Лето светлячков

Одна из причин, заставивших Райанов взять прислугу, заключалась в том, что Кейт собиралась искать работу. После концерта она обсудила этот вопрос с Фергусом Слэттери, и тот сказал, что Кейт может приступить к своим обязанностям с завтрашнего дня. Ее опыт канцелярской работы в Дублине и ежедневной подбивки счетов в пивной пригодится в адвокатской конторе как нельзя лучше. Всем известно, что Кейт Райан не любит болтать о чужих делах. А это ведь самое главное, не правда ли?

Она не могла дождаться, когда выйдет на работу. Но дети ее энтузиазма не разделяли.

– Значит, мы бедные? – спросила Дара.

– Конечно нет! – огрызнулась Кейт. Отвечать на такие вопросы и одновременно искать в скудном гардеробе наряд, в котором можно прийти в адвокатскую контору, было задачей не из легких.

– Если так, то для чего тебе нужно зарабатывать на жизнь в другом месте?

– Для того чтобы у тебя и твоих братьев были кожаные ботинки, которые на вас так и горят, красивые портфели, которые вы вечно теряете, и все остальное. – Кейт без всякого удовольствия смотрела на то, что она всегда считала нарядным зеленым костюмом-двойкой, на поверку оказавшееся мятой вылинявшей тряпкой.

– Нам придется продать пивную? – За ее спиной стоял Майкл, более чувствительный, чем сестра. В его глазах читалась тревога.

– О боже! Ничего подобного. С чего вы так всполошились? – Тон Кейт смягчился.

– Ты хмуришься. Тебя что-то расстроило, – стоял на своем Майкл.

– Только то, что все мои наряды годятся в утиль.

Тут к ним присоединились Эдди и Деклан. Летними вечерами военный совет наверху устраивали редко, и малыши пришли на разведку.

– Ты не хочешь выглядеть, как мисс Барри? – спросил Эдди. Кейт посмотрела на него. Мисс Барри была пожилой алкоголичкой, жившей в пресвитерской[4] и носившей пышный титул домоправительницы. На самом деле она обитала там только благодаря доброте каноника, который просто не мог выгнать ее на улицу. Большую часть времени мисс Барри не прикасалась к бутылке, соблюдала трезвость и кое-как готовила и убирала дом, в котором жили два священника. Но когда срывалась с катушек, можно было всех святых выносить. Сравнение с такой особой Кейт отнюдь не льстило.

– Спасибо, Эдвард, – сказала она.

– А что я такого сказал? – захныкал Эдди.

Близнецы поняли, что дальнейший разговор потерял смысл; так бывало всегда, когда в него вмешивался Эдди.

– Мы уходим, – надменно сказала Дара.

– И оставляем Эдди с тобой, мама, – добавил Майкл, увидев выражение лица брата, говорившее, что тому хочется увязаться за старшими.

– Всю жизнь мечтала, – буркнула Кейт, углубляясь в раскопки. Ей позарез требовалось найти наряд, который можно было бы носить на работе.

– У нас свободная страна! – покраснев от гнева, сказал Эдди. – В Маунтферне я могу ходить куда хочу. Туда, куда мне нравится. Вы не имеете права меня останавливать!

– Ну, значит, не свободная, – ответила Дара. – По крайней мере, для Эдди. Он не имеет права ходить туда, куда ему нравится.

– Чешите отсюда все! – в отчаянии крикнула Кейт. – Но если ты, Деклан, переступишь порог дома, то не обрадуешься!

– А почему наша страна не свободная для меня? – без особой одежды на ответ спросил Деклан.

– Потому что ты маленький, – отрезала Дара.

– Ну, не такой уж маленький. Просто тебе шесть лет. А шестилетним детям в местах, где есть реки, по вечерам разрешается выходить из дома только с родителями. – Кейт улыбнулась, увидев обиженное круглое лицо Деклана.

– У нас будет еще один малыш? – предположил он.

– Нет уж, спасибо, – решительно ответила Кейт.

Дара и Майкл хихикнули, а Эдди надулся и ушел. Мальчик чувствовал, что от него что-то скрывают.

– А мне что делать? Пройдет еще сто лет, пока стемнеет, – пожаловался Деклан.

Кейт хотела простить сына и позволить ему поиграть с отобранной черепахой, жившей в домике из торфа, но было еще слишком рано. Если она быстро сдастся, эти хулиганы, едва не утопившие бедное животное, не поймут всей тяжести своей вины.

Лаять Леопольд так толком и не научился; он только жалобно подвывал. Оглушительно мурлыкавшая огромная оранжевая кошка по кличке Джаффа представила бы для взломщиков бо́льшую угрозу, чем хромой и молчаливый Леопольд. Но в Маунтферне не было ни взломщиков, ни других преступников. Сержант Шихан с гордостью говорил, что дома в его городке не нужно запирать на ночь.

Поэтому Леопольду позволялось куда больше, чем обычной сторожевой собаке.

– Подрессировать Леопольда? – поразился Деклан. – Мама, его даже нельзя научить ходить прямо. – Отрицать это было бесполезно.

– Раз так, можешь поиграть с Джаффой в саду, – предложила мать.

– У нас нет никакого сада.

– Нет, есть. Просто я называю его садом, а ты – двором. Ступай. Джаффа поиграет с удовольствием.

– Можно поучить ее делать стойку на передних лапах? – оживился Деклан. Кейт поняла, что допустила ошибку. Она никогда не найдет подходящей одежды, если весь остаток вечера будет думать, не сломала ли кошка себе спину.

– Побудь в саду, пока не стемнеет… Поучи Джаффу откликаться на зов. А когда она придет, уйди в другой конец сада и позови снова, – сказала она Деклану.

– Это очень скучно. Зачем тратить вечер на такую ерунду? – проворчал Деклан.

– Когда ты вырастешь, то поймешь, что люди тратят на ерунду не только вечера, но утра, дни и ночи, – пробормотала Кейт, извлекая на свет божий синюю юбку в мелкую ломаную клетку. Та выглядела очень прилично и должна была занимать видное место в ее скудном гардеробе.

– Когда я вырасту, то буду жить замечательно, – грустно сказал Деклан. – Буду есть чипсы на завтрак, обед и ужин и не спать аж до одиннадцати вечера. Конечно, если захочу.

Он прижался круглым лицом к стеклу и с завистью посмотрел вслед близнецам, бежавшим по Ривер-роуд, и Эдди, который сунул руки в карманы и переходил мостик.

Кейт обнаружила в юбке роковой изъян: сломанную молнию и дырку в форме треугольника, оставшуюся на память от столкновения с дверной ручкой.

– И даже до половины двенадцатого, – сказал Деклан, посмотрев на нее искоса. Это должно было означать, что при составлении долгосрочных планов на будущее он полумерами не ограничится.

* * *

Вечер был светлый и теплый. Эдди смотрел на людей с дощечками и инструментами.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Проводим топографическую съемку.

– А что это такое?

– Измерение участка.

– Если так, то почему вы не делаете это с помощью рулетки?

Они посмотрели друг на друга. Эдди был маленький, светловолосый, взлохмаченный и напоминал Почемучку.

– Рулетки нам ни к чему, – сказал один из мужчин.

– Это что, игра? Вроде угадывания веса торта?

– Нет. Чуть посерьезнее.

– А кому нужно знать, какая здесь ширина?

– Парню, который хочет купить этот участок.

– Кто-то собирается здесь жить? – Эдди с удивлением посмотрел на разрушенный Фернскорт.

– Похоже, да.

– Надо же, как ему повезло! – с жаром воскликнул Эдди. – Я бы с радостью жил в доме без крыши и пола, где не нужно вытирать ноги!

* * *

Сначала Дара и Майкл зашли в бакалею Лоретто Куинн за сладостями. Мама всегда говорила, что сливочные тянучки у Лоретто стоят столько же, сколько у всех остальных, но хозяйка будет благодарна им за покупку.

Близнецы решили, что они – единственные покупатели тянучек «Шотландский клан». Судя по виду кувшина, к нему давно никто не прикасался. Лоретто взвесила две унции[5] и протянула каждому по яблоку в подарок.

– Мы не можем принять такой подарок, – вежливо сказала Дара. Впрочем, возражать было бессмысленно, потому что Майкл уже вонзил зубы в свое яблоко.

– Ешь, ешь. Они достались мне даром, – ответила Лоретто.

Но она слегка кривила душой. Яблоки принес ей старик по кличке Газетный Флинн, бродяга, всю жизнь скитавшийся в окрестностях Маунтферна. Он зарабатывал себе на жизнь тем, что собирал фрукты с невысоких деревьев или находил гнезда, где неслись мятежные куры, сбежавшие из своих законных мест обитания. Иногда он дарил фрукты и яйца лавочникам, которые взамен угощали его сэндвичем с сыром и чашкой чая.

– За рекой кипит работа. Там ходят какие-то парни с камерами на длинных ходулях, – поделилась с ними Лоретто.

Ей нравились близнецы, общительные, но не нахальные. Их младший брат Эдди был сделан совсем из другого теста.

– Это теологисты, – уверенно заявила Дара.

– Или что-то в этом роде, – добавил стремившийся к точности Майкл.

– Может быть, они снимают фильм, – с надеждой сказала Лоретто. – Хорошо, если бы это была новая версия «Тихого человека»!

Дара не улыбнулась.

– Я думаю, тут все переменится. Кто-то хочет купить Фернскорт и переделать его.

– Мы расскажем вам, если что-нибудь узнаем, – пообещал Майкл.

Лоретто стояла на пороге своего захудалого магазинчика и смотрела вслед близнецам, которые устремились к мосту в центре Маунтферна.

* * *

Говорили, что водитель, едущий по шоссе и наклонившийся, чтобы зажечь сигарету, пропустит оба указателя «Маунтферн». А если даже заметит один из них, свернет, опишет полукруг Бридж-стрит – река Ферн – Ривер-роуд и снова вернется на шоссе, то еще долго будет гадать, что же за город он проехал.

Одна из двух улиц, Бридж-стрит, практически заканчивалась у моста, где стояла церковь. За мостом она сужалась и превращалась в извилистый проселок, который вел к отдаленным хуторам и мелким фермам. Бридж-стрит хорошо смотрелась при ярком солнечном свете, подчеркивавшем пастельные тона домов и магазинов, стоявших лицом к дороге. Некоторые из них были белыми – например, дом Джуди Бирн или пивная и похоронное бюро Конвея. Другие – розовыми, как писчебумажный и книжный магазин Леонарда или маленький ювелирный магазин Мигера, где торговали наручными и настольными часами, а также сувенирами, лежавшими в коробках с целлофановым верхом. Молочная Дейли была ярко-зеленой. Миссис Дейли, очень довольной этим цветом, льстило, когда Фергус Слэттери говорил, что без солнечных очков на ее магазин смотреть невозможно.

Но некоторые дома не красили и не штукатурили. Вроде высокого дома старого мистера Слэттери, к двери которого вели ступеньки; тот зарос плющом. Такими же были полицейский участок и пресвитерская. Кинотеатр «Классик» когда-то был бежевым, но теперь выглядел запущенным и облупившимся. Коттедж настоятеля маленькой протестантской церкви мистера Уильямса утопал в розах; жена мистера Уильямса в саду дневала и ночевала. Для постороннего наблюдателя Маунтферн казался тихим, сонным, плохо спланированным городком, тянувшимся к реке и не имевшим намека на центр.

Конечно, раньше им было поместье, сердцевиной которого являлся барский особняк. Дни, когда все здесь зависело от одной семьи, давно прошли. Но городок сумел пережить дом.

Фермерам требовалась школа, куда можно было бы посылать детей, магазины, которым их жены могли бы продавать овощи, яйца и птицу и в которых они могли бы покупать промышленные товары, вместо того чтобы ездить за ними в настоящий город, находившийся в шестнадцати милях дальше по шоссе.

Приезжий счел бы Маунтферн стоячим болотом, но таковых в городке практически не было. Маунтферн ничего не мог предложить любителям достопримечательностей. Для приезда сюда требовалась особая причина; казалось, здесь никогда ничего не происходило.

Но Дара и Майкл так не думали; для них Маунтферн был центром мира и должен оставаться таким всегда. Они покидали его не чаще четырех раз в год, когда ездили в ближайший город. Конечно, во время летних экскурсий они бывали в Дублине, а однажды в раннем детстве ездили туда с папой и мамой на Рождество и видели в тамошних магазинах Санта-Клауса. Слыша рассказ об этой поездке, Эдди зеленел от зависти и спрашивал, почему такое же путешествие не устроили для остальных членов семьи.

– Потому что при виде тебя Санта-Клауса стошнило бы, – объясняла ему Дара.

Однако в тот вечер близнецы забыли о том, каким гвоздем в стуле может быть их младший брат Эдди. Они преследовали свою цель: понять, что происходит в Фернскорте. Они видели людей с измерительными приборами, но не хотели спрашивать их прямо: это было бы слишком вызывающе. Близнецы не сговариваясь решили сначала выяснить, что думают об этом местные жители. Вооруженные знанием, они могли бы встретиться лицом к лицу с людьми, про которых Лоретто думала, что они снимают новую версию «Тихого человека» – более спокойную, потому что центральные графства Ирландии не столь живописны, а таких женщин, как Морин О’Хара, в них и вовсе нет.

По дороге к мосту они прошли мимо автомастерской Койна. Джек работал, как обычно. Казалось, он работал день и ночь, не вынимая изо рта сигареты.

Близнецы слышали, как их отец говорил, что если Джек Койн еще не взорвал весь Маунтферн своим маслом и бензином, то только по Божьей милости. Даре и Майклу мистер Койн не слишком нравился; у этого человека был такой вид, словно он искал, с кем бы подраться. Конечно, он был старый, почти такой же старый, как мама с папой, маленький и остролицый. Мистер Койн был холост и всегда говорил, что мужчина, по собственной воле женящийся на женщине, которая будет его пилить и тратить заработанные им деньги, сочувствия не заслуживает. Однажды Дара сказала ему, что, если бы так думали все, давно настал бы конец света. Джек Койн ответил, что так было бы лучше для всех, и посоветовал Даре вспомнить этот разговор, когда она вырастет и начнет мечтать о любви и прочей чепухе.

– Добрый вечер, мистер Койн. – Хоть этот тип и старый хрыч, но вежливость соблюдать следует.

– Опять шляетесь? – неодобрительно спросил он. – Я слышал, что кое у кого есть виды на Фернскорт. Так что скоро вашим прогулкам настанет конец.

– Какие виды? – Близнецы пропустили мимо ушей оскорбительный намек; злить Джека Койна не следовало.

К своей величайшей досаде, Джек Койн этого не знал. Геодезисты разговорчивостью не отличались. Но свое мнение у него имелось.

– Я слышал, это будет большой монастырь, так что рад вам сообщить: хулиганить детям местных прихожан больше будет негде. Ради разнообразия вам придется учиться. Как нам в вашем возрасте.

– А какой будет монастырь? Мужской или женский?

– Об этом сообщат позже, – сказал Джек Койн, который на самом деле ничего не знал.

– Правда, он похож на свинью? – весело сказала Дара, когда мастерская осталась позади. – На маленькую, черную, наглую свинью.

– Попробуй представить себе, каким он был в детстве, – ответил Майкл и протянул ей кулек с тянучками. Задача оказалась для обоих слишком трудной.

– Наглым поросенком, – наконец сказал Майкл, когда они добрались по главной улице до моста и свернули налево. Оба залились хохотом.

На мосту близнецам делать было нечего; даже Китти Дейли считалась недостаточно взрослой для небольшой группы молодых людей, которая встречалась там по вечерам. Майкл и Дара видели парней, которые сидели на каменном парапете и смешили девушек. Тут была Тереза Мигер, отец и мать которой вечно ругались. Тот, кто проходил мимо магазина Мигеров после его закрытия, всегда слышал громкие голоса. Говорили, что Тереза хотела искать работу в Дублине, но родители подняли такой крик и так уговаривали не уезжать, что ей пришлось остаться. На мосту не флиртовали. Это делали на берегу реки, в роще Койна или в кино.

Служба закончилась, и отец Хоган запирал церковь. Он помахал Майклу рукой и без особой уверенности спросил:

– Ты не сможешь спеть «Панис ангеликус»?[6]

– Нет, отец, к сожалению, не смогу. Мне слон на ухо наступил.

– Не морочь мне голову. На концерте ты был в числе хористов. Почему бы тебе…

– Нет, отец, петь я не умею. К тому же никто не знает, что случится с моим голосом в ближайшее время.

Майкл спал и видел, что голос у него начал ломаться, как у Томми Леонарда. Каждое утро мальчик проверял свой голос и разочаровывался: тот звучал по-прежнему.

Дара не пожелала помочь священнику:

– Отец, если бы вы слышали, как он по утрам поет в ванной, то заплакали бы.

– Я тебя убью! – прошипел Майкл.

– Я не собираюсь упрашивать и уговаривать тебя, – обиженно сказал отец Хоган. – Не думал, что мальчику-католику придется льстить и умолять спеть его в доме Божьем.

Дара поняла, что она слишком далеко зашла.

– Отец, я просто хотела его подразнить. Честное слово, поет он хуже некуда и просто подведет вас. Голос у него ржавый, как старая консервная банка. Я знаю, он спел бы, если бы мог. Но брат Кин взял его в хор просто для количества, чтобы заполнить сцену.

Отец Хоган сказал, что если так, то ладно.

– Ну вот, – обрадовалась Дара. – Теперь он от тебя отстанет.

– По-моему, ты слегка перегнула палку. – Майклу не понравилось, что его голос сравнили с ржавой консервной банкой. Иногда Дара была слишком многословна… Тем временем они добрались до дома Томми Леонарда. Канцелярский магазин был уже закрыт, поэтому близнецы постучали в заднюю дверь. Томми открыл ее и прижал палец к губам. За его спиной раздался голос:

– Томас, ты куда собрался?

– Хочу немножко прогуляться.

– Ладно, но чтобы вернулся не позже девяти. И не играл с этой бандой хулиганов.

– Согласен. – Характер у Томми был добродушный. Этот мальчик предпочитал впускать приказы в одно ухо, а выпускать в другое. Таков был его принцип. Вполне достаточно сказать «да» или «нет»; это избавляет от множества сложностей. Майкл считал, что его друг совершенно прав: если бы у него были такие же ужасные родители, как у Томми, он вел бы себя точно так же. А вот Дара была с этим не согласна. На месте Томми она все объяснила бы и не стала выслушивать нудные нотации. Молчание только поощряет их.

Мэгги Дейли сказала, что им придется подождать: она просто обязана показать Даре роскошное желтое платье, которое ей прислали из Америки. Все они получали посылки из Америки. Конечно, не так часто, как прежде, когда Маунтферн был беднее, американские дяди и тети щедрее, а почта дешевле. Честно говоря, в последнее время посылки из Америки были редкостью. Возможно, миссис Дейли ничего не сказала бы про посылку и ее содержимое, но Мэгги так радовалась желтому платью, что ей не терпелось его продемонстрировать.

К несчастью, в спальне была Китти.

Когда вошла Дара, Китти зевнула.

– Хочешь примерить?

– Хотя бы посмотреть, – ответила Дара. Китти была настоящей язвой.

– Ничего подобного. Ты пришла, чтобы примерить платье. Думаю, скоро сюда сбежится половина Маунтферна. Набьется куча девчонок в комбинациях и станет рвать платье друг у друга из рук.

– Ты будешь его носить? – спросила Дара Мэгги, подчеркнуто не обращая внимания на ее старшую сестру.

– Не думаю. – Мэгги была рада возможности посоветоваться. – Понимаешь, оно с низким вырезом и чересчур велико мне. Я в нем просто теряюсь. Но оно такое роскошное, что перешивать жалко. Даром потрачено столько ткани! – Мэгги алчно смотрела на желтое шелковое платье с нижней юбкой, желтой вышивкой и блестками на лифе. Такое платье можно было увидеть только в кино; фасон был слишком взрослым, но пышные рукава делали его похожим на детский. Даре хотелось примерить платье, однако она скорее умерла бы, чем признала правоту Китти.

– Не расстраивайся, Мэгги. Мисс Хейз прекрасно с этим справится. – Мисс Хейз была местной портнихой, но, насколько знали девочки, никогда не имела дела с такой чудесной тканью.

Китти лежала на кровати и читала биографию Элен Шапиро, которая сумела прославиться еще в детстве, потому что у нее был голос, обеспечивший ей место в хит-параде. «Черта с два она прославилась бы, если бы родилась в Маунтферне», – мрачно подумала Дара.

– Что бы ни сделала с платьем мисс Хейз, на Мэгги оно будет выглядеть смешно. Для такого фасона нужна грудь. А у Мэгги на нее нет и намека.

– Ни у кого из нас еще нет груди! – с жаром воскликнула Дара. – Но можно подложить в лифчик пару свернутых носков. Как часто делаешь ты, Китти Дейли!

– Это ты ей сказала! – Китти покраснела от гнева и бросила на Мэгги грозный взгляд.

– Я ничего не знала! – честно ответила испуганная Мэгги.

– Все, Мэгги, не мешай Китти читать. Мы зашли только на минутку. – Дара почувствовала, что пора уносить ноги. Девочки аккуратно повесили желтое платье на вешалку и накрыли его прозрачным чехлом из пластика, тоже лежавшим в посылке. Более красивой вещи они никогда не видели. И завидовали кузине Дейли, которая жила где-то в Америке и надевала этот наряд на бал юниоров[7]. Что бы это ни значило.

Они шли на протестантское кладбище, расположенное в верхней части города. Там никто не стал бы им мешать. Викарий мистер Уильямс понимал, что эти дети не станут играть в прятки среди надгробий; они с уважением относились к могилам членов семьи Ферн и здешней маленькой протестантской общины.

Там можно было поговорить без помех. Бездетные мистер и миссис Уильямс хорошо относились к чужим детям.

Стайка неторопливо брела по Бридж-стрит, с завистью глядя на кинотеатр «Классик», где шла «Стеклянная гора». Будь у них деньги и свобода, дети ходили бы туда каждый день.

– Когда мы вырастем, так и произойдет, – сказала Дара.

Томми Леонард в этом сомневался; он считал, что и тогда будет то же самое.

Они заглянули в бакалею-пивную Конвея и увидели ноги трех посетителей бара, расположенного в дальней части зала. Дети часто играли, пытаясь угадать, чьи это ноги.

В других местах игра не имела смысла, потому что те, кто пил у Фоли, Данна и самих Райанов, делали это открыто. Только у Конвея люди притворялись, что их там не было.

За бакалеей Конвея стоял дом доктора Уайта, и они зашли туда за Лайамом и Джасинтой. На сегодня это было все; другие дети, с которыми они играли, жили в деревне, а некоторым не разрешали гулять по вечерам. Часть мальчиков играли в футбол за школьную команду, некоторые девочки должны были помогать матерям по хозяйству, а кое-кто просто не заслуживал чести быть приглашенным на вечернюю прогулку.

Шестеро пришли на кладбище и сели у памятника, который им особенно нравился.

Это был памятник восемнадцатилетнему Уильяму Джеймсу Ферну, погибшему в 1881-м на холме Маджуба в Трансваале. Дети знали, что тогда шла англо-бурская война и он сражался с голландскими колонистами в Южной Африке.

– Господи, как далеко, – часто говорила Мэгги.

– Наверное, ему хотелось сбежать отсюда, – отвечал Томми Леонард, знавший толк в таких делах.

Но Дара этого не понимала:

– Зачем ему понадобилось убегать и воевать за чужую страну? Чем ему не нравился Маунтферн? В конце концов, ему уже было восемнадцать, он мог делать что хотел. Например, ходить в «Классик» каждый вечер. – Она посмотрела на лица собеседников. – Конечно, если в восемьсот восьмидесятых «Классик» уже был. Но как-то не верится.

Впрочем, сегодня им не было дела до покойного Уильяма Джеймса, погибшего на холме Маджуба. Сегодня они говорили о том, что случится со старым домом Уильяма. О том, что происходило в Фернскорте.

Впрочем, не они одни. Если бы дети могли заглянуть в каждый дом на Бридж-стрит и Ривер-роуд, то убедились бы, что там обсуждают то же самое.

В начале улицы старый Мэтт Фоли и его дружки говорили, что в Фернскорте нашли нефть. Какой-то парень вытащил изо мха сверло, конец которого был испачкан нефтью. Значит, скоро они начнут бурить.

Рядом с баром Фоли стоял аккуратный домик физиотерапевта Джуди Бирн. Сегодня у Джуди сидела Мэриан Джонсон, владелица поместья Грейндж, где часто останавливались высокопоставленные любители охоты. Обеим женщинам было около сорока, обе были незамужними и уже не надеялись найти себе пару в данной части страны, но друг другу в этом ни за что не признались бы.

Они слышали, что в Фернскорте хотят устроить сельскохозяйственный колледж. Если так, это было бы чудесно: в их краях появились бы образованные мужчины. В честь такого события не грех выпить по рюмочке хереса.

Симус Шихан, живший при полицейском участке, получил нагоняй от жены. Почему он ничего не слышал о Фернскорте? Все остальные знали, что там происходит. Какой смысл быть женой сержанта, если он – единственный человек в стране, который не знает, что творится у него за спиной?

Сразу за полицейским участком стоял дом, в котором жили Джимбо Дойл и его мать. Мать слышала, что Фернскорт купил орден монахинь-отшельниц. Они поставят на окно решетку и будут снимать ее, когда одна из монахинь, мать-настоятельница, станет общаться с окружающим миром. Но это будет происходить только при необходимости. Иными словами, нечасто.

Мать сказала Джимбо, что монахиням понадобится человек, на которого можно положиться, и посоветовала не зевать, иначе место достанется кому-нибудь другому.

Джимбо, которому вовсе не улыбалось стать мастером на все руки в ордене монахинь-отшельниц, спросил, в чем, по мнению матери, будут заключаться его обязанности. Может быть, в общении с папой или с местным епископом, который, по слухам, тоже является мужчиной? Мать ответила, что хоть кто-то в семье должен думать о практической стороне жизни, а не ржать и орать похабные песни.