Лето светлячков

В пабе Пэдди Данна тут же прекратились все разговоры о переезде к брату в Ливерпуль. Теперь пуп земли находился здесь. Пэдди Данн узнал это от одного коммивояжера, который пытался уговорить его купить бисквиты. Бисквиты в пивной! Заодно выяснилось, что этот человек все знал о Фернскорте: там будет сельскохозяйственный исследовательский центр. Приедут иностранцы, станут изучать почву, растения, и в результате здесь появится настоящий научный городок. Умный человек немного расширит дело, а потом продаст его, когда цены поползут вверх. Над этим следовало поразмыслить.

Шейла Уилан сидела в удобной гостиной за почтой и слушала концерт, передававшийся по «Радио Эйреанн». Она любила Штрауса, но думала вовсе не о людях, танцующих в Вене; почему-то эта музыка напоминала ей время, когда она в первый раз приехала в Маунтферн с Джо Уиланом. Он повел ее в рощу Койна, где было полно голубики. Земля была буквально усыпана ягодами. Они собирали их горстями, и Джо говорил, что любит музыку и станет водить ее на концерты. Говорил много чего. Усталая Шейла откинулась на спинку кресла. Она знала о Фернскорте немного больше остальных, потому что через нее проходили все телеграммы. Но всего не знала и почтмейстерша. Она вздыхала и думала о грядущих переменах.

В доме Уайтов, стоявшем напротив, доктор пересказывал жене мнения других людей. Большинство говорило о монахинях, но многие высказывались в пользу колледжа, а меньшинство упорно говорило о строительстве двенадцати роскошных бунгало с садами в четверть акра и видом на реку.

– А что из этого лучше? – задумчиво спросила миссис Уайт.

– Все зависит от точки зрения. – Доктор Уайт был философом. – Если Джасинта собирается вступить в монашеский орден, это пойдет ей на пользу. Но если девочке суждено выйти замуж за миллионера, будем надеяться, что она сможет купить одно из этих новых бунгало.

– Значит, каждый будет искать в этом собственную выгоду, – внезапно сказала миссис Уайт; казалось, эта мысль не доставила ей никакого удовольствия.

В стоявшей рядом бакалее Конвеев мисс Барри пила портвейн, полезный для желудка. Испуганная домоправительница съежилась на высокой табуретке. Конвеи хотели, чтобы она купила бутылку портвейна и унесла ее с собой; всем было неловко смотреть на то, как бедняжка нервно оглядывалась по сторонам и уверяла, что у нее бегут по спине мурашки, а это означает, что тело настойчиво требует тепла.

Мисс Барри слышала, что в земле нашли нефть, что скоро приедут ученые и начнут изучать месторождение, но для отвода глаз создадут монастырь для сестер-отшельниц; в ее варианте три сценария слились воедино. Как ни странно, она нашла в Конвеях безмолвных, но внимательных слушателей. Они смотрели на пожилую домоправительницу так, словно верили каждому ее слову. Все слышали отдельные фрагменты истории, но эта версия позволяла связать их в единое целое.

В «Классике» двадцать три человека смотрели «Стеклянную гору», в то время как хозяин кинотеатра Деклан Моррисси сидел в будке киномеханика и читал статью, вырезанную из воскресной газеты. Неужели дни кинопроката действительно сочтены? Как быть? Ликвидировать дело или подождать и проверить, насколько правдивы слухи о том, что половину гражданских служб переведут из Дублина в центральные графства? Было бы очень глупо продавать «Классик» как раз накануне прибытия толпы потенциальных зрителей.

В часовом и ювелирном магазине Мигеров, родителей Терезы, происходила очередная ссора. Миссис Мигер говорила, что, даже если в Маунтферне поселится сам принц Уэльский и начнет устраивать приемы, для нее ничего не изменится. После выхода замуж за мистера Мигера ее жизнь стала юдолью слез.

Внезапно мистер Мигер почувствовал усталость; у него заболели грудь и рука. Он сказал, что хочет прекратить перепалку и лечь спать. Возможно, к утру ему полегчает. Возможно, его жена права. Жизнь – это действительно юдоль слез; наверное, в этом есть и его вина. Утром он попытается придумать, как можно помочь делу.

* * *

На следующее утро Терезу Мигер послали к доктору Уайту, но было уже поздно. Мистер Мигер так и не оправился от сердечного приступа. Доктор Уайт знал, что его пациент умер, но все же сумел договориться, чтобы его забрали в городскую больницу. Так было легче для родных. В этом и заключалась большая часть его работы. Уменьшить скорбь. Предупредить наступление этого сердечного приступа было практически невозможно. Фрэнк Мигер ел как обжора, выступающий в цирке, выкуривал по четыре пачки сигарет в день и жил в нервной обстановке, которая должна была прикончить его много лет тому назад. Доктор Уайт посоветовал миссис Мигер поплакаться в жилетку канонику. Выцветшие голубые глаза старого священника слезились; он так проникновенно говорил о счастливой жизни семейной пары, что вскоре миссис Мигер поверила в это сама.

Весть о смерти Фрэнка Мигера быстро облетела весь Маунтферн. В канцелярском магазине Леонарда родители Томми быстро выложили на прилавок открытки с надписью «Глубоко сочувствуем» и перерыли ящики в поисках поминальных открыток с черной каймой и букетами цветов. Люди захотят отдать усопшему дань уважения во время заупокойной мессы.

У Конвеев поняли, что понадобится гроб, и начали думать о его подготовке. Фрэнк Мигер был человеком тучным, так что гроб потребуется большой. Ясно как божий день: жена будет испытывать чувство вины за жизнь, которую она ему устроила, поэтому гроб потребуется дорогой. Но возможно, страховка у Мигера мизерная. Если так, то вдове следует предложить обычный гроб.

На утренней семичасовой мессе прочитали заупокойную молитву. Верующие склонили головы. Мисс Пёрселл, мисс Хейз и мать Джимбо Дойла обменялись взглядами. Они могли бы сказать о Мигерах многое, но не сейчас, после столь тяжелой утраты.

* * *

Неулыбчивая мисс Пёрселл вела хозяйство Слэттери, не жалея на это сил. Одежда старого мистера Слэттери была выстирана, выглажена и починена, ботинки блестели, а во время обильного завтрака, неизменно подававшегося в половине девятого, на столе лежала газета. Мисс Пёрселл уже побывала на семичасовой мессе в церкви, которую посещала каждый день, успела сходить к Дейли за молоком и к Леонардам за газетой. За Фергусом мисс Пёрселл ухаживала не хуже. Рубашки молодого человека были выглажены и висели в большом платяном шкафу, стоявшем в его комнате. Рубашку, которую Фергус собирался надеть на следующий день, всегда клали в сушилку: мисс Пёрселл отчаянно боялась сырости.

У Фергуса было несколько пуловеров с треугольным вырезом; почти все они серые и голубые. Долгими вечерами, когда остальные развлекались, мисс Пёрселл вязала ему новые свитера и чинила старые. Эти вещи, старомодные и самодельные, только усиливали свойственное Фергусу мальчишеское очарование. У многих девушек замирали сердца, когда они по вечерам видели Фергуса в рубашке с короткими рукавами, сидевшего за письменным столом со включенной лампой и читавшего какие-то документы; при этом он часто сдвигал на лоб очки, поблескивавшие в пышной темной шевелюре.

Если бы Фергусу предложили тысячи фунтов за изменение позиции или отношения к делу, он на это не пошел бы. Мисс Пёрселл говорила своим немногочисленным подругам, что с Фергусом так же приятно общаться, как и с его отцом. Он – вежливый и внимательный молодой человек, всегда открывает ей дверь, носит ведра с углем и неизменно хвалит все блюда, которые она подает на стол. Второго такого нет во всей округе. Мисс Пёрселл никогда не понимала его шуток, но, судя по всему, Фергус был человеком остроумным, потому что его клиенты смеялись до колик. Когда они уходили, то часто говорили, что Фергус слишком добр для адвоката. Мисс Пёрселл это тревожило; она читала по две новенны[8], чтобы Фергус стал менее добрым, если эта доброта вредит его практике. Иногда Фергус сам чистил свою обувь, считая, что не годится женщине чистить черные туфли на шнурках, которые он носил целый день. Но мисс Пёрселл не нравились отступления от заведенного порядка. Следя за усилиями Слэттери-младшего, она неодобрительно фыркала и просила не позорить ее, разгуливая по городу в такой плохо вычищенной обуви.

Говорили, что каноник завидовал Слэттери и мечтал поменяться с ним экономками. Конечно, чопорная мисс Пёрселл вела бы его хозяйство куда лучше, но мисс Барри слишком долго прожила в его доме, идти ей было некуда, поэтому христианская доброта не позволяла Морану заменить ее кем-то другим. Во всяком случае, он ни разу не попытался это сделать.

У высокой и худой мисс Пёрселл было маленькое личико с румяными щеками, придававшими ей обманчиво веселый вид. Два красных пятна становились еще краснее, когда мисс Пёрселл что-то не одобряла. В то утро за завтраком пятна были очень красными; это свидетельствовало, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Отец и сын изо всех сил старались отдалить неприятную новость.

– Хочешь половину «Индепендента»? – спросил отец, протягивая Фергусу несколько газетных страниц.

– Лично я предпочитаю «Таймс». Жалко, что мы ее не получаем, – ответил Фергус. Оба тщательно избегали взгляда мисс Пёрселл, которой явно не терпелось открыть рот.

– Я бы согласился с тобой, но в «Айриш таймс», в отличие от «Индепендента», не печатают некрологов. А провинциальному присяжному поверенному необходимо знать, кто умер.

– Если так, то зачем вообще покупать газету? Лучше ходить к Леонардам и узнавать новости прямо там, – предложил Фергус.

– Мы с тобой живем в маленьком городке. Разве можно лишать Леонардов дохода? Этак все начнут приходить сюда и заглядывать в наши юридические справочники. Какой в этом смысл? – Раздосадованный мистер Слэттери зашелестел своей половиной газеты.

Мисс Пёрселл откашлялась.

– Здесь мисс Райан. Я сказала ей, что еще рановато, но, кажется, она думает, что вы ждали ее до девяти.

– Что, Мэриан Райан опять хочет переписать завещание? – Мистер Слэттери посмотрел на нее сквозь очки.

– Нет, это Кейт. Кейт Райан из пивной Райана на Ривер-роуд, – сказал Фергус. – Верно, мисс Пёрселл?

– Да, мастер[9] Фергус, это миссис Райан, вы правы. Но если вас интересует мое мнение…

– Да, мисс Пёрселл? – Фергус решил встретить беду так, как положено мужчине.

– Миссис Райан пришла пять минут назад и сказала, что она собирается здесь работать.

– Все правильно, – весело ответил Фергус. – Она приступает к своим обязанностям с сегодняшнего утра. В отличие от остальных обитателей Маунтферна, она симпатичная и пунктуальная.

– Я не помню случаев, чтобы в этом доме когда-нибудь опаздывали… – начала уязвленная мисс Пёрселл.

– О нет, мисс Пёрселл, ради бога, речь не о вас, а обо всех остальных.

– А что здесь будет делать Кейт Райан из пивной? Почему никто не посоветовался со мной? – Пятна на щеках экономки побагровели. Даже старый мистер Слэттери отложил газету и с опаской посмотрел на обоих, став похожим на испуганную курицу.

– Надеюсь, многое. – Фергус был сбит с толку этой бурей и внезапным разжалованием миссис Райан в Кейт из пивной.

– Я проработала в этом доме девятнадцать лет, но ни разу не видела такого обращения. – Мисс Пёрселл стала выше ростом и превратилась в жердь, дрожащую от гнева. – Если моя работа вас не удовлетворяет, то вы могли бы сказать об этом заранее. А не унижать приходом этой Кейт Райан из пивной. С корзинкой, в переднике, готовой делать за меня мою работу.

У мужчин полезли глаза на лоб. Очки старого мистера Слэттери со стуком упали на стол.

Фергус вскочил на ноги:

– Мисс Пёрселл, мисс Пёрселл, что это пришло вам в голову? С чего вы взяли, что мы недовольны тем, как вы ведете хозяйство? Разве вы не делаете это лучше всех в городе? Разве нам не завидует весь Маунтферн, включая самого каноника? Как вы могли подумать, что мы хотим взять кого-то вам в помощь, да еще не предупредив вас…

– А тогда почему эта Кейт из пивной пришла с корзинкой?

– Понятия не имею, что у нее в корзинке, но миссис Райан будет заниматься у нас канцелярской работой. Вы же знаете, что она работала секретарем в дублинской юридической конторе. Кейт будет заниматься делопроизводством и печатать письма.

– Ох… – Мисс Пёрселл потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Теперь вы понимаете, что ошиблись? Мы всегда относились к вам с огромным уважением, правда, папа?

– О боже, конечно, правда. Мисс Пёрселл, этот дом пропадет без вас, – с тревогой сказал мистер Слэттери.

– Но ведь теперь эта Кейт… эта миссис Райан и ее родные будут знать все ваши дела. Личные дела всех жителей города, – не сдавалась мисс Пёрселл.

– Мы не стали бы брать ее на работу, если бы не знали, что ей можно доверять. Конечно, такого преданного и сдержанного человека, как вы, мисс Пёрселл, найти нелегко. Как сказал мой отец, на вас держится этот дом, но мы думаем, что нашли того, кто сможет помалкивать о наших делах так же, как это делаете вы. С вашей стороны очень любезно заботиться о таких вещах.

Больше говорить было не о чем. Мисс Пёрселл пришлось вернуться в коридор, где она оставила Кейт, проводить ее в контору и спросить, какой чай она предпочитает, с сахаром или без. А также что ей подать к чаю – галеты, сладкое печенье или домашний хлеб с черной смородиной. Кейт мудро выбрала домашний хлеб и достала четыре корзиночки с малиной, которые принесла в подарок, так как слышала, что мисс Пёрселл делает лучший джем во всем графстве. Красные пятна на щеках экономки начали блекнуть, и обращение «миссис Райан» перестало быть саркастическим. Так карьера Кейт началась заново. По утрам торговли в пивной почти не было, и Джон согласился с ней, что несколько фунтов, заработанных у Слэттери, не будут лишними. Маленький Деклан должен был пойти в школу, так что дома оставался только Джон, а накрыть ланч на одного для Карри не представляло труда. Сидеть за пишущей машинкой гораздо приятнее, чем стоять за стойкой, хотя бы ради разнообразия. Мистер Слэттери был настоящим старомодным джентльменом, проводившим все больше и больше времени за рыбной ловлей, а лучшего компаньона, чем Фергус, не было на всем белом свете. Он постоянно подшучивал над собой, смешил ее, от души сочувствовал людям, которые обращались к нему за помощью, не торопился посылать счет тем, кому было трудно его оплатить, но не щадил тех, кто замышлял мошенничество или скрывал свои доходы.

Фергус сказал Кейт, что работы у нее будет немного. Раньше он справлялся с этим сам, поскольку быстро печатал двумя пальцами и умел вести делопроизводство. Но он хочет поскорее заменить отца, добиться того, чтобы люди ему доверяли, а не считали мальчиком в коротких штанишках. Поэтому Кейт станет для него подарком судьбы. И он не ошибся. Через три дня Кейт поняла, что его система хранения документации никуда не годится, и усовершенствовала ее.

– Идите сюда. Я покажу вам, где теперь лежат документы, – велела она.

– Нет, нет, это ваша работа, за которую мы платим вам сумасшедшие деньги, так что и смотреть не буду.

– Неправильно! – воскликнула Кейт. – Вы обязаны понимать систему, иначе она окажется для нас бесполезна. Вы не будете знать, куда вернуть письмо, где лежит то или иное дело или документ. А вдруг я заболею гриппом, вы меня уволите или заработаетесь допоздна? Пойдемте. Это займет у вас всего десять минут.

– Вы командуете своей пивной так же? – спросил Фергус.

– Конечно нет. Но мне приходится вести счета. Поэтому я заставила Джона тоже освоить это дело. Иначе счета копились бы и ждали моего возвращения, а все следует делать по горячим следам.

– При ваших организаторских талантах пивная должна быть настоящим золотым дном.

– Приходите как-нибудь вечером, выпейте пинту и полюбуйтесь сами, какое это золотое дно. Если бы дело обстояло так, вряд ли я стала бы заниматься делопроизводством у прекрасных профессионалов, слишком ленивых, чтобы возиться с почтой. Допустим, вам нужен запрос городской налоговой инспекции о размере компенсации, выплаченной строителю, который получил травму на производстве. Где вы будете его искать?

– В скверные прежние дни я сказал бы: на столе у окна.

– А в нынешние хорошие?

– Забыл. Покажите, юная миссис Райан, покажите.

– Слава богу, что я счастлива в браке. Иначе вы разбили бы мне сердце.

– А вы уверены, что счастливы в браке?

– Абсолютно. А вам пришло время завести новый роман. Нора Линч отправилась осваивать новые территории, но вы и палец о палец не ударяете.

– Послушайте, после той истории с Норой я боюсь лишний раз посмотреть на кого-нибудь. Так что ударять палец о палец я не собираюсь. С меня довольно того ужасного недоразумения.

– Из-за вас мы потеряли хорошую учительницу. Моя Дара любила ее. А про женщину, которая заменила Нору, она говорит, что ей лет сто и что она имеет привычку время от времени бить их линейкой по костяшкам.

– Бедная Дара… Наверное, мне следовало обручиться с мисс Линч. Тогда она осталась бы в городе, и все маленькие девочки вроде Дары были бы счастливы.

– Вряд ли их счастье продолжалось бы долго, но сейчас речь не о детях. Фамилия этого строителя Берк. Фергус, ради бога, в какой папке вы будете искать его дело?

– В папке, на которой написано «Б»?

– Вы настоящий вундеркинд, – сказала Кейт Райан и села за пишущую машинку.

* * *

– Папа, что ты делаешь? – спросила Дара, заставив Джона вздрогнуть и покраснеть от стыда.

Ему следовало сочинять. Пользуясь тем, что в баре находится Кейт, уже уставшая за утро, проведенное в конторе Слэттери. Но когда долго смотришь на чистый лист бумаги, то потихоньку начинаешь сходить с ума. Джону Райану было не о чем писать и нечего сказать. Он вышел в то, что Кейт называла садом, а все остальные двором, и попытался заняться физическим трудом. «Лицензированная пивная Райана» стояла на самой дороге. Передняя дверь выходила прямо на Ривер-роуд. Никто не слышал о пивной с садом у входа. Продукты, львиную долю которых составляли бочонки, привозили на задний двор с полупустыми сараями и навесами. Туда же выходила задняя дверь дома – единственная, которой разрешалось пользоваться детям. Но в стороне от дома было то, что называлось боковым двором. По этому двору бродили куры. Там же сидела Джаффа, безмятежная, как Будда; она мурлыкала и лениво умывала большую оранжевую морду. Леопольд в этом дворе бывал редко. Псу требовалась публика, сочувствовавшая его хныканью и бросавшая подачки, поэтому он любил торчать в пивной. После отвратительного случая на берегу Морис оставался в своем торфяном домике. Джон придумал чудесный способ, позволявший не работать над стихами: он построит большой проволочный вольер. Куры будут жить в вольере, рыть землю и помешают попыткам Кейт разбить там настоящий сад. Как только куры окажутся в загоне, жизнь станет легче. Но Джону Райану хотелось сделать это тихо, тайком от родных. Он не желал признаваться даже самому себе, что увиливает от работы за письменным столом. У Дары был воинственный вид. Темные глаза упрямо смотрели из-под черной челки, руки были засунуты в карманы шорт.

– Ты хочешь что-то изменить? – спросила она тоном человека, который искал себе противника и нашел его.

– Пока что только составляю план, – виновато ответил отец, переминаясь с ноги на ногу.

– Держу пари, это будет что-то новое и ужасное.

– Я хотел собрать всех кур вместе, вот и все, – кротко сказал Джон.

– Им и так хорошо. Они вовсе не нуждаются в том, чтобы быть вместе. Куры не хотят никаких изменений, они довольны тем, что есть. – Глаза девочки подозрительно блестели; казалось, она собиралась заплакать. До сих пор Дара не обращала на кур никакого внимания. Куры были для нее такой же частью пейзажа, как берег реки и ящики во дворе.

Джон Райан присел на корточки и обхватил коленки дочери:

– Ну-ка обними своего старого отца.

– От этих объятий никакого толку, – заявила Дара.

– Верно. – Он поднялся. – Я тебя понимаю. Сам чувствую то же самое. Просто мне не хочется писать стихи, поэтому я пришел поиграть с цыплятами.

Представив себе отца играющим с цыплятами, Дара невольно фыркнула. Но Джона Райана это не обмануло. Он видел, что дочь расстроена, и решил, что причиной этого расстройства является ссора с Кейт. Но он ошибся.

– Папа, мы бедные?

– Нет. Сама знаешь.

– Но и не богатые?

– Совсем не обязательно быть бедным или богатым. Мы, как и большинство здешних жителей, средние.

– А когда-нибудь мы будем богатыми?

– Мы будем нормальными. Чем вызван такой интерес к деньгам?

– Нам понадобятся деньги, чтобы купить дом. – Выражение ее лица было очень решительным.

– Глупышка, у нас же есть дом. Вот он. – Джон обвел рукой недавно побеленную пивную.

– Не этот. Я говорю про Фернскорт, где сейчас копают. Расчищают участок для какого-то американца, который будет жить там до тех пор, пока мы не сможем купить у него дом.

– Ну, ну, Дара, – начал успокаивать ее Джон.

Но девочка сердилась и не хотела, чтобы ее успокаивали.

– Это наш дом! Мой, Майкла и всех остальных.

Джон вздохнул:

– Не хочешь прогуляться?

– Не хочу.

– Я тоже не хочу гулять с такой упрямой ослицей, но придется.

– И куда мы пойдем?

– В Фернскорт.

– Тогда ладно.

Кейт Райан, беседовавшая в баре с не слишком симпатичными ей Джимбо Дойлом и Джеком Койном, увидела через окно две фигуры, шедшие по мостику. Мужа, который должен был в это время писать стихи, и дочери, в последнюю неделю напоминавшей дикобраза. У нее чесались руки постучать в стекло, но тогда вредный Джек Койн всем раззвонил бы, что муж у нее под каблуком. Доставить ему такое удовольствие было нельзя.

Кейт знала, что она чересчур порывиста. Во время недавней исповеди она призналась канонику Морану в грехе вспыльчивости. Каноник Моран посоветовал Кейт в минуты, когда ее одолевает искушение сказать что-нибудь резкое, думать о Богоматери. Думать о том, что на ее месте сказала бы Пресвятая Дева. Говорить то же самое не требуется; достаточно просто подумать. Этой мысли хватит, чтобы воздержаться от ядовитой реплики, способной причинить боль другому человеку.

Глядя на мужчину и девочку, державшихся за руки и шедших по мостику, Кейт подумала о том, что Богоматерь могла бы благословить их и пожелать им всего хорошего. Что ж, Кейт Райан тоже способна на такое. Она повернулась и посмотрела на Джека Койна и Джимбо Дойла с улыбкой, которую считала ангельской.

– О боже, Кейт, у тебя что, зубы болят? – тревожно спросил Джимбо Дойл.

* * *

– Мы с Майклом собирались жить там, когда вырастем. Все знали, что мы хотим сделать здесь хорошую крышу и, может быть, окна и дверь. – Дара показала рукой на крыло дома.

– Но это была всего лишь мечта, – мягко сказал Джон.

– Нет!

– Конечно, мечта. Такая же, как человек на луне. Помнишь, когда ты была маленькая, мы перед сном показывали тебе человека на луне? Теперь ты знаешь, что никакого человека там нет, и любуешься самой луной, которая светит в небе над Маунтферном.

– Да, но…

– А когда вы с Майклом были совсем маленькие, то перед Рождеством заглядывали в дымоход на кухне. Так же, как в последнее Рождество делал Деклан. Вы думали, что, если дымоход забьется, вы не получите подарков. Но подарки были всегда, и теперь вы не думаете о том, откуда они появлялись, правда?

– Это не то же самое…

– Знаю, что не то же… Просто я хочу сказать, что наши взгляды на вещи не всегда остаются теми же. В течение жизни они меняются, иначе все мы еще жили бы в пещерах, пользовались дубинами или лежали в пеленках.

– Ты не понимаешь… – захныкала Дара.

– Думаю, что немножко понимаю. Правда? – (Взгляд девочки смягчился.) – Со временем все становится слегка другим. Вспомни человека на луне. Но сама луна никуда не исчезает. Она по-прежнему прекрасна. Так же, как стада на холмах, шпиль церкви, рощи и… и Фернскорт.

– По-твоему, ничего не исчезнет, когда сюда явится этот ужасный человек со своими американскими деньгами?

– Почему ужасный? Мы слышали, что у него есть дети. Ты наверняка полюбишь их.

– Ни за что!

– Ну, во всяком случае, познакомишься с ними. Возможно, они тебе понравятся. Разве это так уж невероятно?

– Значит, мы не сможем купить Фернскорт сами?

– Нет. Даже и не думай. Это так же невозможно, как представить себе квадратный круг или Джаффу с шеей, длинной как у жирафа из книжки с картинками. У кошек не бывает длинной шеи. И Фернскорт – не ваш настоящий дом, а всего лишь место, где вы играли летом.

– А как будет теперь? – У Дары перестала дрожать нижняя губа.

– Фернскорт всегда будет вам дорог, но не надо строить иллюзий и начинать копить на него карманные деньги. Иначе будет как в детстве, когда ты спрашивала, нужно ли человеку на луне мыть шею.

– Папа, ты объяснишь это Майклу? Я не мастер объяснять.

– Я тоже.

– И все равно у тебя получится лучше, – деловито сказала Дара. Похоже, Джону все же удалось растолковать ей, что к чему.

Джон Райан не написал стихотворение и не построил вольер для кур, но сумел убедить сердитую девочку, что конец света еще не настал. Теперь от него требовалось только одно: незаметно вернуться домой, чтобы жена не догадалась, что время, отведенное на занятия поэзией, пропало даром.