Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика

История пошла другим путём. Ни в одной стране, где пролетариат побеждал, переходный период не закончился. Либо он растянулся на десятилетия. Либо пролетариат перерождался в новую буржуазию — номенклатуру, бюрократию, владельцев доступа. Либо власть объявляла себя «народной», а пролетариат оставался пролетариатом — работал, создавал, не владел. Противоречие осталось. Неразрезанный гордиев узел.

А теперь — цифра. Цифровой пролетариат — истинный пролетариат, программисты и IT-специалисты. Представьте: они побеждают. Власть переходит к программистам — к тем, кто пишет код, кто отлаживает алгоритмы, кто создаёт универсальные полуфабрикаты, из которых состоит пятая экономика. Но программисты не становятся капиталистами. Они продолжают писать код. Получать зарплату — из общего фонда, из налогов, из распределения, но зарплату, а не дивиденды. Не владеют станками — даже цифровыми. Не нанимать других программистов, чтобы те работали на них. Оставаться пролетариатом — не по бедности, а по определению: добывающими средства существования собственным трудом и не являющимися собственниками средств производства.

Вот она, картина. Диктатура пролетариата, в которой пролетарии не имеют собственности. Власть у тех, кто трудится, а собственность — у всех и ни у кого. Как это работает? Никто не объяснил. Маркс не дожил до цифры. Ленин и Троцкий думали о заводах, а не о компиляторах. Мао цедил слова о классах, а не о классах в коде. Современные теоретики, если они есть, молчат или бормочут что-то невнятное о «цифровом социализме», о «платформенном кооперативизме», о «общей собственности на алгоритмы». Но как именно устроена эта собственность? Кто владеет кодом, который написан программистом на рабочем месте? Кто владеет сервером, на котором этот код выполняется? Кто владеет данными, которые этот код обрабатывает? Если всё — общее, то как распределяется прибыль? Если прибыли нет — то откуда берутся средства для развития? Если развитие не нужно — то зачем тогда код? Вопросы, вопросы, вопросы. А ответов нет.

Парадокс пятой экономики: она возможна технологически, но не оформлена политически. Универсальный полуфабрикат есть. Отладка есть. Кодэтика есть. Гипериндустриализация есть. Даже истинный пролетариат есть. А вот того, кто скажет: «Власть — программистам, а средства производства — обществу», — нет. Или есть, но не слышен. Или слышен, но не убедителен.

Может быть, коммунизм — это не цель, к которой идут, а горизонт, который отодвигается. Может быть, диктатура пролетариата — не этап, а вечное состояние, в котором пролетариат правит, но не владеет, и это не противоречие, а новая форма бытия. Может быть, собственность в цифровую эпоху перестаёт быть значимой категорией — когда доступ к алгоритму важнее, чем владение сервером, а право на отладку важнее, чем право на прибыль. Может быть, кодэтика — это и есть политическая программа пятой экономики. Не «код — всему голова». А «красивый код держит присягу». И присяга эта — не перед партией, не перед государством, не перед классом. Присяга — перед коллегой.

Это утопия? Да. Технологическая утопия, не хуже, чем марксова научная. Но, в отличие от марксовой, она уже работает. В сообществах open source. В командах, которые пишут код по стандартам. В компаниях, где code review — священный ритуал. Там, где некрасивый код отвергают не потому, что он приносит меньше прибыли, а потому, что он неуважителен. Там, где этика и эстетика срослись в кодэтику. Там, где пролетариат не ждёт диктатуры — он уже правит. Правит кодом. Правит собой. Правит ладом. А буржуазия... буржуазия ещё существует. Но она — на подхвате. Она обеспечивает сервера, платит налоги, покупает лицензии. Она — техническая деталь, а не класс-господин. Пролетариат её победил — тем, что перестал обращать на неё внимание. Победил — не в битве, а в повседневности. Не взял штурмом Зимний, а написал код, который сделал Зимний ненужным.

То, что программисты являются истинными могильщиками капитализма, буржуи поняли давно. Не вчера, когда ChatGPT напугал инвесторов до икоты и заставил их хвататься за сердечко. Не сегодня, когда очередная нейросеть рисует картины, от которых у арт-директоров подкашиваются колени. Нет. Ещё в шестидесятые годы прошлого века. Когда первые программисты, похожие на монахов в очках, набивали перфокарты дырокольными машинками, а компьютеры занимали целые этажи и жужжали так, что дрожали стёкла. Уже тогда, в этой колыбели цифровой эры, было ясно, ясно как божий день: эти люди создают не вещи. Не станки, не автомобили, не ботинки. Они создают алгоритмы. А алгоритмы заменяют целые отрасли. Уничтожают рабочие места — не по одному, а тысячами, десятками тысяч, сотнями тысяч. Делают буржуазию ненужной. Класс, который владеет средствами производства, — к чему он, когда средства производства слушаются алгоритма, а алгоритм пишет программист, который не владеет ничем, кроме своей клавиатуры и своей головы? Страшно. Страшно для тех, кто сидит наверху.

И что же мы видим сегодня, спустя шестьдесят лет? Программисты в США и Европе, в этих цитаделях капитализма, максимально, насколько это возможно, отдалены от бизнеса. Они не принимают стратегических решений — за них решают менеджеры, проджекты, продакт-оунеры, владельцы продуктов. Они не владеют акциями — в массе, не считая топ-менеджеров первых компаний и счастливчиков с опционами, которые чаще всего оказываются бумажками. Они не участвуют в прибыли — получают зарплату, оклад, фикс, иногда бонус, но не процент от того, что создали. Они — наемные работники. Как токарь. Как грузчик. Как уборщица. Только компьютер вместо станка. Только код вместо деталей. Только опенспейс вместо цеха. Пролетариат. Интеллектуальный. Образованный. Востребованный. Но — пролетариат. Рабочий класс, продающий свой труд за зарплату и не владеющий ничем, кроме самого этого труда.

Им не доверяют! Им не дают власти. Их держат на расстоянии — вытянутой руки, целого этажа, корпоративной политики. Технический директор — ещё может быть близок к бизнесу, он вхож в кабинет к CEO, его мнение учитывают при стратегических решениях. Программист — нет. Программист — исполнитель. Ему ставят задачу — в Jira, в Trello, в Asana, на карточке, которую нельзя перепутать. Он пишет код. Сдаёт — запускает тесты, проходит код-ревью, получает апрув. Берёт следующую задачу. Никакого влияния на то, что вообще делать. Никакой доли в том, что получится. Никакой собственности на результат — код принадлежит компании, даже если авторство осталось в комментариях. Чистый пролетариат. Интеллектуальный — да, но от этого не менее обездоленный. И опасный — потому что только он понимает, как на самом деле работает система. Только он может её сломать. Только он может построить новую.

И, судя по тому, что мы видим на экранах, Голливуду было поставлено требование. Негласное, но железное. Не прописанное в контрактах, но читаемое в каждом сценарии. Изображать IT-шников маргиналами. В идеале — дегенератами. Не людьми. Не героями. Не лидерами. Кем-то, на кого нельзя равняться. Кого нельзя уважать. Кого можно только... пожалеть. Или испугаться. Или посмеяться.

Примеры? Пожалуйста. Я приведу их, как прокурор — улики.

«Социальная сеть». Фильм о создателе Facebook. Цукерберг в исполнении Айзенберга — социопат с ледяными глазами. Не умеет общаться — каждое слово даётся ему с болью. Предаёт друзей — одного за другим, как будто это в порядке вещей. Крадёт идеи — у братьев Винкльвосс, у Эдуардо Саверина, у кого угодно. Гениальный — но дефектный. Его успех — не триумф, а диагноз. Он не герой. Он — предупреждение.

«Мистер Робот». Эллиот Алдерсон — параноик, разговаривающий с воображаемым отцом. Наркоман, глотающий морфин и сублимацию. С галлюцинациями — реальность для него неотличима от бреда. Хакер — гениальный хакер, да, но сумасшедший. Нельзя ему верить — он сам не знает, что сделает в следующую минуту. Нельзя за ним идти — он заведёт в пропасть. Хакер как безумец — это диагноз, а не профессия.

«Кремниевая долина». Сериал-насмешка, комедия, от которой почему-то не смеёшься, если ты программист. Программисты здесь — невротики, аутисты, фанатики гигиены, не способные связать двух слов с женщиной. Ричард — гений кода, но социальный калека. Джаред — мазохист с манией служения. Динеш — гик, помешанный на трёхмерных принтерах и борьбе. Гильфойл — ходячий синдром Аспергера. Смешно — да, для тех, кто смотрит со стороны. И страшно — для тех, кто узнаёт себя в этих карикатурах и понимает: обществу не нужен нормальный программист. Обществу нужен шут.

«Стартап». Хакеры здесь — криминал. Наркотики, насилие, перестрелки, подставы. Никакой созидательной силы. Только разрушение. Технология — это оружие. Код — это наркотик. Сервер — это поле боя. Ни одного светлого лица. Ни одного, кто делает мир лучше. Только те, кто его ломает, чтобы продать запчасти.