Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука.

- Ишме-Даган говорит о даре богов, - произнесла она тихо. - Хорошо. Тогда пусть он ответит: почему боги забрали Лугальбанду? Почему отняли царя в расцвете сил, когда стены Урука ещё не достроены, враги не побеждены, а наследник ещё не может заменить отца?

Ишме-Даган хотел что-то сказать, но промолчал. Он не знал ответа. Никто не знал.

- Боги забрали Лугальбанду, - продолжила Инанна, теперь её голос стал твёрже. - Это - их воля. Мы не можем её оспаривать. Но мы можем её прочесть. И что она говорит? Город должен иметь защитника. Не через десять лет, когда мальчик вырастет. Сейчас.

- Но наследник... - начал Ишме-Даган.

- Никто не говорит об отказе от наследника, - перебила Инанна так мягко, что Ишме-Даган даже не заметил, как его перебили. - Наследник останется наследником. Когда он будет готов - боги укажут, кто должен сидеть на троне. Но пока...

Она обвела взглядом присутствующих. Ни на ком не задержалась.

- ...пока мы попросим Инанну выбрать себе мужа. Мужа, который займёт трон как наместник богини. Не вместо Гильгамеша - до Гильгамеша.

Ур-Лугаль, старейшина гончаров, подался вперёд. Он был моложе остальных - лет пятьдесят, с толстыми руками, привыкшими к глине, и грубым, прямым взглядом человека, предпочитающего делать, а не говорить.

- Как это - «до Гильгамеша»? - спросил он. - Если человек займёт трон, он не захочет его освободить. Трон - это не гончарный круг, его не передают по очереди.

Гул одобрения. Несколько старейшин кивнули.

- Трон не уйдёт от Гильгамеша, - сказала она ровно. - Трон как кирпич в стене. Его место определено. Но кирпич нельзя класть раньше, чем он обожжён. Необожжённый кирпич развалится от первого дождя - и стена рухнет. Так и с царём: не готовый к правлению, он погубит и себя, и город.

Она сделала паузу. Потом добавила, чуть изменив интонацию - чуть теплее, почти матерински:

- Вы ведь хотите, чтобы Гильгамеш стал настоящим царём, а не тенью на троне? Дайте ему время. Пусть войдёт в зрелый возраст. Пусть научится защищать город и служить богине, как подобает царю. Когда он будет готов - боги сами укажут нам, кто должен остаться. Может, это будет Гильгамеш. Может - избранник Инанны. Но решение будет за богами, а не за нами.

Таммуз, верховный жрец Набу, поднял нервную руку, словно школьник, просящий слова.

- Госпожа, - сказал он тихим, вкрадчивым голосом, - я хочу добавить о... о практической стороне.

Инанна кивнула.

- Царь - это не только воин. Царь - муж богини. Его долг - дарить богине своё семя, чтобы нивы Урука плодоносили, чтобы реки не иссякали, чтобы скот приносил приплод. Мальчик десяти лет не может исполнить этот долг. А богиня без мужа - это солнце без тепла. Свет есть, а пользы нет.

Тема была щекотливой, но необходимой - каждый в Уруке понимал связь между Священным браком и урожаем, но вслух об этом говорили только жрецы, и только в стенах храмов.

- Если мы не дадим богине мужа, - продолжил Таммуз, набирая смелость, - нивы Урука перестанут плодоносить. Горожан ждёт голод. Не через год, не через два - в этом году. Посевы в земле. Если богиня отвернётся...

Он не закончил. Все поняли.

Энбилулу, жрец Нергала, поднялся, не дождавшись приглашения:

- И враги! - голос его был грубым, как наждак. - Агга в Кише ждёт не дождётся, когда Урук ослабнет. Без царя - без армии. Без армии - Киш ударит. И не только Киш. Элам. Мари. Все, кому не терпится поживиться нашим зерном. Ребёнок на троне - это не царь. Это приглашение.

- Энбилулу выражает мысль резко, но верно, - поддержала Инанна. - Урук без царя - лёгкая добыча. Враги не будут ждать, пока Гильгамеш вырастет.

Она обернулась к старейшине рыбаков, который всё ещё стоял.

- Ишме-Даган, - сказала она мягко, - ты боишься за мальчика?

Рыбак моргнул. Вопрос был неожиданным.

- Я боюсь за Урук, - ответил он.

- Хорошо. Тогда ответь ещё на один вопрос. Скоропостижная смерть Лугальбанды - это воля богов?

- Я... - Ишме-Даган замялся. Отвечать «нет» означало отрицать божественное провидение. Отвечать «да» означало признать, что боги забрали царя не просто так.

- Скоропостижная смерть Лугальбанды произошла по воле богов, - повторила Инанна, не дождавшись его ответа. - Мы все в этом согласны. Значит, избрание нового мужа для Инанны - тоже их знак. Боги забрали одного царя и предлагают другого. Пренебречь этим знамением - святотатство.

Слово «святотатство» повисло в воздухе, как дым. Инанна перевернула аргумент Ишме-Дагана: не выбор нового царя - святотатство, а отказ от выбора. Не она противится воле богов, а те, кто цепляется за мальчика.

Ишме-Даган стоял молча. Он понимал, что проиграл, - но понимал и другое: уступи он сейчас - род потеряет лицо. Рыбаки Урука не любят слабых старейшин.

- Я не противлюсь воле богов, - сказал он медленно выбирая слова. - Я спрашиваю: как это будет оформлено? Чтобы наследник не был унижен. Чтобы закон был соблюдён. Чтобы...

- Это и есть решение, - перебила Инанна. - Принять мужа, избранного Инанной, регентом на троне Урука. Не царём - регентом. И вернуться к кандидатуре Гильгамеша, когда он достигнет зрелости. Его права не нарушаются. Его место не отдаётся. Мы просто... защищаем стену, пока кирпич не готов.

Она посмотрела на Ибни-Шамаша. Старый жрец храма Нинсун продолжал смотреть на стену, но его пальцы, лежавшие на коленях, отбивали нервную дробь.

- Ибни-Шамаш, - позвала Инанна. - Храм Нинсун молчит. Это знак согласия?

Старик медленно повернул голову. Его глаза - мутные от возраста, но проницательные - встретились с глазами Инанны.

- Храм Нинсун не получил указаний от верховной жрицы, - медленно произнёс он. - Без указаний я могу лишь молчать.

- Нинсун не пришла, - констатировала Инанна. - Это её право. Но совет должен принять решение. Присутствуют все старейшины и все главные храмы, кроме Нинсун. Кворум налицо.

Она поднялась. Сделала это плавно, будто её тело не знало тяжести. Туника цвета небесной лазури скользнула по каменному креслу, а длинные рукава скрыли татуировку на правой руке.

- Я ставлю вопрос на голосование, - сказала она. - Принять мужа, избранного Инанной, регентом на троне Урука, с обязательством вернуться к кандидатуре Гильгамеша по достижении им зрелости. Кто - за?

Руки поднялись сразу. Адда-Шамаш. Ур-Лугаль. Энбилулу. Таммуз. Пятеро остальных старейшин - по очереди, с небольшой задержкой, но подняли. Ишме-Даган стоял с опущенными руками.

Инанна ждала. Не торопила. Позволяла всем увидеть: один человек не определился.

- Ишме-Даган, - сказала она тихо, - ты один против. Подумай: ты идёшь против воли богов, против совета старейшин, против безопасности Урука. Ради чего?

- Ради наследника, - сказал он наконец. - Ради того, чтобы Урук не стал городом, где слово жрецов важнее закона.

- Решение принято, - сказала жрица. - Через семь дней - Священный брак. Инанна изберёт себе мужа. Жрецы подготовят обряд. Старейшины - оповестите народ.

Инанна снова повернулась к Ибни-Шамашу.

- Передай Нинсун, - сказала она, - что я уважаю её молчание. И что она всегда вхожа в храм Инанны. Как гостья.

Слово «гостья» прозвучало тяжело. Не «как сестра», не «как равная» - «гостья». Гостья не имеет голоса. Гостья не участвует. Гостья присутствует.

Ибни-Шамаш кивнул. Встал. Вышел со двора, опираясь на посох. Его шаги затихли за тростниковой оградой.

Инанна осталась одна. Жрецы и старейшины разошлись, переговариваясь вполголоса. Она слышала обрывки фраз: «...нужно приготовить...», «...сколько жертвенных животных...», «...Ишме-Даган дурак, но честный...». Слова, слова. Ей не нужны были слова. Ей нужен был результат.

Результат есть.

Лилиту подошла бесшумно, как тень.

- Думузи готов? - спросила Инанна, не оборачиваясь.

- Готов, госпожа. Он не ел сутки, как ты приказала. Молитвы выучил. Но он... - Лилиту замялась. - Он боится.

- Боится - хорошо. Такой царь нам и нужен.

Сцена 5. Священный брак.

Урук. Храм Инанны. Пятнадцать лет назад.

Во внутреннем зале храма Инанны было прохладно, как в подземелье. Толстые стены из сырцового кирпича не пропускали дневную жару. Светильники чадили кедровой смолой, и дым стелился по полу, словно туман над рекой.

Здесь не было случайных людей. Только жрицы храма, несколько писцов и двое стражников. Почетные гости из городской элиты, старейшины крупных родов, верховные жрецы и жрицы храмов заняли места в тени боковых нефов.

В освещенной середине центрального нефа, на помосте из сложенных кирпичей, стоял алтарь, обтянутый белой льняной тканью. Перед алтарем - высокая стойка с чашей, в которой дымился ароматный напиток.

В конце центрального нефа стояло высокое кресло-ложе, на котором полулежала верховная жрица - живое воплощение Инанны. Из одежды на ней была только леопардовая накидка, которая сейчас служила скорее подстилкой. Из украшений - только головной венец с рогами и финиковыми ветвями, а также ожерелье из семи рядов лазурита и сердолика.

Думузи стоял в преддверии зала и не чувствовал ног. Ему шел двадцать второй год. Три дня назад он узнал, что Инанна выбрала его себе в мужья. Вчера - что это честь, невиданная в его роду за последние четыре поколения. Сегодня - что он должен молчать, не есть и не пить до начала обряда.

- Входи, - сказала жрица, распорядительница церемонии.

Он вошёл. Внутри пахло ладаном и нагретыми камнями - запах, к которому он привык за годы учёбы в эдуббе. Сейчас воздух был густым,

почти осязаемым: шафран, мирра, кедровая смола, а под всем этим - резкий, животный запах женского пота.

По обеим сторонам центрального нефа стояли жрицы, двадцать, может быть, тридцать, в туниках из красной шерсти, распахнутых до пояса. Их тела были натерты ароматическими маслами, и от жара такого множества тел, воздух в храме стал почти осязаемым.

Инанна полулежала на своём троне в позе богини любви: широко расставив согнутые в коленях ноги. Её лоно было обращено навстречу идущему супругу. Над телом богини трудились две младшие жрицы, умащивая её лоно и грудь кедровым маслом.

- Стой, - приказала распорядительница, когда Думузи поравнялся со стойкой. - Пей.

Думузи сделал глоток. Жидкость была горькой и обжигающей. Он почувствовал, как она стекает в желудок, разливаясь волной жара. Страх не исчез, но превратился в туман, а тело - в орудие, оторванное от воли.

Богиня.

Он повторял это про себя, как молитву.

Не женщина. Богиня.

Если он подумает «женщина», ритуал потеряет силу, и она отвернется от него. Так учили. Так говорили. Так и должно быть.

Голос жрицы за спиной, ровный, без интонаций, приказал:

- Сними одежду.

Думузи начал расстегивать каунакес. Пальцы не слушались - не от страха, а от чего-то другого, чего он не мог назвать. Он был голоден - не ел сутки. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него в голове: кружилась голова, как будто пол под ногами качался, хотя он стоял на твёрдых кирпичах.

Одежда упала на пол. Он стоял обнажённый перед Инанной и тридцатью жрицами, впервые ощущая, что его тело - это не он, а нечто отдельное. То, что можно отдать.

- Подойди, - раздался голос со стороны алтаря.

Думузи сделал шаг. Потом ещё один. Ноги снова стали частью тела.

- Ложись.

Его положили спиной на алтарь. Глина под тканью была прохладной. Это был единственный ориентир. Мир начал вращаться. Потолок храма поплыл, колонны превратились в стволы деревьев, а лица над юношей то становились огромными, то отдалялись, то превращались в луну.

- Богиня не примет вялого супруга, - произнесла Инанна откуда-то сверху. - Плодородие требует сил.

Две младшие жрицы принялись втирать масло в его плоть. Масло обжигало кожу, словно расплавленный воск. Это было не просто благовоние. Это был приказ телу исполнить долг, несмотря на страх и головокружение. Смесь должна была разогнать кровь, унять дрожь и обеспечить завершение ритуала.

Думузи закрыл глаза. Тепло распространялось от паха вверх по животу. Сердце забилось реже, но сильнее.

- Супруг готов, богиня, - услышал он сквозь пелену дурмана.

Он не помнил, как все началось. Тело помнило - оно двигалось, делало то, что должно. Но Думузи был отделен от него, как наблюдатель, смотрящий на себя со стороны. Барабаны отбивали ритм. Жрицы пели - он слышал их голоса, но не разбирал слов. Луноподобное лицо склонялась к нему, поднималась, снова склонялась. Где-то в глубине сознания пульсировала мысль:

Не женщина. Богиня. Не женщина. Богиня.

Потом всё кончилось.

Думузи лежал на алтаре, его тело дрожало мелкой дрожью, как после болезни. Инанна стояла рядом - в длинной тунике из красной шерсти, с диадемой на голове. Её лицо было обычным - красивым и надменным. В нём не было ничего божественного.

- Он достоин, - сказала она присутствующим в зале. - Богиня приняла его семя.

Жрицы запели гимн. Думузи попытался подняться, но руки и ноги не слушались. Он смотрел в потолок и ждал, когда этот кошмар закончится.

Но кошмар только начинался.

◆ ◆ ◆

Яма была вырыта во внутреннем дворе храма, за тростниковым занавесом. Глубиной по плечи, шириной в два локтя. Дно из сырой глины - он почувствовал её ступнями, когда жрицы опустили его вниз.

- Это нисхождение, - объяснила одна из них, та, что звалась Лилиту. - Ты должен пробыть здесь три дня, как богиня пребывала в подземном мире. Три дня - без еды, без воды, без света. Когда выйдешь, родишься заново. Как царь. Как супруг богини.

- Три дня? - голос Думузи был хриплым, он едва узнавал его.

- Три дня.

Земля засыпала его сначала по пояс, потом выше, до ключиц. Он мог двигать головой, но не руками и не ногами. Глина была тяжелой, давящей. С каждой минутой она становилась все тверже, словно он сам застывал в ней.

- Светильник, - прошептал он. - Хотя бы...

- В подземном мире нет света, - ответила Лилиту. - Богиня прошла этот путь в темноте. И ты пройдешь.

Завеса из тростника опустилась. Свет погас.

Думузи закрыл глаза - и тут же открыл их снова, потому что разницы между закрытыми и открытыми глазами не было. Тьма была не вокруг, а внутри, как будто зрение переместилось из головы в грудь, и теперь он видел не глазами, а чем-то другим - тем, что ощущало глину, давление, холод.

Первый час он молился. Второй - проклинал. На третий он понял, что не помнит своего имени. Нет, имя он помнил. Думузи. Но это имя не имело отношения к нему, к тому, кто был в яме. Думузи - это кто-то другой, тот, кто стоял в храме и пил из чаши. А здесь стоит безымянный, без лица, без тела.

Он пытался кричать, но из пересохшего горла вырывался лишь хрип.

Время потеряло смысл. Он не знал, спит он или бодрствует, жив он или мёртв. Глина давила на грудь, и каждый вдох давался с трудом. Иногда ему казалось, что кто-то стоит над ямой и смотрит на него - он чувствовал этот взгляд, но не мог повернуть голову.

На вторую ночь - он думал, что это ночь, но не был уверен - у него начался бред. Ему привиделся мальчик с разноцветными глазами - один карий, другой янтарный. Мальчик стоял над ямой и смотрел на него сверху вниз. Его губы шевелились, но слов было не слышно. Потом мальчик поднял руку. В руке был топор.

Думузи закричал. На этот раз крик получился - хриплый, рваный, но громкий. Он слышал эхо, отражающееся от стен храма.

Никто не пришёл.

На третий день его выкопали.

Он этого не помнил. Жрицы рассказывали, что он никого не узнавал, бился, как животное, и его пришлось связать. Он помнил только свет: после трех дней тьмы светильник, который принесла Лилиту, показался ему солнцем. Он зажмурился, и из глаз потекли слезы. Он плакал, не переставая, пока не потерял сознание.

Думузи очнулся в комнате, которую раньше не видел. Небольшая, с циновками на полу и единственным окном, закрытым деревянными ставнями. На столе - кувшин с водой, лепёшка, курительная трубка с длинным мундштуком из обожжённой глины.

Он пил воду так жадно, что чуть не подавился. Ел лепёшку, не чувствуя вкуса. Потом взял трубку. Она уже была чем-то набита. От неё шёл сладковатый запах.

Он не знал, что там - ему было всё равно. Затянулся - комната поплыла. Стена боли, выросшая за три дня, треснула, и сквозь трещину хлынуло что-то тёплое, пустое, безмятежное.

Когда Инанна вошла, Думузи сидел на циновке с трубкой в руках и смотрел в стену. Взгляд был расфокусирован, зрачки расширены. Он даже не моргнул, когда она подошла.

- Как ты себя чувствуешь, супруг мой? - спросила она.

Думузи поднял на неё взгляд. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

- Я умер, - сказал он. - Разве нет?

- Ты родился заново, - поправила она. - Ты - царь Урука. Муж богини Инанны. Об этом объявят сегодня на площади перед народом.

- Царь, - повторил он. Слово было безвкусным. Как лепёшка. Как вода. Как воздух.

Инанна наклонилась и взяла его за руку - левую, на которой жрец-татуировщик изобразил переплетенные колосья ячменя. Краска была смешана с измельченной гармалой и опийным соком. Она знала об этом, поскольку сама заказала этот состав. Снадобье будет ежедневно впитываться через лимфу - маленькая, незаметная доза, которая сделает его спокойным, послушным и зависимым.

- Ты будешь носить это как знак союза с богиней, - сказала она, проводя пальцем по свежим линиям. - Каждый раз, когда тебе будет тяжело, касайся этого места. И богиня придёт тебе на помощь.

Думузи посмотрел на свою руку. Три колоса, переплетенные, как цепи.

- Спасибо, госпожа, - сказал он.

Сцена 6. Энкиду очнулся.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Приятель… ты жив? Слышишь меня? - голос был низким, спокойным. Не голос бандита - голоса Энкиду запоминал, как запахи.

Сознание всплывало медленно, будто со дна глубокого колодца. Сначала - запах: дым, трава, кровь. Потом - этот голос. И шерсть у правого бока, тёплая, дрожащая. Жива. Дышит.

А я? Голова гудит, как растревоженный улей. Значит - жив.

Он попытался подняться.

- Лежи. Не дёргайся.

Кто-то распахнул на нём тунику. Холодный воздух реки лизнул кожу. Энкиду попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно залеплены глиной.

Сильные пальцы ощупали рёбра, надавили на живот. Шугеш тихо заскулила - где то рядом, почти касаясь его спиной.

- Сотрясение. Рёбра целы. Ран нет. Повезло тебе, пастух.

Кто-то его приподнял и прислонил к стволу дерева. Пелена перед глазами медленно рассеивалась. На фоне луны стоял силуэт - высокий, широкоплечий.

- Посиди. Я твоих «друзей» к реке оттащу. На запах крови гиены сбегутся. А у тебя тут овцы.

Силуэт ушёл.

Зрение прояснилось: луна, костёр, тростник, тёмная вода. Человек тащил по земле тяжёлое тело. Вернулся. Присел напротив.

На плечах - львиная шкура. Капюшон откинут. Тяжёлая челюсть, прямой нос, тонкий шрам на левой скуле.

И глаза.

Левый - тёмный, почти чёрный. Правый - светло янтарный, с вертикальным зрачком, как у льва. Сейчас он расширился, всматриваясь в лицо Энкиду.

- Ты… кто? - голос Энкиду хрипел от пыли.

Незнакомец усмехнулся уголком рта.

- Воин. Иду в Урук. А тут - веселье. Сам кто? И что этим недоумкам от тебя понадобилось?

- Овцу хотели забрать.

- Одну? - незнакомец покачал головой. - И ты решил умереть за овцу?

- Урнам бы расстроился.

- А-а. Тогда понятно. - Он кивнул на собаку. - Это твоя?

- Шугеш, - Энкиду потянулся к ней, но голова закружилась, и он упал на бок.

Незнакомец снова усадил его, аккуратно и уверенно.

- Жива твоя Шугеш. О себе подумай. Как тебя зовут?

- Энкиду. Так Шамхат зовёт. И Урнам.

- Родители?

- Нет, Урнам – пастух, мой наставник. А Шамхат… она хорошая. Я люблю ее.

- У родителей времени не было дать тебе имя?

- Родителей не помню. Меня львица воспитала.

- Львица? - незнакомец хмыкнул. - Моя матушка тоже бывала не в духе, но имя мне всё-таки дала.

- Я вырос в прайде. Родителей убили гиены.

- Львенок, значит… - он задумался. - Знак судьбы.

- Какой знак?

- Так. О своём.

Костёр угасал. Незнакомец подкинул сухих веток.

- Сейчас воды принесу.

Он ушёл к реке. Вернувшись, напоил Энкиду, затем осторожно повернул морду Шугеш к себе. Она лизнула его руку - слабо и доверчиво.

- Жива. Пей, девочка.

Он поставил миску, приподнял собаку, чтобы та дотянулась. Шугеш жадно лакала воду.

- Вот так. Кровь потеряла - восполнять надо. Будет жить твоя помощница. Смотри, пьет.

Энкиду смотрел молча.

- Почему ты помогаешь? - спросил он наконец. - Другой бы добил нас и угнал отару.

- Я похож на убийцу?

- Да, - честно сказал Энкиду. - Это ты убил разбойников?

- Ты их так напугал, что мне ничего делать не пришлось. Убивать начал ты. Я лишь закончил.

- Я твой должник. Ты спас меня. И её. Как тебя зовут?

Незнакомец уложил Шугеш на траву, отпил воды.

- Мое имя тебе ни к чему. Называй меня Охотник.

- Зачем идёшь в Урук?

- Много вопросов задаёшь, пастух. Иду наниматься на службу. Если повезёт - в царскую стражу.

Энкиду нахмурился.

- Царь Гильгамеш… он плохой. Он причиняет боль. Я… не прощу.

Охотник поперхнулся, закашлялся.

- И ты туда же… - он вытер рот. - Царь тебе чем насолил? Овцу украл?

- Он сделал зло. Её семье. Шамхат. Я расскажу, если встретимся ещё.

Охотник поднялся, прошёлся по поляне. В движениях - напряжение, которое он пытался скрыть. Вернулся. Сел ближе к огню. Смотрел на Энкиду уже иначе - внимательнее, серьёзнее.

- Ты царя видел?

- Нет.

Охотник подкинул хворост.

- Ладно. Нельзя вас тут оставлять. Даже с этой полуживой зверюгой. Побуду до утра. Дождёмся твоего наставника - а там видно будет. Сейчас тебя любой шакал загрызёт.

- Как отплачу… не знаю.

- Не думай об этом. Лучше расскажи мне, честно, как своему спасителю: что тут произошло? С самого начала.

Сцена 7. Думузи в Уруке.

Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

Вода стекала по его телу серыми струйками - грязь, пот, остатки вчерашних благовоний, которые он не удосужился смыть перед тем, что заменяло ему сон. Дурман сменялся туманом, туман - тошнотой. Курить. Потом всё начиналось заново. Он не, помнил, ложился ли вообще.

- Подними руку, - приказала Лилиту, та самая, что когда-то опустила его в яму.

Думузи послушно поднял руку. Жрица провела по телу тряпкой, смоченной в чём-то кислом. Он не чувствовал прикосновения - кожа давно стала чужой, как одежда, только её не снять.

- Сегодня народное собрание, - продолжала Лилиту, не останавливаясь. - Будут просить снизить налог для ирригаторов. Откажи. Богиня так решила.