Трава, проросшая сквозь камень

Ёсида посмотрел на него через стол.

— Не перерастешь ты свои штаны, Дайку. Вырастешь большим, а сердце останется маленьким. И это хорошо.

Дайку не понял, хорошо это или плохо, но улыбнулся. И побежал домой — быстрым, пружинистым бегом, подпрыгивая на кочках. Ветер свистел в ушах. Земля казалась лёгкой.

Вечером

— Папа, — сказал Дайку, когда они сидели у очага. — А завтра мы пойдём на охоту? Я стрелы новые сделал. Тяжелее, летят дальше.

— Если дождь не пойдёт, — кивнул Хиро.

— А можно я возьму лук самодельный? Тот, который я из орешника выстругал?

— Возьми.

Мама Рен смотрела на них из-за прялки. На мужа — сурового, но оттаявшего рядом с сыном. На сына — худого, жилистого, с горящими глазами. И думала: «Вырастает наш Дайку. Скоро совсем взрослым станет». Вздохнула и улыбнулась.

— Дайку-тян, иди спать. Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, папа.

Он лёг на свой тюфяк, прижал к груди любимый лук (маленький, не для охоты, а просто так, трогательный) и закрыл глаза. За окном шуршал дождь. В доме пахло хлебом и травяным чаем. Дайку спал, и во сне он увидел странную девушку, сидящую за чем то квадратным, там еще картинки переключались очень реалистично, а рядом сидит маленькая девочка, и чем то хрустит, Дайку не знает что это, да и не важно. Это просто сон, который на утро Дайку да же и не вспомнил. Пока что это был просто сон.

В тот день удача была на стороне Дайку. С самого утра он ушёл в лес — отец остался дома чинить крышу, а мать попросила принести хоть какую-то дичину. Дайку взял свой лук, самодельные стрелы (с наконечниками из обожжённого дерева) и ушёл до рассвета. Лес встретил его сыростью и птичьим гомоном. Дайку шёл бесшумно — в этом он наловчился за год. Ставил ноги с пятки на носок, дышал через нос, каждые десять шагов останавливался и слушал. Трава мокрая, штанины промокли до колен, но он не обращал внимания. К полудню он подстрелил двух кроликов — не из лука, а из силка, который проверил. Кролики уже остыли, Дайку повесил их за лапки на пояс. Можно было возвращаться. Но что-то шевельнулось в груди — любопытство, то самое, которое всегда вело его дальше. За оврагом начиналась старая лесная дорога, которой почти не пользовались. Дайку решил выйти на неё, посмотреть, не видно ли грибных мест. Но вместо грибов увидел повозку. Она стояла поперёк дороги, наполовину съехав в кювет. Крытая, добротная, с резными бортами — таких в Хамильтоне отродясь не бывало. Лошадь — серая, крупная — била копытом и тревожно ржала. А вокруг повозки, пригнувшись к земле, шли волки. Трое. Нет, четверо. Серые тени, скользящие между стволами. Глаза — жёлтые, голодные. Дайку замер. Сердце бухнуло и заколотилось где-то в горле. Он никогда не видел волков так близко. А потом из повозки донёсся звук. Тоненький, сдавленный всхлип. Там кто-то был.

«Не лезь, — сказал ему внутренний голос голосом матери. — Ты маленький, у тебя лук и деревянные стрелы. Беги в деревню, позови взрослых».

Но ноги не побежали. Дайку выдохнул, достал стрелу, вложил в лук. Руки не дрожали — странное спокойствие разлилось по телу. Он шагнул из-за куста.

— Эй! — крикнул он. Голос прозвучал звонко и, как ему показалось, жалко. — Уходите! Пошли прочь!

Волки обернулись. Самый крупный — вожак — оскалился. Пасть красная, капли слюны.

— Я серьёзно! — Дайку натянул тетиву. — У меня лук!

Вожак сделал шаг к нему. Другой волк, помельче, прыгнул на повозку. Раздался девичий крик — высокий, испуганный. Дайку выстрелил. Стрела вонзилась в землю перед мордой вожака. Тот дёрнулся, рыкнул — но не отступил. Только рассвирепел.

— Проклятье, — прошептал Дайку.

Волки двинулись к нему. Все сразу. Серые тела, мелькание лап, клацанье зубов. Дайку выстрелил ещё раз. Попал в бок одному из волков — но стрела была тупая, охотничья, для птицы и кролика. Волк взвизгнул, но не упал. Захромал, зарычал и бросился. Дальше Дайку помнил плохо. Успел выхватить нож — маленький, который отец дал для разделки дичи. Чья-то туша ударила его в грудь, он упал на спину. Зубы щёлкнули у самого лица. Он полоснул ножом — попал по морде, раздался визг. Но другой волк вцепился ему в плечо. Боль была такой, что потемнело в глазах. Дайку закричал — не от страха, от боли. Рванулся, ударил ногой. Волк не отпускал. Ещё один схватил за ногу. «Всё, — пронеслось в голове. — Сейчас умру. Мама… папа… Мико…» Он успел подумать, что глупо умирать в грязи, с кроликами на поясе, и что девочка в повозке, наверное, уже тоже… И тут мир взорвался светом. Ослепительно-белая вспышка. Жар, как от печки. И визг — не человеческий, звериный, переходящий в предсмертный хрип. Дайку зажмурился. Волк, сжимавший плечо, вдруг обмяк. Тяжёлая туша упала на грудь, и кто-то сильный отшвырнул её прочь.

— Ты жив? — раздался голос. Взрослый, мужской, очень спокойный.

Дайку открыл глаза. Над ним стоял человек. Пожилой, лет пятидесяти, в строгом тёмном камзоле. Седая стрижка, острые скулы, глаза — светло-серые, почти прозрачные. На руке — странный браслет с мерцающим камнем. Вокруг на земле лежали волки. Четверо. Неподвижно. Ни крови, ни ран — просто мёртвые, будто кто-то выключил их жизнь одним щелчком.

— Ты… — прошептал Дайку. — Вы… магия…

— Да, — коротко ответил мужчина. Он уже повернулся к повозке, протянул руку. — Леди, вы целы? Прошу, выходите.

Из повозки высунулась девочка. Лет восьми, не больше. Волосы светлые, заплетены в сложную косу, глаза голубые — огромные, полные слёз. На ней было красивое платье, испачканное в грязи. Она дрожала.

— С-сэр Олдрич… — пролепетала она. — Волки… они…

— Убиты, леди Элинор. Вам ничто не угрожает.

Девочка спустилась на землю, шатаясь. И тут увидела Дайку. Он лежал в луже крови — своей. Плечо было разорвано, нога тоже горела огнём. Он чувствовал, как что-то тёплое вытекает из тела, и слабость накатывала волнами.

— Он ранен! — воскликнула девочка. — Сэр Олдрич, он… он защищал меня! Я видела! Он стрелял в волков, а потом они на него…

— Вижу, — сэр Олдрич подошёл к Дайку, присел на корточки. Осторожно отвёл разорванную ткань рубахи. — Глубоко. Зверь порвал мышцу.

Дайку попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса.

— Кролики… — прошептал он. — Мои кролики… Они уцелели?

Девочка уставилась на него как на сумасшедшего.

— Ты умираешь, а думаешь о кроликах?!

— Мама просила… дичь принести… — Дайку закрыл глаза. Ему стало очень холодно.

— Не смей умирать, — сказал сэр Олдрич. Голос его изменился — появились командирские нотки. — Слышишь? Ты мальчик с большим сердцем. Такие не умирают просто так.

Он положил руку на плечо Дайку. Браслет на его запястье засветился мягким зелёным светом. Тепло — не обжигающее, как от волков, а приятное, живое — разлилось по телу. Дайку почувствовал, как стягиваются края раны, как перестаёт течь кровь. Боль уходила, уступая место усталости.

— Не шевелись, — приказал маг. — Ещё минуту.

Дайку лежал и смотрел в небо. Сквозь листву пробивались лучи солнца. Зелёный свет мерцал, и казалось, что небо само льёт тепло в его тело.

— Готово, — сказал сэр Олдрич через несколько мгновений. — Шрамы останутся. Но жить будешь.

Он помог Дайку сесть. Мальчик оглядел плечо — чистая кожа, только красноватый рубец, будто заживало неделю. Нога тоже. Даже сил прибавилось.

— Как вы… — начал Дайку.

— Потом, — отрезал сэр Олдрич. — Сначала — слова благодарности.

Он встал, выпрямился и поклонился Дайку — низко, по-взрослому. Рядом тут же поклонилась и девочка, только ниже и неловко.

— Меня зовут Олдрич Райкрофт, я дворецкий и хранитель дома лорда Эштона, — произнёс мужчина торжественно. — Эта леди — Элинор Эштон, дочь лорда. Наш экипаж сбился с дороги, а затем на нас напали волки. Ты, юный охотник, рискуя жизнью, принял бой и дал нам время. Это благородный поступок.

Девочка подняла голову. Слёзы ещё не высохли на её щеках, но в глазах загорелось уважение.

— Ты очень смелый, — сказала она твёрдо. — Ты не убежал. Ты мог бы убежать. Почему ты не убежал?

Дайку пожал плечами.

— Ты плакала. Я услышал. Ну и… нельзя же оставлять человека одного с волками.

Элинор моргнула. Потом улыбнулась — первый раз за этот день.

— Ты глупый, — сказала она, но без злости.

— Знаю, — согласился Дайку и тоже улыбнулся, показав ямочки. — Мама говорит.

Сэр Олдрич тем временем открыл сундук, стоявший в повозке, и достал небольшой свёрток.

— Это тебе, — сказал он, протягивая Дайку. — Еда. Вяленое мясо, сухари, сыр. И немного лечебных трав — на всякий случай. Не богато, но это всё, что мы можем.

Дайку развернул свёрток. Глаза его расширились — столько еды он не видел разом даже на праздник.

— Это… это слишком много, — запротестовал он. — Я же просто…

— Ты спас жизнь леди Элинор, — перебил Олдрич. — Если бы не ты, она могла погибнуть, пока я добирался от места, где застряла вторая повозка. Я услышал крик и побежал. Ты подарил мне эти минуты. Это стоит мешка золота, но у меня только еда.

Дайку посмотрел на свёрток, потом на девочку, потом на мёртвых волков.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо. Мама будет рада.

— Как тебя зовут? — спросила Элинор.

— Кондо Дайку.

— Запомню, — кивнула она. — Когда вырасту — я велю отцу отблагодарить тебя по-настоящему.

— Не надо, — смутился Дайку и покраснел до ушей. — Я просто… ну, так вышло.

Сэр Олдрич помог девочке забраться в повозку, сам сел на козлы, взял вожжи. Лошадь успокоилась и фыркнула.

— Дайку, — сказал маг на прощание. — Ты не простой мальчик. Я в тебе что-то чувствую. Береги себя. Миру такие, как ты, нужны.

Он щёлкнул вожжами. Повозка, подпрыгивая на корнях, выехала на дорогу и скрылась за поворотом. Дайку остался стоять посреди леса. На поясе — два кролика. В руках — свёрток с едой. На плече — шрам, которого час назад не было. Он постоял минуту, прислушиваясь к тишине. Потом развернулся и побрёл домой. Ноги подкашивались — магия залечила раны, но сил не прибавила. Но Дайку шёл, улыбаясь и шепча: «Ничего. Дойду. Главное — кролики целы. И девочка жива». Он почти не заметил, что с того момента, как маг коснулся его плеча, что-то изменилось внутри. Что-то тёплое и золотое шевельнулось в груди и затихло. Сила рядом. Скоро она позовёт.

Вечером того же дня

— Где тебя носило? — встретила мать на пороге. И тут же ахнула, увидев рваную рубаху и следы крови. — Дайку?! Что случилось?!

— Всё хорошо, мама, — улыбнулся Дайку. — Волки напали. Но один добрый дяденька меня вылечил. И дал еды. Смотри.

Он выложил на стол свёрток. Рен всплеснула руками.

— Это же мясо! И сыр! Дайку, откуда?

— Я же сказал — дяденька дал. И девочка одна… она была красивая. Платье такое…

— Дайку! — из-за стола встал отец, бледный. — Волки? Ты дрался с волками?

— Немного, — признался Дайку. — Но они уже мёртвые. Дяденька их магией убил.

Хиро и Рен переглянулись.

— Садись, — сказал отец глухим голосом. — И рассказывай всё по порядку.

Дайку сел. Начал рассказывать — сначала робко, потом всё оживлённее. Про повозку, про девочку, про волков, про белую вспышку. И про шрам на плече.

— Мне теперь не страшно, — закончил он. — Я даже не испугался. Только когда кровь пошла — немножко.

Мать заплакала. Отец долго молчал, потом встал и обнял сына — так сильно, что Дайку крякнул.

— Больше один в лес не ходишь, — сказал Хиро хрипло.

— А как же охота? — расстроился Дайку.

— Будем ходить вместе. Ясно?

— Ясно, — вздохнул Дайку.

Но про себя подумал: «Всё равно пойду. Если кому-то нужна помощь — нельзя же не пойти». Вечером они ели вяленое мясо и сыр — настоящее пиршество. Мико визжала от восторга. Дайку сидел счастливый, трогая шрам на плече. И не знал, что где-то далеко, в карете, уезжающей к столице, девочка Элинор рассказывала сэру Олдричу:

— Он был такой худой. И смешной. И кроликов тащил. Но когда волки побежали на него — он не отступил. Даже шага не сделал назад.

— Да, леди Элинор, — кивнул маг. — Запомните этого мальчика. Такое не забывается.

— Я запомню, — сказала она. И отвернулась к окну.

Лес оставался позади. Хамильтон исчезал в сумерках. А в покосившемся доме на южной околице Дайку уже спал, прижимая к груди лук. И во сне он снова бежал по полю — легко, как ветер. И что-то золотое переливалось под кожей, но он не просыпался. Пока не время

Глава 5. Дайку исполняется десять, и он случайно поджигает ветку.

Дайку давно замечал, что с ним что-то не так. Нет, не в том смысле, что он говорил с гусеницами или видел сны наяву. А в том, что после той встречи с волками и магом Олдричем в его теле словно поселился лишний огонёк. Временами пальцы становились тёплыми без причины. Если он злился (а он почти не злился) или сильно чего-то хотел, в груди начинало жечь, будто он глотнул горячего чая. А ещё царапины заживали слишком быстро.

— Мама, смотри, — сказал он однажды, показывая палец, который порезал ножом утром. К вечеру от пореза осталась только тонкая розовая полоска. — Уже прошло.

— Ты всегда быстро заживал, — отмахнулась Рен, но в глазах мелькнуло беспокойство.

Дайку не настаивал. Но любопытство — оно жило в нём отдельным котёнком — царапалось и требовало ответа. Когда ему исполнилось десять, он твёрдо решил: пора разобраться. Эксперимент Он решил провести в лесу. В тот день он отпросился у отца проверить силки. Вместо этого свернул с тропы и ушёл в самую глухую часть леса, где даже старый Ёсида не собирал травы. Там была небольшая поляна, окружённая берёзами, с плоским камнем посередине. Дайку сел на камень, положил руки на колени и закрыл глаза.

— Ну давай, — шепнул он сам себе. — Если во мне что-то есть — покажись.

Он представил тепло. Не то, что от печки или солнца, а своё — внутреннее, которое иногда разгоралось в груди. Он дышал медленно, как учил отец перед выстрелом. И вдруг почувствовал: ладони засветились. Он открыл глаза. Между его пальцами плясали маленькие золотые искры. Не огонь — ещё не пламя, а свет, похожий на тот, что иногда блестел в его глазах.

— Ого, — выдохнул Дайку.

Он сосредоточился сильнее — и искры превратились в язычки пламени. Тонкие, оранжевые, они лизали воздух, но не жгли кожу. Дайку чувствовал жар, но это было приятно, как согреться в холодную ночь.

— Я могу… я маг? — он засмеялся, и от смеха пламя погасло. — Я маг!

Он вскочил на ноги. Внутри всё кипело от восторга. И тут он заметил, что стоит не на камне, а на несколько шагов дальше. Он прыгнул? Нет, он просто сделал шаг — но как-то слишком сильно. Он осмотрел тело. Руки, ноги… Он подпрыгнул — и взлетел на целых два метра вверх, едва не зацепив ветку.

— Усиленное тело, или же я его усиливаю? , — прошептал он, приземляясь на удивление мягко. — Я сильнее и быстрее, чем должен быть.

Для чистоты эксперимента он достал нож — тот самый, которым разделывал дичь — и полоснул себя по ладони. Не глубоко, но до крови. И замер, глядя, как края раны начинают срастаться прямо на глазах. Через десять секунд остался только красноватый след. Через минуту — ничего.

— это де, заживление, нет, точно, это высокоскоростная регенерация.— сказал Дайку. Голос дрожал — от страха или радости, он сам не понял. — У меня магия огня, усиление тела и регенерация. Это… это же три дара.

Он постоял на поляне, переваривая. Потом посмотрел на сухую ветку, протянул руку — и ветка вспыхнула свечой за три шага.

— Мамочки, — выдохнул Дайку и быстро затушил пламя ногой.

Надо было возвращаться. И рассказывать родителям.

Вечером, когда сестрёнка Мико (ей уже четыре, и она ужасно болтливая) уснула, Дайку попросил маму и папу сесть у очага.

— У меня есть что сказать, — начал он. Обычно тихий, сейчас его голос звучал твёрже обычного.

— Что-то случилось? — Рен тут же напряглась. — Ты не заболел?

— Я здоров, мама. Даже слишком здоров. — Дайку поднял руку. На секунду сосредоточился — и на ладони вспыхнул маленький огонёк. Не обжигающий, ровный, тёплый.

Хиро поперхнулся воздухом. Рен вскрикнула и прижала руку к груди.

— Сын… — отец подался вперёд. — Это что?

— Магия, папа. Я маг. — Дайку погасил огонь. — И не только огонь. Я могу сделать себя сильнее и быстрее. А раны у меня заживают мгновенно. Смотри.

Он порезал палец ножом — родители ахнули — и показал, как ранка затягивается прямо сейчас.

— Вспомни, мама, — сказал Дайку. — Ты всегда говорила, что я быстро заживаю. Это оно. Я просто не знал.

Рен закрыла лицо руками. Хиро обнял жену за плечи, но сам смотрел на сына с каким-то новым, почти благоговейным выражением.

— Ты… ты уверен? — спросил отец хрипло. — Это не шутка?

— Я могу поднять твой сундук одной рукой, — серьёзно ответил Дайку. — Пойдём, покажу.

Он подошёл к отцовскому сундуку с инструментами — тяжёлому, с железными уголками — и поднял его над головой одной рукой, как пустую корзинку. Поставил обратно.

— Видите? Я сильнее обычного человека в несколько раз.

Хиро выдохнул. Помолчал. Потом повернулся к жене.

— Рен. Твоя бабушка говорила, что в вашем роду были маги. Помнишь?

— Помню, — прошептала Рен, убирая руки от лица. — Я думала, это сказки. Дед рассказывал, что его дед умел зажигать свечи взглядом. Но… мы обеднели, дар угас. Или не угас? — Она посмотрела на сына. — Дайку, это наследство. От меня. От моих предков.

— Значит, я не сумасшедший, — улыбнулся Дайку. — Хорошо.

— Ты бы ни за что не стал сумасшедшим, — твёрдо сказала мать. — Ты — мой свет.

Отец встал, прошёлся по комнате. В тесной избе это было три шага туда-обратно.

— Если он маг, — сказал Хиро, — то ему нужен учитель. Иначе он себя погубит или других. Я слышал, в столице есть школа для магов. Но она платная. Дорогая.

— А там же есть бюджет, — вдруг вспомнила Рен. — Кажется, называется «казённый кошт» или «стипендия». Для бедных, но одарённых. Моя троюродная сестра как-то говорила… Её сына взяли бесплатно, потому что у него был сильный дар.

— Правда? — оживился Дайку.

— Не знаю, правда или нет, — вздохнула Рен. — Но проверить стоит. Если ты и правда владеешь тремя видами магии — тебя обязаны взять. Такие не рождаются каждый день.

Хиро остановился и посмотрел на сына. Долго. Потом сказал:

— В столицу — неделя пути. У нас нет денег на дорогу. И на жизнь там. И…

— Папа, — перебил Дайку мягко. — Я могу охотиться по дороге. Могу работать. И если меня возьмут на бюджет — там, наверное, кормят. Я справлюсь.

— Ты ребёнок, — возразил Хиро.

— Мне десять. Взрослые в деревне в десять лет уже пашут, — ответил Дайку. — А я ещё и маг. Я справлюсь, папа. Честно.

Рен заплакала. Хиро сжал кулаки, потом разжал.

— Если мы тебя отправим, — сказал он тихо, — мы можем больше не увидеться. Столица далеко. Дороги опасны.

— Тогда пойдём вместе, — предложил Дайку. — Все. Ты, мама, Мико. Найдём там работу. Я буду учиться, а вы — жить рядом. Я думаю каменщики там нужны, да и кондитеры, повара думаю тоже, мы справимся.

Хиро и Рен переглянулись. Покинуть Хамильтон? Всё, что они знали? Ветхий дом, соседей, колодец с журавлём, старую иву… Это было страшно. Но сын смотрел на них золотистыми глазами, в которых горел настоящий огонь — не магический, а тот, что называется надеждой.

— Ладно, — сказал Хиро. Голос его дрогнул. — Попробуем. Соберёмся за неделю. Продадим, что можем. И пойдём в столицу. В эту… как её…

— Академия магии «Золотой Феникс», — подсказал Дайку. Он услышал это название от купца, который заезжал в Хамильтон прошлой осенью. — Говорят, лучшая в королевстве. И у них есть бесплатное обучение для талантливых детей из бедных семей.

— «Золотой Феникс», — повторила Рен. — Символ огня и возрождения. Подходит тебе, Дайку-тян.

Дайку обнял мать. Потом отца. Потом побежал в угол, где спала Мико, и поцеловал сестру в макушку.

— Мы едем в столицу, Мико-тян, — прошептал он. — Ты увидишь большой город. И я стану настоящим магом.

Мико не проснулась. Только чмокнула во сне и перевернулась на другой бок.

А за окном, над лесом, вставала луна — круглая, жёлтая, похожая на глаз. Будто кто-то очень большой и древний смотрел на покосившийся дом на южной околице и улыбался.

Том 2

«Тень прошлого длиннее всего в час перед рассветом.»

Глава 1. Дорога в неизвестность.

Дайку проснулся затемно. В доме пахло печёным хлебом и дорогой — так мама Рен называла запах узелков, верёвок и старых башмаков, которые она перевязывала всю ночь. За тонкой стенкой всхлипывала Мико — ей не нравилось, что её разбудили ни свет ни заря.

— Вставай, — сказал отец, сидя на корточках у очага. Он не спал всю ночь, и это было видно по красным глазам. — Пора.

Дайку сел на тюфяке. Сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения. Он быстро умылся из ведра, натянул самую крепкую рубаху (ту, что штопала мама, но хотя бы без дыр) и вышел во двор. Возле крыльца стояла тележка — не их, одолжили у кузнеца за горсть медяков. Хиро уже увязал скарб: сундук с одеждой, мешок с вяленым мясом и крупой, запасную упряжь, топор и луки. Два лука — отцовский большой и Дайкин, самодельный. Рядом сиротливо приткнулся мешок с травами от Ёсиды.

— Дедушка, — тихо сказал Дайку, глядя на калитку.

Старый травник пришёл сам. Ковылял с палкой, опираясь на неё больше обычного. Лицо его было хмурым, но глаза — влажными.

— Держи, — буркнул Ёсида, протягивая маленький холщовый мешочек. — Там сушёная полынь от порчи, зверобой от ран и щепотка корня мандрагоры. Если кто магией навредит — мандрагора пожелтеет. Понял?

— Понял, дедушка, — Дайку поклонился низко, до земли. — Спасибо вам за всё.

— Иди уже, — проворчал Ёсида и отвернулся. Но Дайку видел, как морщинистая рука старика дрогнула.

— Я буду писать, — пообещал Дайку. — Как научусь писать хорошо. Мама меня научит в столице.

— Пиши, — буркнул Ёсида. — Я неграмотный. Но соседская девчонка прочитает.

Они обнялись — худой, мальчик и сгорбленный старик. Ёсида пах мятой и дымом, как всегда. Подошла тётя Марико, всхлипывая, сунула Дайку краюху хлеба.

— Береги мать, — сказала она. — И себя береги. Ты у нас герой.

— Я постараюсь, — улыбнулся Дайку, краснея.

И тут появился Таро. Ему было уже одиннадцать, он вытянулся и перестал быть главным задирой — другие мальчишки подросли. Он мялся у плетня, потом шагнул вперёд.

— Эй, Дайку, — сказал он грубовато. — Ты это… Не помирай там.

— Постараюсь, — серьёзно ответил Дайку.

Таро сунул ему что-то тёплое — лепёшку с черникой. Ту самую, которую когда-то Дайку оставлял у забора.

— Я… короче, прости, что задирал, — выдавил Таро и, не дожидаясь ответа, убежал.

Рен позвала всех. Хиро взобрался на козлы, Рен села рядом с Мико на коленях. Дайку вскочил в тележку сзади, рядом с мешками.

— Трогай, — сказал Хиро.

Лошадь — старая, но ещё бодрая кобыла по кличке Ветка — дёрнула, и тележка покатилась по разбитой дороге мимо колодца, мимо ивы, мимо церквушки без колокола.

Дайку смотрел назад, пока крыши Хамильтона не скрылись за холмом. Ему показалось, что старая ива помахала веткой. Или просто ветер подул.

Он вытер глаза — пыль попала, просто пыль.

— Мама, а пока мы едем, расскажи про измерения, ну, как его, единицы измерения, — попросил Дайка.

— Хорошо, сынок, только слушай внимательно, — спокойно ответила Рен.

— Во-первых, расстояние. Один палец (это наши два сантиметра) немного, — она показала фалангу. — Одна стопа — уже больше (примерно тридцать сантиметров) как моя рука. Ещё есть сажень (два метра) почти как твой папа, но чуть больше. И поприще (пять километров) большое расстояние, примерно от нашего дома до главной дороги в лесу.

Рен ненадолго приуныла.

— Ого, надо запомнить! А как время? Я раньше не интересовался, но теперь это нужно знать, — глаза у Дайки загорелись.

— Время: один миг (наша секунда) моргнул — вот и миг. Одна доля (минута) заварить чашку зелёного чая. Один свечной час (это час) , вы с папой идёте на тренировку, она у вас длится один свечной час. А один день — двадцать четыре свечных часа, от самого начала до самого конца. Понял, Дайка? — спросила Рен, боясь перегрузить сына.

— Одна доля, свечной час… понятно, запомню. Вот это да, так интересно! — Дайка смотрел в небо.

— Не отлынивай. Теперь вес. Одно зерно (один грамм) , одно зёрнышко, — Рен показала пшеничное зерно. — Один лот (пятьдесят граммов) примерно вес браслета твоей сестры, он из шерсти, лёгкий. И один фунт (пятьсот граммов) , столько весит твоя пустая сумка. Понял?

— Конечно понял! А деньги? Какие они?

— Деньги… один медяк — медная монета, мало, в городе даже хлеба не купишь. Один серебряник — сто медяков, на это можно купить поесть, правда, я сама не знаю городских цен. А один золотой — сто серебряников, это много, я столько в руках не держала, — с грустью сказала Рен.