Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука.

- Смотри сюда, царь, - приказала Лилиту.

Он стоял перед зеркалом из полированной меди, стараясь не смотреть в него. Отражение было размытым, дрожащим, как поверхность воды в колодце. Жрицы суетились вокруг, натягивая на его дряблое тело царский каунакес. Шерстяная юбка с золотой бахромой висела на нём мешком. Когда-то она плотно облагала подтянутое тело. Теперь талия расплылась, а плечи ссутулились под невидимой тяжестью.

На шее, поверх туники, жрица поправила ожерелье из сердолика и лазурита - подарок Инанны в день Священного брака. Семь рядов, семь врат подземного мира. Думузи никогда его не снимал. Оно было единственным, что связывало его с тем, кем он мог бы стать.

Полированная медь отражала лицо: обрюзгшее, с мешками под глазами, с землистой кожей. Расширенные зрачки - пустые, как у мёртвой рыбы. Думузи было двадцать восемь. Отражению - за сорок.

- Подбородок выше, - сказала Лилиту. - Народ должен видеть лицо царя.

Дверь отворилась. Вошла Инанна.

Она была одета в повседневную тунику цвета небесной лазури, открывающую плечи, но скрывающую руки. Семь рядов лазурита на шее холодно блестели в полумраке.

Инанна окинула царя взглядом с головы до ног.

- Готов? - спросила она Лилиту, продолжая разглядывать Думузи.

- Готов, госпожа.

Верховная жрица подошла ближе, поправила складку на его накидке. По спине Думузи пробежал озноб. Не от страха - по привычке.

◆ ◆ ◆

Площадь перед храмом Инанны была залита солнцем. Думузи щурился от непривычного света. Свет бил в глаза, проникал сквозь кожу, через кости - в тот уголок мозга, который ещё помнил, что такое день.

Народ стоял полукругом.

Старейшины родов - в переднем ряду.

Жрецы мелких храмов - во втором.

Писцы с табличками - по бокам.

Простые горожане - сзади, за деревянными заграждениями, как скот.

Нет. Не скот. Он не должен так о них думать. Они - паства. Он - пастырь. Так написано в гимнах.

Лилиту шла рядом, чуть позади. На её губах играла улыбка - не для него, для народа. «Смотрите, царь идёт. Царь жив. Царь правит».

Думузи переставлял ноги. Левая, правая. Левая, правая… Каунакес тянул вниз, головной убор давил на макушку. Пот катился по лицу. Он не мог вытереть лоб - руки должны были быть сложены на груди, как у статуи.

Помост. Три ступени. Думузи поднялся - мир качнулся.

Писец подал ему табличку.

Пальцы дрожали. Он держал табличку обеими руками, чтобы не уронить. Клинопись перед глазами плыла. Он не читал - не мог. Буквы распадались на чёрточки и клинья, чёрточки складывались в узоры, узоры - в лица, лица - в мальчика с разноцветными глазами.

Мальчик стоял в первом ряду. Нет - не стоял. Там был старейшина Эрен, лысый, с бородой до пояса. Мальчик был вчера, во сне. Или позавчера. Время потеряло ориентиры.

- Читай, - прошипела Лилиту из-за спины.

Думузи разлепил губы. Язык был шершавый, как высохшая глина.

«Так говорит царь Урука, супруг богини Инанны, избранный небесами…»

Голос был хриплым, с надрывом. Но он помнил, как петь - губы продолжали помнить, когда разум забыл. Он вложил в слова интонацию, которую жрецы называли «голосом бога»: низкую, вибрирующую. У некоторых от неё поднимались волосы.

Народ притих.

«…Ирригаторы храмов Нижней равнины просят снизить подать с орошаемых земель на одну десятую. Царь отказывает. Воды Евфрата - дар богов. Тот, кто пользуется даром, должен платить сполна».

Тишина. Потом - шёпот. Слов не слышно, только гул, как от роя мух.

Следующая табличка. Писец подал её ловко, не глядя на царя.

«…Ткацкая мастерская храма Инанны получает неделимое право на окрашивание шерсти в пурпур. Все другие мастерские обязаны передавать сырьё в храм для окраски и получать обратно готовую нить, уплатив храму три сикля серебра за каждую мину».

Слова выходили, не задерживаясь. Он не понимал, что говорит. Пурпур. Мина. Сикль. Это был другой язык - язык людей, которые что-то считали и мерили. Он давно перестал быть одним из них.

Где-то в толпе - ропот. Громче. Кто-то выкрикнул что-то. Думузи не разобрал.

Лилиту едва коснулась его локтя. Лёгкое касание - но он понял: продолжать.

«…Царь объявляет: в честь богини Инанны, дарующей урожай, в следующем месяце - семь дней праздника. Работы прекратить. Храм обеспечит ячменём и пивом всех, кто придёт поклониться».

Это он понимал. Праздник - значит, он будет лежать в своей комнате, а внизу будут петь и пить. Ему принесут трубку. Он затянется. Праздник коснётся и его, пусть в одиночестве.

Народ оживился. Семь дней без работы - это хорошо. Ропот стих, сменяясь одобрительным гулом. Думузи почувствовал, как напряжение спало с плеч. Он сделал то, что должен. Дочитал то, что дали. Он был царём.

Где-то на фоне зазвучала длинная речь о милости богов и мудрости царя. Думузи не слушал. Он смотрел на руки - свои руки, в золоте и с татуировкой на запястье, - и пытался вспомнить, как они выглядели семь лет назад. Тогда они не дрожали.

◆ ◆ ◆

Думузи шёл по коридору, прижав руку к груди. Он чувствовал, как татуированные колосья пульсируют на запястье, впитываясь в кровь. Споткнувшись, ухватился за стену. Лилиту едва поспевала следом, но он отмахнулся от неё.

Дверь курительной комнаты захлопнулась, погрузив его в тот полумрак, что был милее любого солнца.

- Слава Инанне! Слава Думузи! - доносилось с улицы.

А в комнате с окном, закрытым ставнями, Думузи уже лежал на циновке, глядя в потолок и считая расплывающиеся трещины в штукатурке. Они казались ему реками в сумраке подземного мира.

Здесь он был дома.

Здесь ему не нужно притворяться живым.

Сцена 8. Лечение Шугеш.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Я всё расскажу тебе, Охотник. Только дай мне помочь собаке. Иначе она умрёт. Охотник отошёл, чтобы не заслонять лунный свет.

- Тебе сейчас самому нужна помощь. Лежал бы ты. Я кое-что смыслю в ранах - посмотрю.

- Мне уже лучше. Шугеш - моя стая. Я не смогу просто лежать и смотреть на луну, когда она в опасности.

Энкиду поднялся на четвереньки и подполз к собаке. Стоя на коленях, стал подрезать шерсть кремниевым ножом. Обнажив участок вокруг раны, устало присел на пятки.

- Сейчас… только переведу дух. Нужно много воды, трава и глина. К реке. Нужно добраться до реки.

Он снова встал на четвереньки и попытался подняться на ноги. Ноги подкосились, и он упал. Охотник наблюдал за его усилиями с грустным любопытством.

- Так у тебя ничего не получится. Давай помогу - всё равно сижу без дела. Обопрись на меня, пойдём к реке. Ты найдёшь нужную траву в тростнике?

- Да. Я узнаю её по запаху.

- Вот и хорошо. А я наполню бурдюк водой. Глину тоже сам смотри, если мне не доверяешь.

- Я доверяю тебе, Охотник. Но ты не местный - откуда тебе знать, где что искать. Глина не каждая подойдёт. Должна быть без грязи. А у берега темно.

- Что-то ты разговорился, пастух. Давай уже держись за мои плечи. Дойдём потихоньку.

Со стороны казалось, будто охотник ведёт подвыпившего пастуха с хмельного застолья: пастух спотыкался на каждом шагу, путаясь в собственных ногах.

- Шугеш услышала их издалека, - начал рассказ Энкиду. - Заволновалась. Но я не придал значения. Мало ли кто бродит по степи. Их было пятеро. Подошли к костру, поздоровались. Спросили за своего приятеля, которого потеряли в степи.

- Был ещё один?

- Может, ходит где-то. По описанию - совсем как ты. Огромного роста, в львиной шкуре. Глаза разного цвета. Но ты-то им не друг, я уже понял.

- Не друг. Дальше что? - перебил Охотник.

- Я сказал, что никого не видел. И Шугеш бы учуяла, если бы кто-то подошёл… Вот здесь, смотри, опускай меня. Я траву поищу, а ты набери пока воду в бурдюк.

Охотник осторожно опустил пастуха на землю. Тот, привычно встав на четвереньки, стал шарить рукой по траве. Понаблюдав за ним какое-то время, охотник вздохнул и шагнул к берегу Евфрата. Зашёл подальше, где вода почище, и набрал полный бурдюк. Хорошо, что луна освещала поверхность, и крокодилы по ночам спят.

- Получилось? - спросил он Энкиду, вернувшись.

- Да, собрал. Теперь давай глину возьмём. Там, на мелководье.

Охотник поднял пастуха на ноги, и они поковыляли ближе к берегу.

- Они сели к костру погреться. Я не возражал. Если их приятель заблудился, то, наверное, увидит костёр издалека и подойдёт. Чем искать его где-то.

- О чём они говорили?

- О том и говорили, что у костра вернее дождутся. Потом захотели есть и сказали, что возьмут мою овцу. Но это не мои овцы… Подожди, я посмотрю рану. Не заслоняй свет. Бурдюк здесь?

Опустившись на колени, Энкиду склонился над раненой собакой. Аккуратно прочистил рану от грязи и присохшей окровавленной шерсти. Потом прошёлся влажной тканью, оторвав кусок от своей туники. Полил водой, подождал, пока подсохшая грязь и кровь отмокнут. Протёр пучком травы.

Шугеш держалась со стойкостью настоящего воина степи. Лишь изредка повизгивала, когда он задевал особо чувствительные места, но лежала смирно.

- «Не мои это овцы», - говорю я им. - «Могу поделиться своими припасами, или ждите до утра. Придёт Урнам - с ним и договаривайтесь». Они не хотели ждать. Рассмеялись. Один из них достал нож и пошёл к отаре. Я за ним. Пытался удержать за руку. Он оттолкнул меня. От неожиданности я упал. Он ударил меня ногой в живот. Вот тут Шугеш и кинулась на него… Рану почистил.

Энкиду взял пучок травы и стал пережёвывать в жидкую кашицу. Полученное снадобье положил на рану.

- Шугеш вцепилась ему в ногу. Тот взвыл - челюстями боги её не обидели. Он ударил её ножом, замахнулся второй раз. Тут уже я подоспел с камнем, что попался под руку. Пробил голову. Я не хотел его убивать, но думать было некогда… Снадобье положил. Теперь замажу сверху глиной и буду молиться Инанне. Меня Шамхат научила.

Он размял в руках глину и аккуратно нанёс поверх раны. Встал на колени и начал что-то бормотать, обращаясь к луне. Это заняло какое-то время. Потом, стоя на коленях, трижды сделал земной поклон. Сел у изголовья собаки и стал гладить её по загривку, нашёптывая слова успокоения.

- Дальше-то что? - прервал затянувшуюся паузу Охотник.

- Разбойники повскакивали с мест и уже вчетвером кинулись на меня. Одного я схватил за голову и хорошенько встряхнул - шея хрустнула. Но кто-то из них зашёл сзади и ударил меня по голове чем-то тяжёлым. Вот и всё. Дальше знаешь лучше меня. Очнулся, когда ты поливал меня водой.

- Говоришь, они искали человека, похожего на меня? - Охотник посмотрел в сторону Урука и задумался.

Сцена 9. Воспитание царя.

Урук. Храм Нинсун. Восемь лет назад.

«…и Лугальбанда обернулся к воинам и сказал: не ждите, пока враги заполнят ущелье. Идите навстречу, пока дорога узка, - там один стоит десяти».

Гильгамеш отложил табличку и поднял глаза на мать. Левый - карий, человеческий - смотрел как обычно. Правый - янтарный, с вертикальным зрачком - щурился от сосредоточенности.

- Это из похода в горы Забали, - подтвердила Нинсун.

Она сидела у стены на низком каменном сиденье, подложив под спину циновку из тростника. Свет из верхнего проёма падал косо, освещая табличку в руках сына и оставляя её лицо в полутени. На ней была повседневная тёмно-синяя туника, волосы закрыты платком. Без ритуальных украшений - просто женщина, и всё же верховная жрица со стальным взглядом.

- Третий год правления Лугальбанды. Ему было двадцать шесть.

Гильгамеш помолчал. Ему было семнадцать. Борода ещё не обрела чёткую прямоугольную форму - только густая щетина на скулах и подбородке, с которой он не знал, что делать: то сбривал медным лезвием, то оставлял расти, пока она не начинала чесаться. Тело уже вытянулось до полного роста, а плечи всё ещё наливались силой, как тесто на закваске.

- Здесь ошибка, - вдруг сказал юноша.

- Где?

- «Один стоит десяти». В ранней версии этой таблички было написано «один стоит двадцати». Здесь - «один стоит десяти».

Он посмотрел на мать. В его взгляде не было вызова - только констатация факта.

- Поздняя копия, - ответила Нинсун. - Создана лет через двадцать после оригинала. Писец - или тот, кто ему диктовал, - счёл, что «двадцать» - это преувеличение.

- Преувеличение?

- С точки зрения человека, который никогда не оказывался в узком ущелье под натиском превосходящих сил.

Гильгамеш отложил табличку. Его длинные пальцы, мозолистые от оружия и глины, легли на колени.

- Ты хочешь сказать, что писец поправил царя?

- Я хочу сказать, что писец хотел угодить другому царю. Которому было выгодно, чтобы подвиги его предшественника выглядели скромнее.

Тишина. В храме Нинсун тишина была иной, чем в других храмах: не ритуальной, не наполненной ожиданием, а просто отсутствием лишних звуков. Никаких благовоний, никаких песнопений. Только ветерок из открытой двери и далёкий гул города, похожий на прибой, о котором рассказывали купцы.

- Они переписывают историю, - сказал Гильгамеш. Не с гневом. С пониманием.

- Они всегда переписывают историю. Нужно понимать не только то, что написано, но и то, зачем это написано.

- Кто - «они»?

Нинсун не ответила сразу. Потом сказала:

- Тот, у кого есть такая возможность. Контролирующий историю претендует на будущее…

- А историю контролирует владеющий настоящим, - закончил фразу Гильгамеш.

Нинсун улыбнулась.

Гильгамеш поднялся. Движения его были быстрыми, почти звериными. Он выпрямился, как пружина, - макушка чуть не коснулась потолочных балок. Ему вдруг стало тесно под низким сводом учебной комнаты.

Внутренний двор храма Нинсун не был похож на двор храма Инанны. Там - обожжённый кирпич, колонны, каменные скамьи, иерархия, выраженная в архитектуре. Здесь - утрамбованная глина, поросшая по краям мятой, простой навес из тростника. В центре - тренировочная площадка: врытый в землю столб из кедрового бревна, обмотанный кожаными ремнями для хватки. Рядом - груда тростниковых связок, заменявших чучела, и набор камней разного веса.

Сабум стоял посреди площадки, заложив руки за спину. Старику было под шестьдесят, но никто не знал, сколько точно. Когда-то Сабум был командиром передового отряда Лугальбанды. Потом - телохранителем. Потом - тем, кто вынес Лугальбанду на руках со стройки, когда тот сорвался с лесов. Руку ему придавила упавшая балка. Он сам отрубил её топором.

Нинсун забрала старого солдата в храм. Не из жалости, а из расчёта: человек с его опытом, способный вынести любую боль, всегда пригодится. Она не ошиблась. Сабум стал наставником Гильгамеша, когда мальчику исполнилось двенадцать. За пять лет он научил его большему, чем любой жрец.

- Опять без доспеха, - проворчал Сабум, когда Гильгамеш вышел на площадку.

- Жарко.

- Будет жарко, когда тебя проткнут копьём. Тогда уже не снимешь.

Гильгамеш не ответил. Подошёл к камням, выбрал самый тяжёлый и поднял его одной рукой. Не крякнул. Не выдохнул. Просто поднял и поставил обратно.

Сабум хмыкнул. Это был его высший знак одобрения.

- Сила без умения - что хвост без пса, - сказал он. - Сам по себе он никого не облает. Покажи ноги.

Гильгамеш переступил с ноги на ногу. Сабум покачал головой.

- Вот так и будешь стоять, когда тебе в живот воткнут копьё. Правую ногу вперёд. Колено чуть согни. Не приседай - согни. Вес на переднюю стопу. Нет, не так - ты сейчас упадёшь, если я толкну. Вот так.

Он толкнул. Гильгамеш не упал, но пошатнулся.

- Видишь? - Сабум поднял культю. - Если бы это был щит, ты бы отлетел. Ещё раз.

Нинсун вышла следом, закутавшись в лёгкую накидку. Села на краю площадки. Наблюдала.

Гильгамеш переставил ноги. Сабум толкнул его снова. Гильгамеш устоял.

- Так лучше, - сказал старик. - Теперь бей.

Гильгамеш начал бить по чучелу в бешеном темпе. Тростник трещал, солома летела клочьями.

- Стой, - скомандовал Сабум.

Гильгамеш остановился.

- Сколько ударов?

- Шестьдесят. Может, семьдесят.

- Сколько точных?

Пауза. Гильгамеш посмотрел на чучело. Удары были нанесены по всей поверхности - ни одного прицельного.

- Ты не бьёшь, - сказал Сабум. - Ты размахиваешь. Размахивать могут и ослы, когда их кусают мухи. Бьёт тот, кто знает, куда и когда. Для победы достаточно одного точного удара. Покажи такой удар.

Гильгамеш ударил. Один раз. Связка тростника переломилась пополам, верхняя часть отлетела на три локтя.

Сабум подошёл к обломкам. Посмотрел на перелом. Почесал затылок - жест выглядел комично, но Гильгамеш не улыбался.

- Уже лучше, - сказал Сабум. - Место ты выбрал правильно - вот тут, где вязка. Теперь нужно научиться выбирать момент.

- Матушка тоже так говорит. Точно такими же словами.

Сабум посмотрел на Нинсун. Она едва заметно кивнула.

- Твоя мать - мудрая женщина, - сказал Сабум. - У меня в твоём возрасте не было таких наставников. Всё приходилось постигать в бою. Тогда в мой щит одновременно попало три копья, а четвёртое - в руку, вот здесь. - Он поднял культю. - Я размахивал топором. Как ты сейчас. Если бы выждал секунду, ударил бы не по щиту, а по тому, кто его держал. Понимаешь?

- Секунда.

- Секунда - это жизнь. Твой отец это знал. В ущелье Забали он не размахивал руками. Он выбирал момент. Знаешь, что говорили потом эламиты? «Лугальбанда бил как небесный бык, которого не остановить». Но бык бьёт вслепую, а он бил как лев - прицельно и лишь когда жертва открывалась.

Сабум присел на камень под навесом.

- Я был в передовом отряде. Тридцать человек. Нас было тридцать против пятисот эламитов. Я думал: мы погибнем. А Лугальбанда стоял перед нами и говорил: «Не стойте. Идите навстречу. Навяжем им бой на наших условиях». И мы пошли. И я не погиб. Двадцать семь из тридцати - не погибли. Потому что он не размахивал мечом. Он знал, когда и как бить… Иди. Поработай ещё у столба.

Гильгамеш кивнул и направился к кедровому столбу. Обхватил перекладину руками и повис, подняв ноги над землёй. Мышцы спины и плеч напряглись, словно корни старого кедра, проросшие сквозь глину.

Сабум остался стоять под навесом, глядя в спину Гильгамешу. Потом подошёл к Нинсун. Сел рядом - тяжело, с шумным вздохом.

- Ты спрашивала, готов ли он, - сказал Сабум. - Я тебе отвечу. К бою - готов. К войне - нет. К тому, чтобы вести людей на врага, а не убивать их собственной силой, - нет. Ему ещё нужно… - он помолчал, подбирая слово. - …уметь останавливаться. Раз - и остановился. Лугальбанда умел. Не я его научил. Сам дошёл. Или не сам. Я не знаю, откуда.

Сабум поднялся. Хрустнул суставами - коленями, спиной, плечами.

- Эй! - грубо крикнул он. - Не виси, как туша в мясной лавке. Поработай спиной. Тридцать подтягиваний. И если я увижу, что болтаешь ногами, добавлю ещё десять.

Нинсун смотрела. В полумраке под навесом её лицо было неподвижно, пальцы на коленях лежали спокойно.

- Двадцать три… двадцать четыре… не раскачивайся, я говорю… двадцать пять... - считал Сабум.

Гильгамеш подтягивался ровно, без рывков.

«Ещё не царь, - думала Нинсун, - но уже не мальчик».

- Тридцать! - рявкнул Сабум. - Спускайся. Как воин спускайся, а не как финик с пальмы.

Гильгамеш спрыгнул, приземлившись на полусогнутые ноги. Поднял голову. Правый глаз, янтарный, блеснул на солнце - зрачок сузился до нитки. Шрам на скуле дёрнулся вместе с мышцей.

Сабум подошёл к нему вплотную. Посмотрел снизу вверх - Гильгамеш был на голову выше.

- Устал? - спросил Сабум. - Не показывай усталость. Зол? Не показывай гнев. Испуган? Не показывай страха. Молчи, когда хочется кричать. Влюблён? Не показывай любви. Царь не бывает слабым.

Сцена 10. Рассказ Энкиду.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Они искали своего друга, похожего на тебя. А нашли смерть. Ты ищешь доблестной службы. Но боюсь, найдешь бесчестие, - сказал Энкиду, подбрасывая хворост в костер.

Он уже мог вставать на ноги, но гримаса боли время от времени пробегала по его лицу.

Охотник поднял взгляд.

- Почему бесчестие?

- Царь, которому ты хочешь служить, - плохой человек. Он погубит тебя, как погубил семью Шамхат.

- Что он им сделал? И за что? - поинтересовался Охотник.

Энкиду сжал кулаки.

- Без причины. Пришло ему в голову, и он сделал это.

- И?

- Он лично засек ее мать плетью до смерти. А отца приказал скормить крокодилам - тот пытался защитить семью. Гильгамеш забрал Шамхат к себе. Держал как пса на привязи. Приходил, когда напивался вина. Бил Насиловал. Потом она ему наскучила. Он выбросил её на улицу. Храм Инанны ее приютил. Ей было двенадцать лет, - глаза Энкиду потемнели от гнева.

Речь, и без того нескладная, стала рваной и сбивчивой.

Охотник наблюдал за ним с возрастающим интересом.

- Тебе это Шамхат рассказала? - наконец поинтересовался он.

- Да, она. Она плакала. Я укрывал её шкурой и гладил волосы, пока дрожь не ушла.

- Ты думаешь, это правда?

Энкиду оторопел. Ему не приходило в голову, что можно усомниться в сказанном.

- А как иначе? Шамхат хорошая. Она не выдумает такое про себя, про своих родителей.

Охотник провёл пальцем по лезвию топора, счищая налипшую глину. Начал задумчиво перебирать кожаную обмотку рукояти.

- Львицы не лгут, газели не лгут. Люди лгут. Чаще чем говорят правду.

- Я бы почувствовал обман по запаху! - вспылил Энкиду. - Ты не знаешь ее. Если бы знал - не сомневался бы.

Охотник усмехнулся уголком губ - коротко, почти незаметно.

- Я знаю другое. Когда самец чувствует запах самки, он учует в нём всё, что хочет учуять: правду, любовь, верность. Даже ум. Но это всего лишь запах самки. Самец чувствует то, что хочет чувствовать - в этом ловушка.

Ночь дышала ровно. Костёр потрескивал, бросая рыжие отблески на лица. Шугеш лежала рядом, тяжело дыша, но уже без стонов. Энкиду подбросил в огонь хворост - резко, будто он хотел ударить, а не накормить пламя.

- Ты нехорошо говоришь. Ты спас меня - я не могу тебя прогнать. Но хочу.

Он сглотнул.

- Расскажи лучше, как вы познакомились, - перевел разговор Охотник.

- Я жил один в зарослях тростника. Меня выгнал Хумду, новый вожак прайда. Однажды я увидел ее на берегу. На ней не было одежды. Она мыла в воде свое тело. Я…я никогда не видел ничего прекраснее. Я любовался ею. Затаил дыхание. Забыл про осторожность и наделал шума. Она заметила меня, не испугалась, а улыбнулась. Расстелила плащ на песке и легла. Поманила меня рукой. Обычно я не иду к людям. Но тогда… я подошел бы даже против своей воли. «Ложись рядом со мной», - пригласила она жестом.

Энкиду глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он заново переживал те сладостные минуты.