Холодное сердце

Аскар Ямалетдинов

Холодное сердце

Глава

Глава первая.

Та, которая не плачет

Сцена дышит.

Не в переносном смысле — она буквально пульсирует. Пол под ногами Киры вибрирует от басов, которые ушли в глубину арены и теперь возвращаются обратно, ударяя в кости из-под бетона. Запах озона, разогретых ламп и чужого пота — десятки тысяч тел, сжатых в амфитеатре, выделяют тепло как один огромный зверь. Кира стоит на возвышении посреди этого зверя, и зверь её любит. Он кричит её имя, он плачет, он тянет руки сквозь охрану. Она должна чувствовать благодарность. Или эйфорию. Или хотя бы усталость — ту здоровую, приятную усталость после работы, которая сделана хорошо. Но внутри неё — бархатная пустота. Чёрный гроб, обитый изнутри самой дорогой тканью. Тихо. Темно. Ни одного звука чувств.

Концерт закончился три минуты назад. Последняя нота «Стеклянной девочки» умерла где-то под куполом, и теперь только аплодисменты. Кира улыбается — привычно, автоматически, как дышит или моргает. Уголки губ поднимаются на нужную высоту, глаза сощуриваются до нужной степени, голова слегка наклоняется вправо, потому что так её лицо выглядит мягче. Она тренировала эту улыбку три года. Сначала перед зеркалом, потом перед камерой телефона, потом уже на живых людях. Никто не отличит. Даже близкие друзья — а их, честно говоря, нет — не сказали бы, что за этой улыбкой ничего нет. Абсолютно ничего. Не холод. Не злость. Не усталость. Именно пустота. Как если бы кто-то взял и вырезал из её грудной клетки все органы, которые умеют чувствовать, а взамен положил туда вату.Толпа беснуется. Девушка в первом ряду, лет семнадцати, с розовыми волосами и мокрыми от слёз щеками, кричит так, что лопаются капилляры на шее. У неё табличка: «ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КАК ТЫ МНЕ ПОМОГЛА». Кира видит табличку и кивает девушке. Девушка падает на руки соседки — от счастья. Кира отводит взгляд. Ей не жалко девушку. Не приятно. Не неловко. Просто — факт: кто-то плачет, ей адресовано, она отреагировала. Всё. Краем глаза она замечает техника за правой колонкой. Парень в чёрной футболке, лысый, с клипсой в ухе. Он тычет пальцем в наручные часы и показывает ладонь — пять пальцев. Пять минут до того, как нужно уйти. Потом ещё десять минут оваций стоя, потом чёрный микроавтобус, потом гостиница, потом сон. И завтра — новый город. Та же сцена. Та же пустота. Кира уже не помнит, сколько это длится. Четыре года? Пять? Она перестала считать где-то после второго альбома. И тут — удар.

Не физический. Внутренний. Как будто кто-то с размаху ударил кувалдой по внутренней стороне грудной клетки. Кира вздрагивает — всем телом, так, что микрофон чуть не выскальзывает из пальцев. Потому что в голове — картинка. Яркая. Детализированная. Та самая, которую она похоронила четыре года назад под слоем диссоциации и работы над голосом. Маленькая комната. Она помнит каждый сантиметр: обои в цветочек, которые начали отслаиваться у батареи, серый ковролин с въевшимся пятном от красного вина — она тогда разбила бокал и долго терла, но пятно осталось, настольная лампа с зелёным абажуром, часы на стене — круглые, белые, с чёрными цифрами, показывают 11:47. И запах — скипидар и старый табак, смешанные с чем-то сладким, что она так и не смогла идентифицировать, но этот запах въелся в волосы, в кожу, в память навсегда. И руки. Чьи-то тяжёлые влажные руки на её плечах. Она маленькая. Ей... сколько? Она забыла возраст. Забыла намеренно. Но помнит, как эти руки сжимаются, как пальцы впиваются в ключицы, как рот открывается, чтобы закричать, но не может — потому что вторая рука зажимает его, придавливая к нёбу так сильно, что трещит нёбная кость. Сердце. Её сердце, которое спало четыре года. Которое билось сорок ударов в минуту — как у спортсмена, как у глубоководной рыбы, как у человека, чья душа уже покинула тело. Оно просыпается.

Бум. Первый удар такой силы, что у Киры темнеет в глазах. Софиты расплываются в оранжевые кляксы, толпа превращается в шумящую массу без лиц.

Бум. Второй удар подбрасывает её на месте. Кира чувствует, как кровь толчком входит в сонные артерии, как пульсируют виски, как сердце, это проклятое сердце, которое она считала мёртвым, колотится сейчас как бешеное — тук-тук-тук-тук — и каждый удар отдаётся в позвоночнике. Она не дышит. Всё происходит внутри одной секунды, растянутой в бесконечность. Сцена, люди, свет — всё это ещё здесь, но одновременно где-то далеко, за толщей воды, а она на дне, и вода давит на грудь, и сердце бьётся сквозь эту воду, и Кира не понимает: это ужас? Это радость? Это вообще возможно — чувствовать после четырёх лет абсолютного нуля? Тошнота подкатывает к горлу. Горький, кислотный ком, который она не может проглотить. Микрофон выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на сцену. Удар микрофона об пол рождает низкий, раскатистый гул — динамики ловят его и превращают в чудовищную обратную связь, которая режет уши всем десяти тысячам человек в зале. Толпа ахает. Кто-то думает, что это эффект. Кто-то — что певице плохо. Девушка с розовыми волосами кричит:

— Кира! Кира, ты в порядке? — Кира не отвечает. Она поворачивается и идёт. Не бежит — это было бы слишком заметно. Но её ноги двигаются быстрее, чем она хочет. Каблуки — высокие, с острыми носками — стучат по сцене как копыта животного, которое спасается от хищника. Внутри всё ещё пусто, но это пустота другого рода. Раньше она была тёплой, как одеяло. Сейчас она холодная, как сквозняк из открытого окна. За кулисы. Через тёмный коридор, где пахнет краской и пылью. Мимо удивлённого охранника — здорового парня в чёрной форме, который делает шаг ей навстречу:

— Кира Сергеевна, что случилось? Вам плохо? Вызвать врача? — Она не отвечает. Даже не смотрит в его сторону. Её лицо — маска вежливости, которую она не в силах сейчас удерживать. Охранник остаётся позади, и Кира слышит, как он кому-то звонит и взволнованно говорит в трубку. Гримёрка. Святая святых — восемь метров отделанного деревом пространства. Мягкий диван цвета слоновой кости, кожаный пуф у зеркала, огромное зеркало в лампочках — как в старых голливудских фильмах. Букет из ста белых роз на столике — от спонсора, который надеется на личную встречу. Фужер с недопитым шампанским. Запах её духов — терпкий, древесный, с ноткой апельсиновой цедры — смешивается с запахом увядающих цветов. Кира захлопывает дверь, прижимается спиной к дереву. Глаза закрыты. В темноте под веками — те же обои в цветочек. Те же часы 11:47. Те же руки на её плечах. Сердце колотится так, что грудь ходит ходуном. «Это пройдёт, — шепчет она. — Это просто паника. У нормальных людей бывает». Но она не нормальная. Она никогда не была нормальной после того вечера — того самого, который она никогда не называет по имени. И сейчас, когда стена внутри неё трещит по швам, Кира вдруг понимает одну страшную вещь. Она не боится воспоминаний. Она боится того, что будет, если стена рухнет окончательно. Что тогда из неё полезет? Какая боль? Какой ужас? Какая тьма, которую она заперла внутри себя четыре года назад, откроет глаза и скажет: «Здравствуй, я всё это время была здесь»? Она открывает дверь и вылетает в коридор. Не туда, где сцена. Не туда, где охрана. Туда, где пожарный выход — чёрная металлическая дверь в конце длинного, плохо освещённого коридора. Каблуки стучат по линолеуму. Где-то за спиной кричат:

— Кира Сергеевна, подождите! Вам нельзя одной! —Она бежит. Дверь. Тяжёлая, со стальной ручкой, холодной до липкости. Кира наваливается плечом, и та поддаётся — со скрежетом, с облачком ржавчины, с запахом сырого бетона и ночи. Пожарная лестница. Металлические ступени с дырочками — сквозь них видно далеко вниз, на асфальт. Кира вылетает на площадку третьего этажа и хватается за перила. Холод ноября бьёт в лицо — резкий, влажный, пахнущий бензином и прелыми листьями. Она делает глубокий вдох. Потом ещё один. Холод помогает. Сердце постепенно успокаивается — с бешеного галопа переходит на быстрый бег, потом на ускоренную ходьбу. Ещё минута — и всё вернётся в норму. Сорок ударов. Рыбий пульс. Безопасный, проверенный, мёртвый. Она смотрит вниз. Переулок между стадионом и старой пятиэтажкой. Грязный асфальт в трещинах, два мусорных контейнера — зелёные, переполненные, с вываливающимися пакетами. Один фонарь — жёлтый, тусклый, маслянистый свет дрожит в лужах. Ржавая реклама «Семечки от дяди Вани» на стене пятиэтажки. И тишина. Почти полная — только далёкий гул проспекта где-то за домами. Кира дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Спокойно.И тут она видит фигуры.

Двое. Один — высокий. Очень высокий, под два метра, с широкими плечами, которые вырисовываются даже под мешковатым худи. Он стоит спиной к Кире, и Кира видит только его силуэт — чёрный, монолитный, почти нереальный в этом жёлтом дрожащем свете. Второй — ниже, плотный, в дорогом сером пальто, светлых брюках и ботинках из чёрной кожи. Он пятится к стене. Руки подняты ладонями вперёд — жест защиты, жест мольбы. Кира застывает. Мысль — холодная, острая — пронзает сознание: «Это не моё дело». Вторая мысль: «Надо вызвать полицию». Третья: «Я ничего не вижу, я просто дышу воздухом, меня здесь нет». Но тело не слушается. Потому что высокий делает шаг вперёд. Плавно. Танцующе. Есть в его движениях что-то от кошки — текучей, расслабленной, абсолютно уверенной в своей силе. Нож в правой руке — длинное узкое лезвие, которое ловит свет фонаря и бросает его на стену белым бликом. Человек в пальто что-то кричит. Кира не слышит слов — только сдавленный, перекошенный ужасом звук, похожий на «не надо» или «пожалуйста». Голос ломается, переходит в визг — неприятный, тонкий, как писк испуганного грызуна. Высокий не слушает.

Удар. Короткий. Экономный. Почти изящный — как взмах кисти дирижёра, заканчивающего симфонию. Нож входит в шею человека в пальто — с правой стороны, чуть ниже уха, туда, где бьётся сонная артерия. Кровь. Не сразу. Сначала человек в пальто замирает — с открытым ртом, с выпученными глазами, с руками, которые всё ещё висят в воздухе. А потом — фонтан. Тёмная, почти чёрная в этом свете, густая, как патока, кровь бьёт из раны и заливает воротник пальто, щёку, плечо. Человек падает. Не эффектно — как-то буднично, тяжело: сначала подгибаются колени, потом корпус заваливается вперёд, потом он просто лежит лицом в луже, и лужа становится красной. Кира не кричит. Смотрит. Внутри неё — всё та же бархатная пустота. Но есть кое-что ещё. Тонкое, почти незаметное, как запах, который ты уловил краем ноздри, но не можешь понять — показалось или нет. Это — азарт. Ей стыдно. Но она не умеет стыдиться. Она вообще не умеет ничего — только наблюдать. Высокий выпрямляется. Нож он вытирает о пальто убитого — медленно, тщательно, сначала одну сторону лезвия, потом другую. Потом убирает его в карман худи.

И тут Кира видит детали. Штаны. Красные. Не просто красные — пропитанные. Ткань потемнела от влаги, пятна расползлись от пояса до колен, и в некоторых местах она даже блестит, как если бы кровь была свежей и ещё не впиталась. Худи. Чёрное, свободное, с большим капюшоном, который сейчас откинут назад. На груди и рукавах — мелкие капли, брызги, как рисунок. И маска. Электронная. Кира знает такие. Видела на концертах в Европе — их носят диджеи, косплееры, киберпанк-тусовка. Светодиодная матрица, которая закрывает всё лицо — от линии роста волос до подбородка. Экран, на котором анимируется изображение. Но то, что она видит сейчас, не похоже на концертный реквизит. Маска показывает звук.

Синие и фиолетовые волны бегут от губ вверх, к вискам, пульсируют, сжимаются и расширяются в такт дыханию убийцы. Они не случайны — Кира, которая провела тысячи часов в студиях звукозаписи, видит: это эквалайзер. Частотный спектр. Маска визуализирует его голос. Или его дыхание. Или его мысли, превращённые в звук, который никто не слышит.

Высокий поворачивается. Волны замирают на секунду — ровная линия, без пульсации. А потом складываются в дугу. Улыбка. Широкая, до ушей. Синие диоды выстраиваются в идеальную кривую, концы загибаются вверх так сильно, что почти касаются глаз. Маска улыбается. Не лицо — маска. Но Кира знает: за маской есть лицо. И это лицо сейчас улыбается тоже. Она чувствует это — кожей, затылком, тем местом между лопаток, которое чешется перед опасностью. Маска наклоняется. Слегка — как будто он хочет рассмотреть её получше. И машет. Просто — поднимает руку и шевелит пальцами. «Привет». «Пока». «Ты меня не видела». «Но я тебя видел». Кира не двигается. Сердце — снова. Тук-тук-тук-тук. Часто. Громко. Так, что Кира слышит этот стук в ушах, смешанный с ветром и далёким шумом города. Высокий поворачивается и уходит. Шаг. Второй. Его фигура становится меньше, но не потому, что он удаляется — потому что тьма пьёт его. Сначала исчезают ноги в красных штанах, потом туловище, потом маска с её сияющей улыбкой. Последнее, что видит Кира — диоды, которые перестраиваются в новую анимацию. Волны сжимаются в точку. Точка гаснет. Тьма.

Переулок пуст. Только тело. Только лужа, которая становится всё больше. Только мусорные контейнеры и фонарь, который продолжает гореть, будто ничего не случилось. Кира стоит на лестнице неизвестно сколько. Секунду? Минуту? Час? Время потеряло смысл. Она смотрит на труп человека, которого не знала, и внутри неё — ничего. Нет ужаса. Нет сочувствия. Нет жалости. Только одно чувство, чужеродное, неправильное, тёмное. Любопытство? Нет. Не так. Влечение? Нет. Ещё не то. Одержимость? Она не знает этого слова ещё. Но оно уже пустило корни.

Кира достаёт телефон. Пальцы не дрожат — вообще. Рука твёрдая, как у хирурга. Она набирает 112.

— Алло, — говорит она. Голос ровный, спокойный, как будто она заказывает пиццу. — Я стала свидетелем убийства. — Пауза. Оператор что-то спрашивает.

— Перекрёсток улиц Руставели и Шереметьевская. За стадионом, в переулке. Труп. Мужчина. Сорок лет на вид. Ножевое ранение в шею. — Пауза.

— Нет, я не пострадала. Нет, я не хочу называть имя. Приезжайте. — Она вешает трубку. Смотрит на тело ещё несколько секунд. Ветер доносит запах крови — сладковатый, металлический, с чем-то ещё, похожим на сырую печень. Кира вдыхает этот запах и закрывает глаза. И видит не тело.Видит маску. Синие волны. Улыбку, которая шире, чем у любого человека, которого она встречала. «Кто ты?» — шепчет она. Ветер уносит вопрос.

Полицейские сирены начинают выть где-то через пять минут. Кира спускается по лестнице во двор, проходит через арку, выходит на освещённую улицу. Садится в чёрный микроавтобус, который стоит у тротуара с работающим двигателем. Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, оборачивается:

— Кира Сергеевна, всё нормально? Вас долго не было.

— Всё нормально. Поехали.

— А концерт? Ещё же должны были...

— Поехали. — Он пожимает плечами и выруливает на проспект. Кира откидывается на сиденье. Смотрит в окно. Огни города плывут мимо — жёлтые, белые, красные. Люди спешат по тротуарам, ничего не подозревая. Мир продолжает вращаться, как будто только что не было убийства. Как будто только что какой-то человек в красных штанах и чёрном худи не зарезал другого человека под её окнами. Но Кира знает. И это знание — первое, что она почувствовала по-настоящему за четыре года. Не пустоту. А присутствие. Тёмное, липкое, сладкое, как самый дорогой сироп. Она закрывает глаза. Маска улыбается снова. Волны танцуют. «Ты — Тень», — придумывает она имя, не зная ещё, что это имя станет легендой. — «Ты видел меня. Я видела тебя. Ты не убил меня — хотя мог. Почему?» Вопрос врезается в её сердце, которое снова забилось ровно — сорок ударов, рыбий пульс — но Кира знает: оно проснулось. Оно снова умеет биться. Оно снова умеет хотеть. Она хочет найти его. Это безумие. Она знает. Её должны трясти от страха. Она должна бежать в полицию и рассказывать всё. Она должна плакать и просить защиту. Но Кира не умеет плакать уже четыре года. Зато она умеет искать. В отеле — люкс на двенадцатом этаже с видом на ночной город — она не ложится спать. Садится за ноутбук, открывает браузер.

Вбивает в поиск: «Убийство Руставели Шереметьевская». Ничего. Ещё слишком рано. Полиция не опубликовала информацию.

Вбивает: «Маньяк маска киберпанк Москва». Тысячи ссылок на косплей-фестивали. Ничего полезного.

Вбивает: «Электронная маска с эквалайзером купить». Интернет-магазины. От трёх тысяч до пятнадцати тысяч рублей. Модели: «CyberFace V2», «LED Mask Pro», «SoundWave Mask». Кира открывает каждый сайт, смотрит каждую картинку. Все маски на фото выглядят пластиковыми, дешёвыми, игрушечными. Не такими. Та маска — другая. У неё был свет особого оттенка — глубокий синий, почти ультрамарин. Диоды были встроены не поверх, а внутрь пластика — как если бы лицо светилось изнутри. И анимация — плавная, органик, живая. Кира закрывает ноутбук в три часа ночи. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. Маска улыбается ей оттуда.

«Кто ты? — думает она снова. — Почему ты помахал? Почему не убил?» И вдруг — холодная мысль, от которой волосы на руках встают дыбом:

«А что, если ты меня узнал?» Кира садится на кровати. Четыре года назад. Та комната. Те руки. Тот запах скипидара и старого табака. Она не помнит лица — диссоциативная амнезия стёрла его, оставив только ощущение. Но что, если?.. Что, если Тень — это он? Что, если человек, который убил сегодня в переулке — тот же самый, кто зажимал ей рот четыре года назад? Кира встаёт. Подходит к окну. Город внизу мерцает тысячами огней. Где-то там, среди этих огней, ходит человек в красных штанах и чёрном худи. Или уже переоделся. Или уже затерялся в толпе. Она не знает. Но она знает одно: она должна его найти. Не чтобы сдать полиции. Не чтобы спасти других. А чтобы спросить:

— Ты помнишь меня? — Она не спит всю ночь. Сидит у окна, смотрит на город, пьёт остывший чай и прокручивает в голове детали — каждую секунду того, что видела на лестнице. Движение ножа. Блеск лезвия. Кровь, фонтанирующая из шеи. И улыбка. Электронная улыбка, которая сказала ей больше, чем любые слова. В пять утра приходит смс от неизвестного номера:

«Ты красиво поёшь. Не ври полиции. Я всё знаю о тебе». Кира читает смс три раза. Потом перечитывает ещё раз. Её сердце — сорок ударов в минуту, рыбий пульс, мёртвый пульс — не ускоряется. Не бьётся. Оно просто замирает. Она не отвечает. Сохраняет номер.

Пишет в заметках телефона: «Тень. Красные штаны. Чёрное худи. Маска с эквалайзером. Убийство 15 ноября. Переулок у стадиона. Знает меня. Знает, где я живу. Угрожает? Или предупреждает?» Кира ложится в шесть утра. Засыпает — и видит сон.

В этом сне она стоит на сцене. Пустой зал — ни одного человека. Только софиты, которые светят в пустоту. И из темноты выходит он. Без маски. Но лица не разглядеть — оно размыто, как на старой фотографии, сделанной дрожащей рукой. Он подходит близко — так близко, что Кира чувствует запах. Скипидар и старый табак.

Он протягивает руку и касается её щеки. Пальцы холодные — как у мертвеца.

— Не ищи меня, — говорит он. Голос низкий, хриплый, с металлическим оттенком — как если бы он говорил через динамик. — Я сам тебя найду. — Кира просыпается в холодном поту. Сердце колотится — тук-тук-тук. Впервые за всю ночь. Она садится на кровати. Смотрит на телефон. Смс от неизвестного номера всё ещё там.

«Я всё знаю о тебе». Кира улыбается. Не тренированной улыбкой. Не сценической. А настоящей — кривой, неровной, с каким-то даже вызовом.

— Ищи, — шепчет она в пустоту номера. — Я не боюсь. — Но это неправда. Она боится. Впервые за четыре года она боится по-настоящему — тем, животным, первобытным страхом, который заставляет сердце биться быстрее, а лёгкие — хватать воздух, как рыба, выброшенная на берег. Но страх — это тоже чувство. А чувства — это то, ради чего она готова умереть.

Глава вторая.

Вдова следователя

Утро не наступает — оно вползает в номер как вор. Сначала серый свет за шторами, потом запах кофе из коридора — кто-то из соседей заказал завтрак, потом звук шагов за стеной, тяжёлых, мужских, каблуки по паркету. Кира не спала уже вторые сутки, но выглядит так, будто только что вышла из спа-салона — бледная кожа без единой морщины, глаза ясные, ни тени усталости под ними. Четыре года тренировки пустоты дали не только эмоциональную анестезию, но и странную власть над телом. Она не ест — не хочется. Не пьёт — не нужно. Способность хотеть вообще что-либо атрофировалась вместе со способностью чувствовать. Но сегодня что-то изменилось. Она хочет кофе. Не потому, что нужно взбодриться. А потому, что вкус — это ощущение. А ощущения — это дверь к тому, что она заблокировала внутри. Кира подходит к кофемашине в номере — маленькой серебристой штуке, которая стоит на мини-баре. Нажимает кнопку. Машина шипит, плюётся паром, выплёскивает чёрную жижу в белую чашку. Кира подносит чашку к лицу, вдыхает. Горький, терпкий, почти смоляной запах. Она делает глоток.

Ничего. Вкус есть — она знает, что это кофе. Но удовольствия нет. Нет того внутреннего «ммм», которое описывают люди. Просто жидкость. Тёплая. Чёрная. Глотается. Кира ставит чашку на столик и смотрит на телефон. То смс — «Я всё знаю о тебе» — всё ещё там. Она перечитала его раз двадцать за ночь. Не ответила. Но сохранила номер. В заметках написала: «Попробовать пробить через знакомых». У неё есть знакомые. Не друзья — у Киры нет друзей, потому что дружба требует эмоций, а эмоций нет. Но есть люди, которые что-то должны. Продюсеры. Директора. Один бывший, который работает в IT-безопасности. Один адвокат, который специализируется на чёрном пиаре. Армия, которую ты собираешь не любовью, а деньгами и страхом. Звонит телефон. На экране — «Алексей Сергеевич, полиция». Кира вчера, после того как вызвала 112, оставила свои контакты. Оператор сказала, что с ней свяжутся. Вот и связались. Она берёт трубку. Голос спокойный, почти сонный:

— Слушаю.

— Кира Сергеевна Ветрова? — мужской голос, низкий, с хрипотцой, как у человека, который выкуривает пачку в день и спит по четыре часа. — Меня зовут полковник Горелов, Андрей Николаевич. Я веду дело об убийстве в переулке на Руставели. Вы вчера стали свидетелем. Не вопрос. Утверждение. Она уже дала показания оператору — назвала место, время, факт убийства. Имя не назвала. Но её засветили камеры — она знала, что это случится. Гримёрка, коридор, пожарная лестница — наверняка всё записано. Её лицо есть в базах. Оператор просто пробила номер и узнала, кому он принадлежит.

— Да, — говорит Кира. — Я видела.

— Мне нужно, чтобы вы приехали в управление. Сегодня. Чем раньше, тем лучше.

— Зачем? Я всё рассказала по телефону. — Пауза. Горелов вздыхает — так вздыхают терпеливые люди, которым уже тысячу раз приходилось объяснять одно и то же.

— Кира Сергеевна, по телефону вы сообщили факт. Но мне нужны детали. Как выглядел нападавший. Как двигался. Что делал. Это называется опознание. Без вас мы не продвинемся. Она молчит. Пальцы гладят край чашки с остывшим кофе.

— Хорошо. Когда?

— Через два часа. Я пришлю машину.

— Не надо. Я сама. — Она кладёт трубку. Встаёт у окна. Москва внизу серая, мокрая, ноябрьская — липкий снег на ветках, лужи с радужными пятнами бензина, люди в чёрных пуховиках перебегают дорогу. Где-то там, в этой серости, ходит он. Тень. Может быть, смотрит сейчас на этот же отель. Может быть, стоит под козырьком соседнего дома и пьёт кофе из пластикового стаканчика. Может быть, улыбается под маской. Кира надевает чёрное пальто — длинное, до пят, строгое, как у вдовы. Волосы собирает в низкий пучок. Никакого макияжа — только блеск для губ, бесцветный, увлажняющий. Она знает, как выглядит: бледная, худая, с глазами, которые смотрят сквозь тебя. Люди боятся таких женщин. Следователи — особенно. Выходит из номера. Лифт опускает её в лобби. Администратор — молодая девушка с идеальной укладкой — подбегает:

— Кира Сергеевна! Вас спрашивали. Мужчина. Сказал, что вы его ждёте. Не представился. Сказал передать... —Девушка мнётся. Кира смотрит на неё в упор — взгляд пустой, немигающий.

— Что передать?

— Сказал: «Скажи ей, что красный — её цвет».

Кира замирает. Красные штаны. Пропитанные кровью. Маньяк. Он знает, где она остановилась. Он приходил сюда. Может быть, стоял в этом же лобби час назад. Может быть, пил воду из этого же фонтанчика. Кира не знает, сколько времени прошло между его визитом и её выходом.

— Он что-нибудь ещё сказал?

— Нет. Просто... улыбнулся. Но у него была странная маска. Я подумала, может, фанат... — Кира перебивает:

— Когда это было?

— Часа полтора назад. — Она выдыхает. Носом. Медленно.

— Спасибо. — Выходит на улицу. Стоит на крыльце отеля, смотрит по сторонам. Люди идут мимо — кто с портфелями, кто с колясками, кто с собаками. Ни одного высокого мужчины в красных штанах и чёрном худи. Но он был здесь. Оставил след — сообщение через администратора. Играет с ней. Как кот с мышкой, которая ещё не знает, что она мышка. Кира садится в такси.