Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука.

Энкиду глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он заново переживал те сладостные минуты.

- Она не испугалась? Не смутилась, не пыталась убежать? - голос Охотника вернул его в реальность.

- Нет, она приняла меня сразу. Я чувствовал запах ее желания и не мог ему проивостоять. Мы повторяли это снова и снова. Она разводила костер, я ходил за дичью. Потом снова возвращался в ее объятия. Ночь сменяла день - день сменял ночь. Так прошло несколько дней. Я никогда не забуду ее запах. Он звал и не давал насытиться.

- В запахах им нет равных, - согласился Охотник. - Жрицы Инанны хранят запахи в специальных сосудах. Есть призывные запахи, есть отталкивающие. Есть такие, что вызывают доверие. Есть те, что будят тревогу и грусть. Это львицы призывно пахнут только во время гона. Снадобья храма обманывают мужчин.

Охотник сорвал пучок травы и зачем-то протер лезвие.

- Еще жрицы наносят краску на лицо, чтобы выглядеть молодыми, - продолжил он, - веселыми или грустными, покорными или надменными. Мужчины веками куют оружие, женщины плодят обман.

Энкиду лежал на спине и смотрел в звездное небо. Взгляд его был мечтательным и счастливым. Он не хотел слушать Охотника.

Потом он резко сел.

- Я хочу познакомить тебя с ней. Ты сам увидишь: обидеть такую женщину мог только изверг. Он не должен жить под солнцем. Я сломаю ему хребет и отправлю в подземный мир. Пусть боги решат, что с ним делать.

- Это Шамхат так велела?

- Нет, она боится за меня. Говорит, Гильгамеш очень силен, его не победить в честной схватке.

- А ты?

- Я вызову тирана на бой. Пусть я погибну. Но все увидят, что правда за мной.

- А она?

- Она говорит: неважно, что подумают люди. Важен результат.

Охотник тихо хмыкнул.

- Твоя подруга рассудительна для безутешной сироты. Ты не предлагал ей переехать в твою хижину? Завести детей, забыть о мести? Жить долго и счастливо? Зачем она живет в этом городе греха и разврата?

- Предлагал.

- Ну и?

- Она не может думать о материнстве, пока не отомстит за своих.

Охотник поднял на него глаза - разные, как день и ночь.

- Материнство делает женщину женщиной. Без материнства - это непредсказуемое, лицемерное и истеричное существо. От которого следует держаться подальше.

- Мы еще будем счастливы. После мести.

Охотник отложил наконец топор и взглянул на Энкиду в упор.

Костёр потрескивал. Шугеш тихо тявкнула во сне. Ночь стала чуть холоднее.

- После мести не будет ни тебя, ни ее. Чем бы все ни кончилось.

Сцена 11. Думузи все.

Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

Полуденное солнце стояло в зените, ослепляя глаза белым, немигающим огнём. Площадь перед зиккуратом Инанны была забита до отказа. Тысячи жителей Урука - от знатных горожан в выбеленном льне до нищих в грубых лохмотьях - стояли плечом к плечу, задыхаясь от жары и нетерпения. Воздух дрожал от гудящего говора, напоминающего шелест тростниковых зарослей под ветром.

В центре внимания возвышался семиярусный зиккурат. Его лестница, словно высеченный из камня язык, тянулась к небу. Но сегодня ступени служили не для восхождения, а для нисхождения.

Представление началось под сухой, ритмичный бой барабанов, от которого у зрителей по спинам бежали мурашки.

У самого подножия, в теневой нише, символизирующей врата подземного мира - Кур, сидела фигура, закутанная в чёрные отрепья. Актриса - горбатая старуха со скрипучим голосом - изображала Эрешкигаль, властительницу мёртвых. Она раскачивалась взад-вперёд и завывала, избивая себя старческими кулаками по груди. Лицо скрывала грубая маска из обожжённой глины - белая, с чёрными провалами глазниц.

- Где ты, муж мой, Гугаланна? - голос актрисы, искажённый глиной, звучал глухо, как из колодца. - Зачем ты ушёл в страну без возврата? Кто теперь будет делить со мной ложе? Кто будет пить пиво из моих рук?

Толпа затихла. Женщины заплакали - не из жалости, а по привычке: так полагалось во время мистерии.

Жрецы, игравшие стражей подземного мира, застыли на каждом ярусе, неподвижные, как изваяния.

Запели трубы. Взоры всех устремились на вершину. Там, на верхней площадке, сияя, как утренняя звезда, стояла Инанна. Её играла высокая, статная жрица, чьё лицо скрывала золотая маска с инкрустацией из лазурита. На ней были все регалии власти: венец с рогами и

финиковыми ветвями, платье-каунакес из тёмно-красной шерсти, расшитое золотыми розетками, накидка из леопардовой шкуры, ожерелье из семи рядов сердолика и лазурита, массивная нагрудная пластина.

- Я иду к сестре в подземный мир, откуда не возвращаются! - провозгласила она. Голос, усиленный глиняными чашами-резонаторами, расставленными вдоль лестницы, достиг самых дальних рядов. - Хочу присутствовать на похоронах её супруга!

Ниншубур, служанка богини, упала на колени у самого края яруса.

- Госпожа, не ходи! - закричала она. - Там тьма, там холод, там не пьют воды и не едят хлеба!

Инанна повернулась к ней.

- Жди меня здесь. Если я не вернусь через три дня, взывай к богам. Пусть они спасут меня.

Инанна начала спуск.

Толпа ахнула - богиня ступала так, будто земля под её ногами была облаком. Её движения были текучими, выверенными до мелочей. Каждый жест - часть ритуала.

На первом ярусе страж преградил ей путь:

- Кто идёт в дом моей госпожи?

- Я - Инанна, царица небес.

- Оставь свой венец. В подземном мире нет корон.

Она сняла венец и отдала. Толпа ахнула.

На втором:

- Оставь ожерелье. В Кур нет украшений.

Она сняла ожерелье.

На третьем:

- Оставь золотой пояс. В Кур нет богатства.

Пояс лёг на ступени.

На четвёртом:

- Оставь браслеты. В Кур нет власти.

На пятом:

- Оставь тунику. В Кур нет стыда.

Толпа замерла. Инанна осталась в тонкой нижней повязке.

На шестом:

- Оставь повязку. В Кур нет плоти.

Она сняла её, прикрывшись руками. Жрецы высоко подняли дымовые курильницы. Дым пеленой скрыл наготу богини, завершая её обездоливание.

На седьмом:

- Оставь дыхание. В Кур нет жизни.

Она опустила руки.

У подножия зиккурата дым клубился так густо, что казалось, там действительно зияет вход в мир мёртвых.

Эрешкигаль подняла голову:

- Как ты посмела явиться в мои чертоги?

- Я должна участвовать в обряде. Я чту волю богов, - ответила обнажённая Инанна.

Она сделала шаг вперёд.

- Мой муж погиб из-за тебя! - Эрешкигаль вскочила и ударила Инанну жезлом.

Барабанный бой оборвался вместе с жизнью богини. Народ застонал. Женщины рыдали. Богиня умерла.

Её тело обмякло, глаза закатились. Жрецы подхватили её и понесли вниз, к скрытому люку, ведущему в подвал храма. Грустно запела свирель.

На вершине зиккурата Ниншубур упала на колени, воздела руки к небу:

- О, Энки, владыка мудрости! - её голос звенел над площадью. - Спаси мою госпожу! Она спустилась в подземный мир и не вернулась!

Пауза. Народ затаил дыхание.

- Энки, владыка вод бездонных! Пошли своих помощников! Пошли гала, которые знают пути между мирами!

Из бокового прохода вышли два жреца в странных масках, сочетающих черты зверя и человека. Это были гала, посланцы Энки. На их поясах висели глиняные сосуды с «водой жизни» и «травой жизни».

Они начали спускаться по лестнице. Стражи, которые так строго допрашивали Инанну, угодливо отступили перед ними. Гала не имели ни одежд, ни украшений, ни пола, ни имён. Безразличны и неотвратимы, как сам рок.

Спустившись в логово Эрешкигаль, они не стали сражаться. Низкими, вибрирующими голосами они присоединили своё пение к стенаниям богини подземного мира.

- О, как болит твоё чрево!

- О, как болит твоя голова!

- О, как страдают твои ноги!

Они сострадали ей так искренне и глубоко, что Эрешкигаль, восседающая на троне из чёрного камня, успокоилась. Её жёсткость растаяла в потоке чужой боли.

- Чем наградить вас за утешение? - спросила она устало.

- Отдай нам тело Инанны, - хором ответили гала. - Пусть она оживёт.

Эрешкигаль помедлила, глядя в чёрную нишу, где лежало тело:

- Кто сходит вниз, тот не возвращается. Если она уйдёт, кто займёт её место? Равновесие мира не должно быть нарушено.

Гала переглянулись:

- Мы пришлём ей замену. Того, кто достоин.

Эрешкигаль махнула рукой. Гала вынесли Инанну. Поднесли к её губам «растение жизни» и окропили «водой жизни». Инанна дёрнулась. Встала. Она была жива.

Вздох облегчения прокатился по толпе.

Медленно, под торжественную музыку, гала повели её вверх по лестнице. На каждом ярусе ей возвращали одежды, браслеты, ожерелья, венец. Она снова становилась богиней.

Достигнув вершины, она подняла руки к небу:

- Я вернулась! Подземный мир отпустил меня! Равновесие сохранено!

Толпа взорвалась ликованием. Но действо ещё не закончилось.

- Замена! - пронеслось по рядам. - Кто пойдёт в Кур?

На вершине зиккурата, из боковой двери храма, вышел актёр. Он был одет в царский каунакес, на голове - высокий головной убор с рогами, лицо скрывала маска - лицо Думузи. Молодое, красивое, слегка наивное.

Толпа замерла. Это же их царь! Или его священный двойник? В полуденном мареве, на такой высоте, различить было невозможно.

Фигура в маске уверенно шагнула к первой ступени. Он не раздевался. Он шёл как на казнь, с гордо поднятой головой.

Инанна указала на него перстом:

- Ты заменишь меня. Ты будешь стражем подземного мира, пока я дарую урожай людям!

В сопровождении гала Думузи спустился к подножию. Перед Эрешкигаль он преклонил колено:

- Я пришёл.

Гала и Эрешкигаль повели его вглубь ниши, во тьму. Тяжёлая штора из чёрной шерсти упала, скрывая их от глаз.

По всей площади разнёсся мощный звук труб. Жрецы, стоявшие на стенах, ударили в тимпаны. Небо, казалось, посветлело.

- Инанна вернулась! - кричали глашатаи. - Жизнь вернулась! Пусть плодится скот! Пусть колосится ячмень! Царь Думузи пожертвовал собой ради нас! Он сейчас в подземном мире страдает, чтобы мы ели хлеб!

Толпа хлынула к подножию зиккурата, падая на колени, вопя, плача от восторга и благодарности. Они верили. Они видели, как их царь спустился в Кур. Они понимали, почему его нет на троне, - он исполняет высший долг. Никакой слабости, никакой болезни. Только великий, страшный ритуал.

А где-то в глубине храма, за толстыми стенами, в душной, прокуренной комнате, настоящий Думузи лежал на скатанных циновках. Сквозь каменную толщу до него доносился приглушённый гул барабанов. Он не дрожал. Он уже не мог. Он просто смотрел в потолок, где тени от решётки ложились полосами, похожими на прутья клетки, и знал: его образ сейчас становится мифом, а он сам - всего лишь тенью.

Равновесие восстановлено. Ложь стала истиной. Народ Урука со счастливыми песнями шёл в храмовые амбары за ячменём, освящённым жертвой царя.

◆ ◆ ◆

- Госпожа?

- Сосуд треснул, - Инанна стояла у окна, не оборачиваясь. Голос её был тихим, ровным, без единой дрожи. - Мы можем склеить его глиной. Можем спрятать трещины за пурпурным занавесом. Но воду в нём не удержать. Думузи исчерпан.

Она повернулась. Лицо было непроницаемо, как полированный нефрит.

- Престол не может пустовать. Нужна рука, что держит скипетр. Пусть даже рука, двигаемая нашими нитями. Нити Думузи оборвались. Нам нужен новый супруг богини.

- А… А наследник Лугальбанды? - Лилиту понизила голос, косясь на дверь. - Юноша подрастает. Нинсун учит его. Говорят, он…

- Говорят, он унаследовал ярость отца, - перебила Инанна. Интонация стала вкрадчивее. - Но ярость нам не нужна. Нам нужен порядок. Пока Гильгамеш дышит, любой, кого мы подведём к алтарю, будет казаться народу самозванцем. Харизма, увы, не покупается серебром.

Лилиту молчала.

- Думузи уйдёт в Кур по-настоящему. Мы устроим ему великие похороны. Народ будет рыдать. И когда слёзы высохнут, мы предложим им новое лицо. Новую надежду.

- Вы хотите…

- Я хочу, чтобы путь к трону был чист, - Инанна подошла к столу, взяла нефритовую печать. - Гильгамеш - камень, лежащий поперёк дороги. Пока он на своём месте, повозка не тронется. Но камни не убирают криком. Их обходят. Или размывают водой. Сначала мы уберём препятствие. Потом подумаем о новом царе.

Сцена 12. Ниншу.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Прохладный ветерок, стелющийся по земле, прошуршал в зарослях тамариска и пробежал между пастухом и Охотником. Не найдя ничего интересного, он отправился шептаться с тростником у реки.

Охотник снова взялся чистить топор. Энкиду повернулся к Шугеш, в который раз осматривая её рану.

Повисло тягостное молчание.

Вдруг Шугеш дёрнула ухом и приподняла голову. Тихонько заскулила от волнения и пошевелила хвостом.

Энкиду поднялся на колени, насторожив слух. Он повертел головой, пытаясь разглядеть в переплетении ночных теней источник постороннего звука.

В темноте вспыхнули два янтарных огня - глаза, устремлённые на костёр и людей.

Охотник переложил топор в правую руку и плавно приподнялся в боевую стойку.

Энкиду тоже вскочил на ноги - легко и без страха, словно не он пару часов назад лежал без сознания.

- Ниншу пришла! Идёт с наветренной стороны. Охотник, это свои!

Из темноты за пределами круга света вышла тень.

Шагов не было слышно - только мягкий, приглушенный травой шорох под тяжёлыми лапами. Львица.

Она была велика. Даже в старости её фигура напоминала мощное каменное изваяние. Шерсть, когда-то золотисто песчаная, поседела на морде и на загривке, словно припорошенная инеем.

На левом боку - три старых, белёсых шрама: память о встрече с когтями гиен.

Шугеш нетерпеливо повизгивала и пыталась встать, но была ещё слишком слаба.

Ниншу остановилась на границе света. Её тёплые глаза - янтарные, с зелёным отблеском - медленно осмотрели Охотника и задержались на Энкиду.

В этом взгляде не было ни угрозы, ни страха - только узнавание и тихая, неизбывная усталость.

Энкиду сделал шаг навстречу и опустился на колени. Обнял её за голову и уткнулся лбом в тёплую, пахнущую сухим ветром шерсть.

- Ниншу…

Львица медленно моргнула. Издала низкий, вибрирующий звук - мягкое урчание, похожее на далёкий гром.

Коснулась носом его плеча, потом провела шершавым языком по трём царапинам на правой щеке - тем самым, что остались с детства. Знак усыновления.

Она обошла костёр - медленно, чуть припадая на переднюю лапу. Обнюхала рану Шугеш. Потом подошла вплотную к Охотнику. Тот не двинулся. Только правый, светло янтарный глаз слегка прищурился, а левый, тёмный, остался открытым.

Львица постояла секунду, втягивая запах незнакомца. Не учуяв угрозы, спокойно отвернулась и легла рядом с Энкиду.

Охотник медленно убрал руку с топора.

- Она спасла меня от гиен. Семь лет оберегала как настоящая мать. Без неё я лежал бы костьми в степи.

- Боги были милостивы к тебе, - заметил Охотник.

- Богом для меня был Уршу - вожак прайда. Без его согласия прайд меня бы не принял, - Энкиду погладил львицу по седому загривку. - Уршу заменил мне отца. У него я многому научился.

Охотник кивнул, подбрасывая ветку в костёр.

- Приветствую тебя, Ниншу, - сказал он негромко. - Ты вырастила хорошего сына. Достойная мать.

Львица приоткрыла янтарный глаз, блеснув им в темноте, и снова закрыла - приняв похвалу как должное.

Энкиду коснулся трёх длинных царапин на своей правой щеке.

- Она несла меня зубами. За загривок. Я помню, как она дышала. Я очень боялся. Она мурлыкала, чтобы я не плакал.

Он попытался воспроизвести звук - низкое, вибрирующее урчание. Получилось неуклюже.

Ниншу фыркнула и легла чуть ближе, прикрыв глаза.

Шугеш, собравшись силами, подползла к ней бочком, виляя хвостом и тихо поскуливая.

Костёр потрескивал, выбрасывая в темноту искры, похожие на угасающие звёзды.

Охотник смотрел на них. В свете углей они казались частями одного целого - звери и человек. Львица была центром притяжения, собирая вокруг себя стаю. Рядом с ней каждому становилось спокойнее и уютнее.

Сцена 13. Гиены.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

— Энкиду, — окликнул пастуха Охотник. — Что ты помнишь о своих родителях?

Энкиду сидел, обхватив колени руками, и смотрел не на пламя, а куда то за костёр, туда, где ночь сгущалась в плотную, непроглядную стену. Шугеш тихо посапывала, положив голову на лапы. Ниншу дремала, но уши её оставались повёрнутыми к говорящему.

— Мне было три года, — начал Энкиду. Голос звучал ровно, без дрожи, будто он пересказывал не свою боль, а чужую охоту. — Я уже ходил, говорил, умел прятаться. Когда гиены напали, я успел забиться под днище телеги. В щель между досками видел всё.

Он задумался, погладил Ниншу по загривку. Львица открыла янтарно зелёный глаз с вертикальным зрачком и снова закрыла.

— Кем были родители? Не знаю. Пахли пылью и дорогой. Помню повозку, скрип колёс, осла. Мы с мамой на повозке, отец идёт в поводу. Земля казалась спокойной… потом я понял, почему. Вблизи Урука разбойников не было. А дикие звери… здесь обитал прайд Уршу. А львы не охотятся на людей. За людоедами придут с огнём и копьями. Не уйдут, пока не истребят.

— Гиены нарушили границы? — спросил Охотник.

— Да. Они появились там, где их не должно было быть. Их вожак, Гирхаш — наглый и трусливый — не признавал законов. Пойти на прайд у него не хватало смелости, а вот устроить набег на чужую территорию — мог. Нам не повезло.

Гиены появились сразу со всех сторон. Мама прижала меня к груди. Отец схватил из телеги нож и топор. Стал отбиваться. Но как одному устоять против стаи? Спереди — визг, сзади — хруст. Повернёшься — одни отступят, а другие уже вцепились в пятки.

Осла загрызли первым.

Мать толкнула меня под повозку и приказала: «Сиди смирно». Сама схватила обломок жерди и встала рядом с отцом — спина к спине. Но это лишь ненадолго отсрочило их гибель.

Гирхаш метнулся к горлу матери. Что ему палка в слабых женских руках? Отец развернулся — уже поздно. Его топор рассёк пустоту: Гирхаш успел отскочить. Он не лез под удар. Другие гиены вцепились сзади — кусали за ноги, валили на землю…

Энкиду вскочил на ноги. Кулаки сжались, голос дрожал. Ниншу окончательно проснулась и смотрела на него, не мигая. Даже Шугеш перестала поскуливать и повернула лохматую морду к хозяину.

— Я думал, что и мой конец близок. Но тут по степи прокатился рык. Я не понимал, что происходит… но появилась надежда. Наверное, звучит глупо, но в той ситуации любой поворот мог быть только к лучшему. Хуже просто некуда.

Так и случилось. Гиены отступили. Это Ниншу пришла разобраться, кто хозяйничает на земле прайда. Если лев приходит на добычу, гиены отбегают шагов на триста, садятся и ждут: пусть поест и уйдёт — им достанутся объедки.

Но Ниншу пришла не за добычей. Она пришла прогнать их со своей земли. Гиены, вкусившие кровь, поняли: им не дадут даже костей.

Гирхаш решился на отчаянный шаг — атаковать львицу.

Гиены кружили. Одни отвлекали спереди, другие нападали сзади. Ниншу вертелась волчком, рвала зубами, била лапами. Но у неё только одна пасть и четыре лапы, а гиен было около пятнадцати. Они изматывали её. Казалось, вот-вот она упадёт.

Но тут земля дрогнула. Раздался ещё один львиный рык — тяжёлый и грозный. Даже у меня, смирившегося со смертью, похолодело внутри. Уршу пришёл на помощь своей львице.

Гирхаш испуганно присел и прижал уши. Он понял: сейчас речь пойдёт не о добыче и даже не о нарушении границ. Уршу просто размажет его по засохшей земле, а стая пойдёт на корм птицам. Гиены рванули с места с такой скоростью, что им позавидовали бы самые быстроногие газели. Не прошло и минуты, как у повозки остались только трупы моих родителей, мёртвый осёл и израненная Ниншу. Уршу подошёл и стал зализывать ей раны.

— Я вылез из-под повозки и подбежал к матери. Она не дышала. Горло разорвано, грудь окровавлена. Я тряс её за рукав: «Мама, мама, вставай». Она не шевелилась. Я попытался растормошить отца — тот лежал как камень. Снова к матери… Силы ушли. Из глаз хлынули слёзы. Уж лучше бы меня разорвали гиены, чем сидеть одному и не знать, что делать и куда идти.

Ниншу заметила меня. Поднялась и, припадая на раненую лапу, подошла ближе. Я не отшатнулся — мне было уже всё равно. Она коснулась носом моего лба, лизнула шершавым языком. Я оттолкнул её морду.

«Мур-р-р… мур-р-р…» — произнесла она.

Подошёл Уршу. Они о чём-то поурчали между собой, потом порычали друг на друга. Затем львица осторожно взяла меня зубами за загривок и понесла в сторону реки. Лев постоял и последовал за ней.

Ниншу принесла меня в прайд. Там было много львиц и маленьких львят. Кто-то разглядывал меня с любопытством, кто-то наблюдал издалека. Были и такие, что начали скалиться и шипеть. Они пытались меня испугать и прогнать. Но я уже столько страха натерпелся сегодня, что не обращал внимания. Ниншу была крупной львицей, поэтому дотронуться до меня никто не решился.