Холодное сердце

— В Петровку, 38, — говорит водителю. Водитель — молодой парень с татуировкой на шее — узнаёт её. Зеркало заднего вида ловит его взгляд — расширенные зрачки, приоткрытый рот.

— Вы... вы же Кира Ветрова? Та самая?

— Да. Езжай.

— Я ваш фанат! Моя девушка просто... она на всех концертах была! Вы её спасли, она после развода...

— Езжай, — повторяет Кира. Голос ровный, но в нём нет угрозы. Просто — конец разговора. Парень закрывает рот и жмёт на газ. Петровка, 38. Главное управление. Серое здание, тяжёлые двери, запах казёнщины и хлорки. Кира проходит через турникет — её встречает молодой лейтенант с прыщавым лицом и провожает на третий этаж, в кабинет с табличкой «Отдел по особо важным делам». Полковник Горелов оказывается не таким, как она представляла. Лет пятьдесят. Короткая стрижка с сединой на висках. Глаза серые, глубоко посаженные, с мешками внизу — не от пьянства, а от недосыпа. Руки большие, с обкусанными ногтями. Пиджак дорогой, но мятый — как будто он спал в нём. И запах — кофе, табак, и что-то сладкое, напоминающее крем для рук, которым он мажет потрескавшиеся пальцы.

— Кира Сергеевна, — он встаёт из-за стола, протягивает руку. Пожатие сухое, сильное, профессиональное. — Спасибо, что пришли.

— У меня не было выбора, — она садится на стул напротив.

— Выбор всегда есть, — Горелов тоже садится. На столе — папка. Красная. Толстая. На обложке — фамилия: «Ветрова». — Вы могли не звонить. Уйти. Забыть. Но вы позвонили. Почему? — Кира смотрит на него. Вопрос не праздный. Он проверяет: нормальный ли она свидетель или психопатка, которую нужно держать на расстоянии.

— Потому что это был человек, — говорит она. — Умирающий. Мне показалось правильным сообщить.

— Вы не кричали. Не звали на помощь. Не спустились во двор. Просто стояли на лестнице и смотрели. Вы всегда так реагируете на убийства? — Он читал показания оператора. Или уже посмотрел записи с камер — если они есть на пожарной лестнице.

— Я не знаю, как я реагирую, — честно отвечает Кира. — Я не была раньше свидетелем убийства. — Горелов хмыкает — не то чтобы недоверчиво, но с лёгким сомнением. Открывает папку, достаёт фотографию. Крупный план. Лицо убитого. Мужчина лет сорока, правильные черты, дорогой уход — кожа гладкая, брови выщипаны, на щеке едва заметный шрам от прыща. Глаза закрыты. На шее — чёрная, зияющая рана, края которой уже начали подсыхать.

— Узнаёте?

— Нет. Я видела его с расстояния. И он был жив.

— А теперь? — Горелов пододвигает фотографию ближе. Психологический приём: заставить смотреть на мёртвое лицо, чтобы увидеть реакцию.Кира смотрит. Без эмоций.

— Теперь мёртв. — Горелов убирает фото. Берёт ручку, готовится писать в блокноте.

— Хорошо. Расскажите с самого начала. Как вы оказались на пожарной лестнице. Кира рассказывает. Не всю правду — ту часть, которую можно говорить. Концерт. Усталость. Духота. Решила выйти подышать. Увидела в переулке двух мужчин. Подумала — ссора. Потом высокий ударил ножом. Убежал.

— В какую сторону?

— В глубь переулка. Там есть проход между домами.

— Вы видели его лицо? — Кира замирает. Вот оно. Ложь. Первая ложь следователю. Если она скажет про маску — начнут искать. Найдут. Поймают. И тогда она никогда не узнает, почему он помахал ей. Почему не убил. Почему прислал сообщение в отель.Маска — её секрет. Её загадка. Её личная тень.

— Нет. Он был в капюшоне. Очень тёмный переулок.

— Рост?

— Около ста девяносто. Может, выше.

— Телосложение?

— Широкие плечи. Руки длинные. Двигался плавно.

— Одежда? — Кира сглатывает. Красные штаны. Чёрное худи. Капли крови. Она помнит каждую деталь. Но если она назовёт красные штаны — это примета. Слишком яркая примета. Полиция начнёт искать по камерам мужчину в красных штанах. Найдёт. Поймает.

— Темная. Не разглядела. — Горелов откладывает ручку. Смотрит на неё. Долго. Взгляд тяжелый, рентгеновский. Таким взглядом следователи смотрят на подозреваемых, когда знают, что те врут, но не могут доказать.

— Кира Сергеевна, — говорит он медленно, как учитель с нерадивым учеником. — Вы единственный свидетель. Мужчина убит. У него дома осталась жена и двое детей. Я хочу найти того, кто это сделал. Но мне нужна правда. Вся правда. — Кира не отводит взгляд. Внутри — пустота, чёрный бархат. Следователь не может пробить её эмоционально, потому что эмоций нет. Она — идеальный лжец.

— Я сказала всё, что помню. — Горелов вздыхает. Встаёт. Подходит к окну. За окном — серое небо, провода, голуби на карнизе.

— У нас есть записи с камер, — говорит он в окно. — Не на лестнице там глухая зона. Но на въезде в переулок. И на выезде. Мы видели вас. Вы вышли из чёрного хода, поднялись на лестницу, стояли там семь минут. Потом спустились и ушли. Вы ни разу не достали телефон, чтобы сфотографировать убийцу. Не кричали. Не звали на помощь. Вы просто смотрели. Семь минут. Смотрели на труп. Он поворачивается. Глаза сузились.

— Вы знаете, сколько людей так реагируют на убийство? — Кира молчит. — Один процент, — продолжает Горелов. — Психопаты. Профессиональные убийцы. Или люди, которые уже видели смерть раньше. Вы кто, Кира Сергеевна? — Вопрос повисает в воздухе. Тяжелый, тёмный, как смола. Она могла бы сказать правду. Рассказать про тот случай. Про руки на плечах. Про комнату с обоями в цветочек и часы 11:47. Про четыре года диссоциации и пустоты. Про то, что смотрела на убийство как кино — потому что не могла чувствовать. Но она не говорит.

— Я певица, — улыбается Кира. Той самой сценической улыбкой — теплой, правильной, фальшивой. — Мы все немного психопаты. — Горелов сжимает челюсть. Он понимает, что не добьётся большего сегодня. Но он её запомнил. И она это видит.

— Хорошо, — говорит он. — Можете идти. Но будьте на связи. Я буду задавать вопросы ещё. — Кира встаёт. В дверях оборачивается.

— Полковник, — говорит она. — Убитый. Кто он? —Горелов колеблется. Но потом отвечает:

— Александр Игоревич Туманов. Бизнесмен. Сорок три года. Занимался поставками медицинского оборудования.

— У него были враги?

— У всех бизнесменов есть враги.

— Заказное убийство?

— Слишком грязно для заказного. Слишком жестоко. Заказные убийства — это выстрел в голову или укол воздуха. А тут — нож в шею. Личное. — Кира кивает. Выходит в коридор. Идёт к выходу. Коридор длинный, серый, с выцветшими плакатами «Бдительность — наша сила» и «Сообщи, где торгуют смертью». Проходит мимо допросных — через полуоткрытые двери видно людей: молодой парень с разбитым носом, плачущая женщина с синяком под глазом, старик, который сидит неподвижно, как статуя. В конце коридора — столовая. Запах капустного супа и котлет. Кира останавливается. Потому что видит телевизор на стене столовой. Маленький, старый, с искажёнными цветами. По телевизору — новости. Ведущая, яркая блондинка с идеальной укладкой, говорит:

— А теперь сенсация. В сети появилось странное видео. На нём неизвестный в маске выходит на крышу одного из домов в центре Москвы и... жестикулирует. Как вы думаете, что это значит? Наш эксперт по языку телодвижений... — Кира входит в столовую. Смотрит на экран. Видео. Плохое качество — снято на телефон с большого расстояния. Но она узнаёт фигуру сразу. Высокий. Широкие плечи. Чёрное худи. Красные штаны. Он стоит на крыше — невысокой, может быть, пятиэтажки. Вокруг — другие дома, антенны, спутниковые тарелки. Ветер треплет капюшон. Лица не видно — только маска. Электронная. Светится даже при дневном свете — бледно-синим, призрачным. Но маска сейчас не показывает волны. Маска показывает другой узор. Геометрический. Пальцы — большие, длинные — складываются в фигуры. Жесты. Он двигает руками медленно, будто говорит с кем-то, кто находится очень далеко. Кира не понимает жесты. Она никогда не учила язык глухих. Но сердце — её мёртвое сердце — начинает биться чаще. Тук-тук. Тук-тук. Он говорит на камеру. Он знает, что его снимают. Он обращается к кому-то. Оператор видео — человек на соседней крыше — комментирует испуганным голосом:

— ...я просто снимал закат, а он появился из ниоткуда... я не знаю, что он делает... полицию вызвал? нет, блин, сейчас... он просто стоит и... руками машет...

Тень — Кира уже привыкла называть его так — заканчивает свой молчаливый монолог. Руки опускает. Маска перестраивает узор — теперь это снова волны, эквалайзер, анимация звука. Он поворачивается к камере. Наклоняет голову. Та же поза, что в переулке — лёгкий, почти нежный наклон, будто он рассматривает зрителя через объектив. И машет. Той же рукой. Теми же пальцами. Видео обрывается. Ведущая в студии говорит:

— Мы связались с экспертом по невербальной коммуникации, профессором Савельевым. Профессор, что вы можете сказать об этом видео? Экран делится на две части. Слева — повтор видео, застывшее на последнем кадре: Тень машет рукой. Справа — мужчина в очках, с бородой, похожий на преподавателя вуза.

— Человек на видео использует жестовый язык, — говорит профессор. — Международный. Я не специалист, но некоторые комбинации мне знакомы. Например, фигура, которую он сделал в начале — пальцы сложены в кольцо, остальные подняты — это жест, обозначающий «внимание». Дальше — движение от груди вперёд — это «я». «Я» или «мы». Есть ещё жест, который выглядит как указательный палец, направленный вверх, затем движение к глазам — это «смотреть» или «видеть».— Кира задерживает дыхание.

— Можете перевести полностью? — спрашивает ведущая. Профессор качает головой:

— Нужен полноценный переводчик. Но первые приблизительные... Он как будто говорит кому-то: «Я вижу тебя». Или «Я нашел тебя». И последний жест — очень похож на... — профессор мнётся. — На «солнце». Жест «солнце» — это пальцы, расходящиеся лучами от головы. Да, я почти уверен. Он говорит что-то про солнце.

Кира стоит перед телевизором в столовой Петровки, 38, и чувствует, как пол уходит из-под ног. «Я найду тебя, солнышко».

Он обращается к ней. Он встал на крыше, позволил себя снять, жестикулировал на камеру — и всё это ради неё. Для неё. Чтобы она увидела. Чтобы поняла: он не прячется. Он не боится. Он здесь — и он придёт.

— Выключите, — говорит Кира громко.

Повариха за раздачей — толстая женщина в белом колпаке — оборачивается:

— Чего?

— Выключите телевизор. Пожалуйста. — Повариха пожимает плечами и нажимает кнопку на пульте. Экран гаснет. Кира выходит из столовой. Идёт к выходу быстрым шагом. Проходит мимо дежурного, который что-то говорит ей вслед, но она не слышит. На улице — холодный ветер, серое небо, мелкий снег, который тает на асфальте, превращаясь в грязную кашу. Кира садится в такси.

— В отель, — говорит. Всю дорогу молчит. Смотрит в окно. Думает.

Профессор сказал: «солнце». Жест «солнце». Пальцы лучами от головы. Она вспоминает — её давняя фотосессия для обложки альбома. «Солнце внутри». Она там в жёлтом платье, с распущенными волосами, на фоне заката. Альбом вышел два года назад. Стал платиновым. Он следит за ней давно. Не со вчерашнего дня. Не с концерта. Годами. Кира закрывает глаза. В темноте под веками — он. Тень. Без маски. Она не помнит его лица, но тело помнит. Плечи помнят. Кожа помнит, как холодные пальцы сжимали ключицы. В отеле она сразу садится за ноутбук. Вбивает в поиск: «язык жестов обучение Москва». Выпадает сто ссылок. Центры. Курсы. Индивидуальные занятия. Репетиторы онлайн. Кира выбирает первого в списке — «Центр жестового языка "Говорящие руки"». Номер телефона. Звонит.

— Алло, — женский голос, мягкий, с лёгкой картавостью.

— Здравствуйте. Мне нужен преподаватель. Интенсив. Очень интенсив. Я хочу выучить язык жестов за минимальное время. — Пауза.

— Вы понимаете, что это невозможно? Язык жестов — это полноценный язык. Грамматика, лексика, синтаксис. Для базового уровня нужно минимум три месяца регулярных занятий.

— У меня нет трёх месяцев, — говорит Кира. — У меня, возможно, нет трёх недель.

— Что значит...?

— Я готова платить в десять раз больше обычной ставки. Занятия каждый день. По четыре часа. Утром, днём, вечером — любое время. Я буду учить ночью. Я буду учить во сне. Я должна понимать жесты. Быстро. — Женщина на том конце провода молчит. Думает.

— Хорошо, — говорит она наконец. — У нас есть преподаватель. Молодой человек, очень талантливый. Он работает со сложными случаями. Но он дорогой.

— Цена не имеет значения.

— Его зовут Даниил. Он глухой от рождения. Жестовый язык — его родной. Он научит вас думать на нём, а не просто переводить.

— Когда он может начать?

— Завтра. В десять утра. Приезжайте в центр, я дам адрес. — Кира записывает адрес. Кладёт трубку. Смотрит на телефон. То смс — от Тени — всё ещё там. Она так и не ответила. Но теперь знает, что ответит.

Пальцы дрожат — впервые за четыре года. Не от страха. От предвкушения. От сладкого, тягучего, почти болезненного чувства, которое разливается в груди. Она не знает, как оно называется. Может быть, надежда. Может быть, одержимость. Может быть, любовь — та самая, тёмная, опасная, которую поют в своих песнях поп-звёзды, но никогда не испытывают. Кира пишет смс. Всего три слова: «Я буду ждать». Отправляет. Через три секунды — ответ: «Умница».

Она не спит всю ночь. Смотрит видео с Тенью на повторе. Всматривается в его жесты. Пытается запомнить движения пальцев. Повторяет их — сидя перед зеркалом, как когда-то повторяла улыбку. Руки неуклюжие, пальцы не слушаются. Она злится. Впервые за четыре года злится — на себя, на свою беспомощность, на то, что не может понять его молчаливый язык. «Я выучу, — шепчет она своему отражению. — Я пойму, что ты сказал. И тогда — мы встретимся». Утром она едет в центр «Говорящие руки». Маленькое помещение на первом этаже старого дома, недалеко от метро «Курская». Табличка на двери — синяя, с белыми буквами. Кира входит. Внутри — светло, чисто, пахнет кофе и бумагой. На стенах — плакаты с жестами: алфавит, цифры, основные фразы. «Здравствуйте». «Спасибо». «Я тебя люблю». Кира смотрит на последний плакат и холодеет. «Я тебя люблю» — это жест: поднятые вверх большой, указательный и мизинец, средний и безымянный прижаты к ладони. Именно этот жест она видела вчера на видео. Не в конце — в середине. Тень сложил пальцы именно так, когда профессор сказал «солнце». Значит, Тень сказал не просто «я найду тебя, солнышко». Он сказал «я люблю тебя». Или что-то близкое к этому. Кира закрывает глаза. Сердце — тук-тук-тук. Она открывает дверь в класс. Там, за столом, сидит молодой парень — лет двадцати пяти, короткие русые волосы, очки в тонкой оправе, джинсы, свитер с оленем. Обычный. Ничем не примечательный. Он смотрит на неё спокойно, тёплыми карими глазами. Кира садится напротив.

— Вы Даниил? — спрашивает она. Он не отвечает. Только улыбается и показывает жест: пальцы сложены в фигуру, похожую на букву «К», затем движение от груди к ней. «Привет». «Как дела?». Она не понимает, но догадывается.

— Я хочу учить, — говорит Кира. — У меня мало времени. И я должна понять кое-что. Один человек. Он говорит жестами. Я не знаю, что он сказал. Но мне нужно знать. Быстро. Даниил кивает. Достаёт блокнот и ручку. Пишет крупными буквами: «Тогда начнём прямо сейчас».

Кира выдыхает. Внутри неё — не пустота. Внутри неё — что-то большое, тёмное, сладкое, пульсирующее в такт сердцу. Она не знает, как это называется. Но это похоже на жизнь.

Глава третья.

Балкон

Она возвращается с концерта в два часа ночи. Пальцы до сих пор помнят микрофон. Горло саднит от последней высокой ноты — ту, которую она взяла на «Стеклянной девочке», зал взорвался, люди кричали, кто-то упал в обморок в пятом ряду, скорая приехала через четыре минуты, девушку увезли, но она была в порядке, просто эмоции, просто переизбыток счастья, просто любовь к певице, которая не чувствует ничего. Кира выходит из лифта на двенадцатом этаже.Коридор гостиницы — мягкий ковёр, приглушённый свет, запах дезинфектора и дорогого шампуня. Номер 1210. Она вставляет карточку, зелёный огонёк, щелчок замка. Дверь открывается. В номере темно. Только свет из окна — луна, жёлтая, низкая, висит прямо напротив, как огромный глаз, который смотрит на неё через стекло. Кира делает шаг внутрь. Второй. Щёлкает выключателем у входа — ничего. Свет не загорается. Лампочка перегорела? Или выкрутили? Она не помнит, работал ли свет, когда уходила. В спешке перед концертом она не обращает внимания на такие мелочи. Грим, волосы, платье, сцена — вот что важно. Лампочки могут подождать. Она идёт в глубь номера, к гостиной. Лунный свет становится ярче — луна переместилась, теперь она светит прямо в панорамное окно гостиной, заливая комнату молочным, почти жидким сиянием. Кира видит диван. Стол. Свои журналы — те, которые она никогда не читает, но которые ей присылают для интервью: «VOGUE», «Interview», «The Hollywood Reporter» — они разбросаны по столу. Но она раскладывала их аккуратно перед выходом. Она помнит. Потому что аккуратность — единственная форма контроля, которая у неё осталась. Она не может контролировать эмоции — их нет. Не может контролировать сны — они приходят сами. Но журналы на столе — да. Они лежали ровной стопкой. Сейчас — веером. Кто-то листал их. Кто-то сидел на этом диване и перебирал страницы, разглядывал её фотографии, читал интервью, которые она не писала, но подписывала своим именем. Кира замирает.

Потому что на балконе — фигура. Высокая. Широкая. Чёрная на фоне жёлтой луны. Он сидит на пластиковом стуле, который она вынесла туда утром, чтобы выпить кофе. Сидит спокойно, расслабленно, положив ногу на ногу. Красные штаны — в лунном свете они кажутся чёрными, только глубокие складки на коленях выдают цвет. Чёрное худи с капюшоном, откинутым назад. И маска. Электронная. Светится бледно-синим — анимация волн, эквалайзер, который пульсирует в такт его дыханию. Тень. Он здесь. В её номере. На её балконе. Кира не дышит. Внутри — вакуум. Ни страха. Ни паники. Только одно — лёгкое, сладкое, как первый глоток вина после долгого воздержания — узнавание. Она ждала его. Неосознанно. Всю эту неделю после убийства она ловила себя на том, что смотрит на высоких мужчин в метро, на остановках, в толпе фанатов. Сканирует лица — нет, не лица, плечи, рост, походку. И вот он. Пришёл сам. Она делает шаг к балкону. Он поднимает руку. Ладонь раскрыта, пальцы направлены вниз — стоп. Не подходи. Кира останавливается. Смотрит на него. Расстояние — метра три. Может быть, чуть больше. Он сидит, она стоит. Его маска перестраивает анимацию — волны замирают, превращаются в прямую линию, потом — новая картинка. Глаза. На маске загораются два круга — больших, ярких, синих. Глаза без зрачков. Они смотрят на неё. У маски нет век, но Кира чувствует — он моргает. Медленно. Как сова.

— Ты... — шепчет Кира. Голос садится. Она кашляет, прочищает горло. — Как ты сюда попал? — Он не отвечает. Конечно. Он не говорит. Она знает. Тень наклоняет голову — тот самый лёгкий, почти нежный наклон, который она видела в переулке. Маска улыбается. Волны собираются в дугу — широкую, тёплую, почти ласковую. Не такую, как в переулке. Тогда улыбка была хищной, ликующей. Сейчас — другая. Спокойная. Грустная. Если электронная маска может быть грустной. Кира делает ещё шаг. Рука Тени снова поднимается. Теперь пальцы сложены иначе — она узнаёт этот жест. Она учила его вчера с Даниилом. «Нет». «Остановись». «Не надо». Международный жест. Она не ошибается.

— Ты не хочешь, чтобы я подходила? — Тень кивает. Один раз. Медленно.

— Почему? — Он не отвечает. Только смотрит. Два синих круга на маске — немигающих, бесконечных. И вдруг — один круг гаснет. Маска показывает подмигивание. Шутка. Или не шутка. Кира остаётся на месте. Расстояние — два с половиной метра. Почти два, если считать от её вытянутой руки. Он прав. Она чувствует — если подойдёт ближе, что-то случится. Не с ним. С ней. С той стеной внутри, которая трещит по швам каждый раз, когда он рядом.

— Зачем ты пришёл? — спрашивает она. Тень опускает руку. Наклоняется к столу — тому самому, с журналами. Кира только сейчас замечает, что на столе, помимо разбросанных глянцевых страниц, лежит что-то ещё. Белый прямоугольник. Записка. Тень пальцем пододвигает записку к краю стола. Потом встаёт.

Он огромный. Сидя на балконном стуле, он казался большим. Стоя — он занимает собой всё пространство между перилами и стеклянной дверью. Лунный свет ударяет ему в спину, превращая в чёрный силуэт с сияющей маской. Два метра роста. Может быть, два и два. Кира смотрит снизу вверх, и впервые за четыре года её тело вспоминает, что значит быть маленькой. Не страшно. По-другому. Тёпло. Он смотрит на неё. Маска показывает волны — редкие, спокойные, как дыхание спящего. Тень поднимает руку. Пальцы складываются в жест. Она не понимает — они учили алфавит и простые фразы, но этот жест сложный, быстрый, похожий на танец. Средний палец касается большого, остальные растопырены, движение от груди к виску, потом вниз, потом в сторону.

«Я помню», — переводит она про себя. Или нет? Она не уверена. Он ждёт секунду. Потом разворачивается — плавно, текуче — перекидывает ногу через перила балкона.

— Стой! — кричит Кира. Он замирает. Половина тела уже за перилами. Внизу — двенадцать этажей, асфальт, припаркованные машины, ночной дворник с метлой. Он поворачивает голову — маска смотрит на неё через плечо.

— Не надо, — говорит Кира. — Не прыгай. Ты же... разобьёшься. — Тень не отвечает. Но Кира видит: его плечи вздрагивают. Беззвучный смех. Он смеётся над ней. Над её наивностью. Разве Тень может разбиться? Разве его может убить что-то такое простое, как падение с высоты? Он отпускает перила. И падает. Скользит. Течение чёрной ткани, вспышка красного в лунном свете, и — тишина. Кира бросается к балкону, хватается за холодный металл перил, смотрит вниз.

Пусто. Ни тела. Ни красного пятна. Ни звука. Дворник возится с мусорными баками, не поднимая головы. Машины спят на парковке. Ветер колышет ветки голого дерева у подъезда. Он пропал. Как тень на солнце. Был — и нет. Кира стоит на балконе несколько минут. Смотрит вниз, влево, вправо. Ничего. Только луна и холодный ноябрьский ветер, который забирается под пальто. Она возвращается в гостиную. Подходит к столу. Записка. Белая. Бумага плотная, дорогая — похожа на ту, что используют в старых отелях для меню. Края неровные — оторвана от большего листа. Чернила синие, шариковая ручка. Почерк мужской, твёрдый, с нажимом. Буквы чуть наклонены вправо. Кто-то учился писать красиво, но спешил. Кира читает.

«я не могу тебя трогать. но я могу смотреть на тебя. ты меня не помнишь. но я помню каждую твою деталь. ведь ты наша маленькое солнышко. и моя звездочка.» Строчка. Ещё одна. Внизу, мелко: «я был там. в ту ночь. я всё видел. я ничего не мог сделать. прости.»

Кира перечитывает. Раз. Второй. Третий. «Наша маленькое солнышко». Грамматическая ошибка. «Наша» вместо «наше». Мужчина писал. Нервничал. Спешил. Или русский не родной. Или просто — ошибка, от которой что-то внутри Киры вздрагивает. Потому что так её называл отец. Маленькое солнышко. Он говорил это, когда она была ребёнком. До того. До той комнаты. До рук на плечах. До того, как мир раскололся на до и после. «Ты наше маленькое солнышко, Кира». Она помнит голос. Низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой — отец много курил. Он гладил её по голове, когда она плакала из-за разбитой коленки. Он говорил: «Не плачь, солнышко. Всё заживёт». Она не плакала потом четыре года. И мать. Мать называла её звездочкой. Не солнышком — звездочкой. «Ты моя звездочка, Кира. Ты будешь светить всем». Мать умерла. Когда? Она не помнит. До или после той комнаты? Воспоминания смешались, как краски в мутной воде. Кира садится на диван. Записка дрожит в руках. «И моя звездочка». Два прозвища. От отца и от матери. В одной записке. Кто мог знать их оба? Кто был там, в ту ночь? Кто всё видел и ничего не мог сделать? Она пытается вспомнить. Комната. Обои в цветочек. Часы 11:47. Руки. Чьи-то тяжёлые, влажные руки на её плечах. И ещё кто-то? В углу? За дверью? Лицо, которое смотрит из полумрака? Голова взрывается болью. Не метафорой. Буквально. Как будто кто-то вставил иглу в затылок и включил ток. Кира хватается за голову, роняет записку. Зубы сжимаются так сильно, что скрипят. Перед глазами — вспышки. Белые, оранжевые, красные. Картинки, которые мелькают слишком быстро, чтобы их разглядеть. Чья-то улыбка. Разбитое стекло. Кровь на ковре.

— Нет, — шепчет она. — Нет, не надо. — Паническая атака накрывает волной — горячей, солёной, удушающей. Кира не чувствует эмоций четыре года. Но боль — это не эмоция. Это физика. Тело помнит то, что мозг отказывается вспоминать. Тело кричит. Извивается. Защищается. Она падает с дивана на пол. Спиной упирается в ножку стола. Голова запрокинута, глаза закрыты. Воздух не идёт в лёгкие — как будто кто-то затянул невидимый пояс на груди. Она хватает ртом пустоту, как рыба, выброшенная на песок. И в этом беспамятстве, на грани обморока, она видит — не вспоминает, нет, просто видит, как сквозь мутное стекло — комнату. Ту самую. Обои в цветочек. Часы 11:47. И трёх людей. Она — маленькая, в розовой пижаме, сидит на ковре. Руки связаны за спиной. Рот заклеен скотчем. Первый мужчина — тот, чьи руки на её плечах. Лица не видно — только силуэт, огромный, дышащий перегаром и скипидаром. Второй — в углу. Тень. Но не тот Тень, которого она знает. Этот — маленький. Подросток. Лет пятнадцать. Он сидит на корточках, обхватив колени руками. Глаза блестят в темноте. Он смотрит на неё. И третий — мёртвый. На полу, лицом вниз. Белая рубашка, залитая красным.