка. Она завязывала юбку на талии и ни в чем не уступала твоему дяде Барри.

– Папа, а ты что делал?

– Смотрел на них. Так же, как на вас смотрит бедняга Эдди, – вздохнул Джон. – Насколько я помню, они всегда меня прогоняли.

Майкл воспринял слова отца как упрек.

– Папа, в детстве ты наверняка был очень хорошим. Но, честно говоря, ты тоже не вынес бы, если бы Эдди все время путался у тебя под ногами.

– Знаю. Не стану спорить, Эдди способен вывести из себя и святого. Но сейчас речь не об этом. Я говорю о старых временах и наших тогдашних проделках…

Он говорил вполголоса, чтобы не разбудить Кейт: если бы жена проснулась, то пулей вылетела бы на лестничную площадку. И в то же время достаточно громко, чтобы у Майкла сложилось впечатление, будто они ведут обычный разговор в обычное время.

Джон погрузился в воспоминания о детских играх, с трудом предотвращенных несчастных случаях, полицейских на велосипедах, двух молодых волах, сбежавших с огороженного пастбища на вершине холма. Он говорил до тех пор, пока не увидел, что у его бледнолицего сына начали опускаться веки. Сон наконец пришел. Майкл не станет будить Дару и всю ночь беспомощно следить за тем, как незнакомец бродит вокруг дома, который им все еще хотелось считать своим.

* * *

В ту ночь старый мистер Слэттери не мог уснуть и спустился согреть себе молока. Поставив кастрюльку на плиту, он сел за стол, задремал и не почувствовал запаха гари, пока не прибежал Фергус с вытаращенными глазами.

– Не отсылай меня в сумасшедший дом! – заплакал старик. – Не надо! Я стану наливать молоко в термос. Больше никогда не буду его кипятить. Пожалуйста!

Фергус залил сгоревшую кастрюльку водой и открыл окна.

– Отец, ты что? Неужели ты считаешь, что я способен отправить тебя в сумасшедший дом?

– Если бы я был не в своем уме, тебе пришлось бы это сделать, – рассудительно ответил мистер Слэттери.

– Да, но ты в своем уме. Впрочем, будь по-другому, я бы все равно этого не сделал.

– Почему? Это было бы правильно. Мы сами часто советовали это клиентам.

– Ты не клиент. Ты мой отец.

– У тебя должна быть личная жизнь.

– О господи, у меня есть личная жизнь! Сегодня вечером я уезжал из дома и только что лег. Именно поэтому запах молока почуял мой нос, а не нос мисс Пёрселл.

– Я для тебя балласт. Не ударяю в конторе палец о палец.

– Никакой ты не балласт. Работы в конторе все равно кот наплакал.

– Я забросил дела. Иначе почему нам не доверили заниматься Фернскортом?

– Так вот что тебя мучает! Я скажу тебе, почему. Этот твой О’Нил там большая шишка, у него полдюжины ресторанов, баров или как они там называются… У него есть и другой бизнес, он платит счетоводам и адвокатам большие гонорары. Он решает что-то открыть здесь, адвокаты смотрят на карту и твердят: «Ирландия… Ирландия… где это?» Потом они ее находят и говорят: «Какая там столица, какая столица?» Затем кто-то говорит им про Дублин, и они обращаются к тамошним поверенным. Вот и все.

– У тебя все получается очень просто. Думаю, приезд этого американца пойдет городу на пользу. Он уже обеспечил кое-кого работой.

– У нас осталось молоко. – Фергус вскипятил еще одну кастрюльку. – Мы скажем мисс Пёрселл, что я напился и не уследил за пенкой… Американец? На пользу? Да уж. Подозреваю, что этот напыщенный болван будет думать только об охоте и рыбалке. Мы знатно повеселимся. Переживать из-за какого-то американца! Ей-богу, у нас давно не было такой потехи. Не могу дождаться его приезда.

* * *

В ту ночь сержант Шихан кое-что обнаружил. На пешеходном мостике у окраины кто-то лежал в очень неудобной позе – раздвинув ноги и откинув голову. Сержант Шихан был коренаст, в свое время играл в травяной хоккей и имел мохнатые брови, с помощью которых при желании мог напугать любого. Но в последнее время он начал толстеть от мирной и неторопливой жизни в провинциальном городке. Высокий воротник мундира все сильнее сдавливал ему горло, а когда сержант застегивал пуговицы, на его шее собирались складки жира.

Сейчас он расстегнул несколько пуговиц и посмотрел на спавшую женщину. Это была мисс Барри, экономка каноника. Час ночи. Самое подходящее время для того, чтобы отрубиться и захрапеть. Сержант придал ее ногам более пристойное положение и пошел на участок обдумать это дело. Он не знал, что предпринять. Будить каноника и сообщать ему неприятную новость не следовало. Позволить, чтобы мисс Барри обнаружил в таком виде кто-нибудь другой, тоже нельзя. Но конечно, хуже всего была бы попытка разбудить мисс Барри. Какая жалость, что рядом нет миссис Уилан! Он пошел вверх по Бридж-стрит. В окнах почты еще горел свет.

Сержант негромко постучал в дверь. Ему открыла полностью одетая почтмейстерша.

– Шейла, вы когда-нибудь спите? – с облегчением спросил Шихан.

– В последнее время редко. Телеграммы приходят в самое неурочное время. Они понятия не имеют, когда мы спим, а когда бодрствуем, – ответила миссис Уилан.

Услышав рассказ полицейского, почтмейстерша задумалась. Лучше всего дать поспать бедняжке еще часа три-четыре; возможно, тогда она очухается. Жаль, у нее нет ничего подходящего, чтобы подложить мисс Барри под голову, но сержант что-нибудь придумает.

– Я встаю рано, – сказала миссис Уилан. – Часов в шесть оболью ее водой, а потом мы сделаем вид, что она проснулась ни свет ни заря, пошла за грибами для завтрака каноника и упала в речку.

Сержант не знал, как ее благодарить. Миссис Уилан ответила, что говорить не о чем; она польщена тем, что к ней обратились за советом. А теперь, если сержант не возражает, она пару часов поспит.

* * *

Патрик О’Нил уже много лет не проводил на ногах всю ночь. Он пытался вспомнить, когда это было. Наверное, в тридцатых, во времена Великой депрессии, когда он неделями грузил по ночам коробки и ящики, оказывая людям услуги и помогая вывозить со складов товары. Считал, делал заметки, доказывал свою необходимость. Говорил итальянцам и полякам с длинными фамилиями, что на Патрика О’Нила всегда можно положиться. Он привык произносить свое имя с гордостью; оно звучало как заклинание. В те дни он говорил о себе в третьем лице: «Патрик О’Нил вас не подведет. Вы можете рассчитывать на Патрика О’Нила».

Сначала они могли рассчитывать на него и его грузовик, а потом на целую когорту водителей грузовиков, которые не задавали лишних вопросов и перевозили то, что было нужно перевезти.

А затем имя Патрика О’Нила прославили все окрестные бары. Он одним из первых приветствовал отмену сухого закона и стал наслаждаться богатством, нажитым именно благодаря этому закону. Итальянцы и поляки, обеспечивавшие его работой в годы застоя, тоже не были забыты. Когда жизнь стала не такой опасной, Патрик О’Нил начал приглашать их в свои бары-рестораны вместе с женами и принимал их с уважением. Дарил цветы женам и понимающе улыбался, когда кто-то вместо жены приводил подружку. Они ценили уважение и поставляли ему новых клиентов. Но это означало множество бессонных ночей. И была еще одна ночь, когда он снова и снова просматривал гроссбухи, а на рассвете пришел к выводу, что его обжулил свой же брат-ирландец. Он пришел к дому Тома Брэди в семь утра, расхристанный, с красными глазами.

Том Брэди все понял и попытался сбежать.

– Миссис Брэди, – спокойно сказал Патрик О’Нил, – увезите детей на денек, ладно? К родственникам. И пусть они не возвращаются до вечера. Да, и заодно уберите из гостиной все безделушки и украшения.

– Патрик, это не кино! – начал кипятиться Том.

– Конечно. Иначе ты бы уже давно лежал на полу мертвый. И поделом.

Жена Тома Брэди ахнула.

– Возьми детей, – сказал ей Том, – и сделай то, что он сказал. Он не собирается меня убивать.

Патрик бил его с остервенением, о наличии которого и не догадывался. С каждым ударом он хрюкал и приговаривал: «Вот тебе!» Вот тебе за притворные улыбки и выпивку после очередного мошенничества. Вот тебе за ни в чем не повинного итальянца, склад которого ты заставил меня сжечь два месяца назад. Вот тебе за подло украденные бутылки, которые выносили в мусорных ведрах, а потом приходили, рылись в баках и забирали. Вот тебе за премию, полученную на Рождество. И последний, самый сильный удар – за то, что ты, ирландец, обманул другого ирландца. Да, верно, в ту ночь он не спал ни минуты. Как и в ту ночь, когда встретил Кэтлин.

Он не собирался ни жениться, ни влюбляться. На это у него не хватало времени. Сначала не было работы, потом ее стало слишком много, а потом пришла ответственность, поглощавшая все его силы. Для семьи не оставалось ничего. Но Кэтлин была веселой, хорошенькой, с лукавыми глазами и длинными светлыми волосами, собранными в узел на макушке. Бары и рестораны Патрика вызывали у нее восхищение. Она много раз повторяла, что Америка – страна сбывающихся надежд и что ей жаль людей, живущих в других местах.

– Кроме Ирландии, конечно, – говорил ей Патрик.

– Ирландии в том числе, – отвечала она, взбивая кудри.

Это было единственное, в чем они расходились. Иногда между ними вспыхивали ссоры, но они не имели большого значения; Патрик знал, что, когда он будет готов вернуться (он говорил «вернуться», хотя сам никогда не жил в Ирландии), Кэтлин поедет с ним. Он не хотел признавать того, что Кэтлин, здоровье которой неуклонно ухудшалось, перестала строить планы: ей было все равно где жить, в Нью-Йорке или в Ирландии. С годами Кэтлин, которая привыкла садиться на стол в новом баре и рассматривать ткань на свет, выбирая самую подходящую для штор, потеряла интерес ко всему, кроме большого белого дома в Нью-Джерси, а в последнее время даже этот дом стал ей безразличен.

Болезнь Кэтлин не заставила Патрика потерять сон; он был уверен, что жена поправится. Не верил плохим диагнозам и прогнозам развития болезни. Наверное, в последний раз он всю ночь провел на ногах, когда родился Керри. В 1947-м. Роды проходили на дому. Врачи говорили Патрику, что они будут долгими и трудными, хотя в то время Кэтлин была еще молодой и здоровой. Он всю ночь расхаживал из угла в угол, пытался читать, делал все, чтобы отвлечься от криков, доносившихся сверху. А на рассвете уже держал на руках сына. Крошечное сморщенное личико Керри было ужасно трогательным. Патрик проглотил комок в горле и поклялся, что этому мальчику никто не причинит вреда, что он вернется в Ирландию и с высоко поднятой головой войдет в родной город.

Он со слезами на глазах прижимал к себе маленькое тельце и думал о своем отце. Что чувствовал никчемный дружелюбный пьяница Майкл О’Нил, когда держал в объятиях его, Патрика? Может быть, тоже хотел, чтобы его сын вернулся в Маунтферн? Вряд ли. Двадцатилетний Майкл О’Нил, его родители, братья и сестры уехали из Маунтферна, потому что там не было работы и потому что его отца выбросили на улицу. Майкл не собирался возвращаться и не думал, что это возможно. Он пел песни об Ирландии, рассказывал сказки и внушал юному Патрику ненависть к роду Фернов, с представителями которого никогда не сталкивался.

Патрику было восемь лет, когда он услышал, что дом Фернов сожгли. Об этом сообщалось в письме. Но тогда для О’Нилов это уже ничего не значило. Никто из О’Нилов не следил за тем, как пламя выбивалось из окон дома. Дома, в котором жила семья, доведшая их до нищеты.

Патрик О’Нил прикасался к замшелым камням и прислонялся к покрытым плющом стенам со священным трепетом. Лунный свет помог ему пробраться в комнату, еще сохранившую стены. К его удивлению, там стояли ящики из-под апельсинов, заменявшие мебель, и кукольный чайный сервиз. Сомневаться не приходилось: здесь играли какие-то местные дети. Горшочки из-под джема, наполненные полевыми цветами, заставили его улыбнуться. Интересно, кто эти дети? Конечно, при Фернах их и на порог не пустили бы. Патрик с радостью увидел бы лица этих детей в тот момент, когда они услышат о его планах на эти старые развалины.

* * *

Миссис Уилан увидела его первой. Она только что привела мокрую мисс Барри в пресвитерскую, где отец Хоган и каноник Моран стали причитать, узнав о несчастье, приключившемся с их экономкой. Миссис Уилан даже принесла немного грибов в доказательство того, что бедная женщина хотела порадовать своих хозяев. Возвращаясь на почту, она увидела человека в мятом костюме и распущенном галстуке, шедшего по Бридж-стрит ко взятой напрокат машине. Никем другим этот человек быть не мог.

Красивый и бледный Патрик О’Нил был в непривычном для него темном костюме. Обычно этот крупный и широкоплечий мужчина с кудрявыми каштановыми волосами носил желто-коричневые или бежевые куртки. Мало кто в Штатах видел его в темном. Даже на официальных приемах он надевал зеленый смокинг, подчеркивая свое ирландское происхождение.

Конкуренты часто говорили, что этому коренастому ирландскому мужику пристало подметать улицы. Но Патрика такие разговоры только радовали. Он говорил, что с удовольствием носит черты своих предков; это доказывает, что им приходилось упорно работать, но они сумели выжить. Но его лицо не было лицом кулачного бойца, готового тут же вступить в драку. У него не было ни хмурого взгляда боксера, ни низкого лба человека, который с трудом переносит жизненные тяготы. Его лицо было широким и открытым, глаза – голубыми и озорными. Их уголки окружала сетка смешливых морщинок; казалось, он улыбался даже тогда, когда и не думал этого делать.

Он оказался моложе и привлекательнее, чем ожидала Шейла. Но чего она могла ожидать, зная этого человека только по горам адресованных ему телеграмм и телексов? Этот мужчина заслуживал, чтобы с ним поздоровались.

Миссис Уилан перешла улицу.

– Добро пожаловать в Маунтферн, мистер О’Нил, – тепло сказала она.

Патрик посмотрел на нее с благодарностью:

– Как вы догадались, что это я? Может быть, вы знали моих родителей?