Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика

И в этой экономике, важно понять, некрасивый код — это не просто ошибка вкуса. Не просто небрежность. Это нарушение присяги. Не перед богом, хотя и перед ним тоже, ибо бог, как известно, любит порядок. Но в первую очередь — перед коллегой. Перед тем, кто сядет за клавиатуру после тебя, кто будет всматриваться в твои строки, кто будет сражаться с твоей небрежностью. Ты дал молчаливую клятву, когда взялся писать код для других. Клятву, что не сделаешь их жизнь сложнее, чем она есть. И некрасивый код — это клятвопреступление. Чистой воды.

Позвольте же мне явить вам две функции. Два мира. Две этики. Две красоты.

Функция А. Смотрите на неё, ибо она — портрет небрежности, этот молчаливый крик эгоизма:

def f(a,b): c=[]

for i in range(len(a)): if a[i]>b:

c.append(a[i]*2) return c

Что делает эта функция? Остановитесь. Подумайте. Расшифруйте эти иероглифы. Вспомните, что «f» означает, вероятно, filter — но уверены ли вы? Что «a» — это array, а «b» — bound, но откуда вам это знать? Догадайтесь, что «c» — это результат, но почему именно «c», а не что-то осмысленное? Понимание, о, какое мучительное понимание требует усилий. Лишних. Ненужных. Тех, которых можно было бы избежать, если бы автор потратил лишние десять секунд, чтобы подобрать имена.

Функция Б. А теперь — вот она, красота, обретшая форму:

//Функция возвращает список, содержащий удвоенные элементы исходного списка, которые превышают заданный порог.

ФУНКЦИЯ отобрать_удвоенные(список, порог)

результат = пустой масссив[]

ДЛЯ КАЖДОГО элемент ИЗ список ЦИКЛ

ЕСЛИ элемент > порог ТОГДА

результат.добавить(элемент * 2)

КОНЕЦЕСЛИ

КОНЕЦЦИКЛА

ВЕРНУТЬ результат

КОНЕЦФУНКЦИИ

Что делает эта функция? Ясно с первого взгляда, даже если вы не программист. Не надо гадать, что такое «a» и «b». Не надо вспоминать, что «f» должно означать. Не надо перечитывать дважды, а то и трижды, мучительно шевеля губами. Всё сказано. В имени функции — действие. В имени параметров — их суть. В комментарии — замысел. В каждой переменной — человеческий язык, а не математический ребус.

Обе функции работают одинаково. Алгоритм их неотличим, как две капли воды. Но функция Б — красива. И я утверждаю это не как эстет, любующийся отступами и строчными буквами. Она красива потому, что написана для другого. Потому что её можно читать — как книгу, как письмо от друга. Потому что её можно отлаживать, не тратя драгоценное время на расшифровку чужого шифра.

Функция А — некрасива. И здесь самое важное. Это не эстетическая оценка в том поверхностном смысле, который вкладывают в неё музейные смотрители. Нет. Это этическая оценка. Суровая, беспощадная, заслуженная.

Автор функции А, сам того не осознавая или осознавая, но предпочитая не думать, сказал: «Моё время важнее твоего». Моя минута, сэкономленная на том, чтобы не придумывать нормальные имена, дороже твоего часа, который ты потратишь на расшифровку. Моё удобство священно, а твоя боль — не моя забота. Я сделал, и мне плевать, что будет дальше.

Автор функции Б, напротив, сказал: «Мы вместе в этом проекте. Я помогу тебе». Я знаю, что ты будешь читать мой код. Я знаю, что ты устал, что у тебя горят глаза, что дедлайн давит на плечи. Я не хочу добавлять тебе ещё одну проблему. Я хочу, чтобы, открыв мою функцию, ты вздохнул с облегчением, а не застонал от отчаяния. Я написал её так, чтобы она была понятной. Не потому, что меня заставят, а потому что я уважаю тебя и твоё время.

И вот где смыкаются этика и эстетика. В этом простом, каждодневном, незаметном подвиге. Автор красивой функции — этичен. Не потому, что он прочитал Канта или выучил десять заповедей. А потому что он помнит о другом. Потому что он возвращает лад в ту путаницу, которую неизбежно порождает любая совместная работа. Потому что он отлаживает не только код, но и человеческие отношения.

Аристотель искал добродетельного человека — и, возможно, не узнал бы его в программисте, пишущем красивый код. Но добродетель, она не меняется с веками. Она всё та же: уважение к другому, забота об общем деле, готовность потратить лишнюю минуту, чтобы сэкономить час товарищу. Только вместо меча и колесницы — теперь у нас клавиатура и компилятор. Вместо полиса — сообщество разработчиков. Вместо героя — тот, кто называет переменную не «х», а «порог».

Такова этика, ставшая красотой. И красота, ставшая этикой.

Пятая экономика, ещё раз, ибо это важно, — это экономика универсальных полуфабрикатов. Код в ней — не просто строки, не просто инструкции для бездушной машины. Код в ней есть основной, самый драгоценный, самый текучий запас универсальных полуфабрикатов. Код читают — как читают письмена древних мудрецов, вчитываясь в каждый знак. Код отлаживают — как настраивают тончайший музыкальный инструмент, добиваясь чистоты звучания. Код передают — как передают факел в эстафете, как завещают потомкам семейную реликвию. Код — это присяга. Торжественная, молчаливая, нерушимая. Ибо красота здесь — не украшение, а этический императив.

Тот, кто это понял — кто прочувствовал до костей, кто принял в сердце, кто превратил в привычку, — тот уже не просто программист. Тот — субъект пятой экономики. Не винтик в механизме, не расходный материал, не наёмная единица. Тот — мастер, жрец, хранитель лада. Он держит присягу. Каждой строчкой кода, которую он пишет. Каждой функцией, которую он называет осмысленно. Каждым коммитом, который он отправляет в общее дело. И код его — красив. Не потому, что он старался — хотя и потому тоже. Не потому, что он прошёл курс по чистоте кода — хотя и это не помешало. А потому, что тот, кто думает о других, — этичен. Особенно когда пишет код. Ибо написание кода — это акт воли, акт выбора, акт создания порядка из хаоса. И в этом акте, как в капле воды, отражается вся душа пишущего.

Это экономическое отношение, эта связь между теми, кто пишет, и теми, кто читает, между автором и отладчиком, между мастером и подмастерьем, — я называю её особым словом. Словом, в котором слились воедино код и этика, ремесло и добродетель, железо и дух. Я называю это кодэтика.

Кодэтика — это не кодекс, не свод правил, не набор запретов и предписаний. Кодэтика — это способ существования в пятой экономике. Это дыхание мастера, который знает, что каждая его строка будет прочитана, осмыслена, отлажена. Это улыбка, с которой он называет переменную понятным именем. Это тихая радость, когда другой говорит ему: «Красивый код. Я понял сразу». Это присяга, которую он держит — каждую секунду, каждый миг, каждый раз, когда кладёт пальцы на клавиатуру.

Кодэтика — это лад.

Философия кодэтики

Позвольте мне это слово, ибо оно заслужено! — поскольку утверждает, что решение фундаментальной философской проблемы единства этики и эстетики, явившееся в кодэтике, не случайность. Не слепой удар судьбы, не шутка богов, не ирония истории. Но и не философский триумф. Не победа в споре, не доказательство теоремы, не окончательный ответ на измучивший всех вопрос.

Почему же? Почему это решение не стало и не станет событием в истории философии, громом среди ясного неба? А потому, что кодэтика — не философское учение. Она не родилась в академических залах, не была выстрадана на кафедрах, не облекалась в туманные формулы трансцендентальной эстетики.

Кодэтика — практика. Повседневная, рутинная, прозаическая. Программист, который пишет красиво — называя переменные понятными именами, структурируя код, добавляя комментарии, — и который считает это этичным, вовсе не решает проблему Аристотеля и Канта. Он, осмелюсь сказать, даже не знает о существовании этой проблемы. Он просто делает свою работу. И в этой работе противоречия нет. Красивый код — этичен. Непонятный, запутанный, ленивый код — порочен. Всё. Точка. Начало и конец разговора.

Философ же, высоколобый и грустный, глядя на это, ломает голову, заламывает руки, впадает в трансцендентальную тоску. Как так? Тысячи лет спорили — Платон с Аристотелем, Кант с Гегелем, Ницше с постмодернистами. Не решили. Разошлись как в море корабли. А какой-то программист — безбородый юноша или усталый бородач в растянутом свитере — взял и соединил. Соединил то, что считалось несовместимым, как огонь и воду. Без теории. Без метода. Без категорического императива. Без абсолютного духа. Без воли к власти. Просто — потому что так удобнее отлаживать. Потому что так меньше времени тратится на расшифровку. Потому что так легче жить в сообществе.

И вот разгадка. Она проста. И оттого ещё более оскорбительна для утончённых умов.

Противоречия свойственны не бытию вообще. Не человеческой природе, которая, как уверяют поэты, едина и прекрасна. Не устройству мира, который, как учат физики, подчиняется единым законам. Нет. Противоречия свойственны фазе упадка. Только ей. Когда процветание кончается, когда лад уходит, когда трещины проступают на гладкой поверхности бытия — тогда начинаются мучительные дихотомии. Тогда добро встаёт напротив красоты, а истина — напротив пользы. Тогда этика и эстетика расходятся в разные стороны, как отвергнутые любовники. Трещины порождают разрывы. Разрывы — противоречия. И философы, эти врачи при умирающем теле духа, приходят описывать симптомы, классифицировать боли, возводить страдание в ранг вечной категории.

Но есть иная фаза. Фаза процветания. Фаза, где ничего не разорвано, где всё собрано, где механизм работает без сбоев, где форма и функция совпадают, где материал и метод находятся в согласии, где человек помнит о человеке, а коллега уважает коллегу. В фазе процветания, в этой благословенной фазе, противоречий нет. Они просто не возникают. Как не возникает головной боли у здорового. Как не хрустят колени у того, кто правильно ходит. Как не спорит этика с эстетикой у того, кто просто делает свою работу — хорошо, красиво, понятно, с уважением к тому, кто придёт следом.

Кодэтика — это и есть фаза процветания. Маленькая, локальная, техническая — но самая настоящая. В ней не нужно решать проблему единства этики и эстетики, потому что этой проблемы попросту нет. Она исчезает, как исчезает тьма, когда зажигают свет. Как исчезает холод, когда разгорается огонь. Как исчезает хаос, когда мастер произносит своё тихое, уверенное: «Я верну сюда лад».

И философ, стоящий на пороге этой процветающей экономики, может выбрать одно из двух. Либо продолжать ломать голову над вопросом, который потерял смысл, — и тогда он уподобится схоласту, обсуждающему природу ангелов в век телескопов. Либо же он может спуститься с небес на землю, взять в руки клавиатуру, написать красивую функцию и сказать: «Вот. Я сделал. Я соединил. Без слов. Делом».

Ибо лад, в конечном счёте, не постулируют. Лад — возвращают. Строчкой за строчкой. Коммитом за коммитом. Отладкой за отладкой.

Когда первая экономика процветает. Соборность, о, какое древнее и тёплое слово! Все вместе, плечом к плечу, сердце к сердцу. Запасы общие, как воздух, как вода, как огонь в очаге. Этично здесь — то, что полезно общине, что помогает выжить, что укрепляет целое. Красиво здесь — то, что слаженно, где каждое движение вплетено в общий танец, где нет выпадающих, нет чужих. Пир, на котором все сыты — от мала до велика, от старца до младенца, — о, этот пир и этичен, ибо никто не голоден, и эстетичен, ибо щедрость стола и единство пирующих прекрасны. Нечего разделять. Не о чем спорить. Лад — в самой плоти общего дела.

Когда вторая экономика процветает. Наряд. Порядок, выстроенный как струна. Каждый знает свой надел — ни больше, ни меньше, ни раньше, ни позже. Этично здесь — соблюдать очередь в получении наряда, не лезть без спроса, дождаться своего часа. Красиво здесь — когда ряд ровный, без пропусков, когда вереница тянется стройно, как журавлиный клин, когда ни одно звено не выпадает, не шатается, не рвёт мерного ритма. Поэтому наряд — о, это слово так много значит! — это не только про работу, не только про распределение, не только про справедливость. Наряд — это и про красоту. Стоять в наряде, идти в наряде, трудиться в наряде — и этика, и эстетика слиты в одном действии, как слиты форма и функция в хорошо сделанном инструменте.

Когда третья экономика процветает. Обряд поощрения. Лавры — тому, кто поощрил, кто заметил рост, кто воздал должное силам самовозрастания. Этично здесь — славить те самые силы, что умножают запас, что тянут вверх, что обещают завтра больше, чем есть сегодня. Красиво здесь — когда обряд исполнен вовремя, когда хула не запоздала, когда песня подхвачена всеми голосами, когда барабаны бьют в унисон. Разделять этику и эстетику в третьей экономике — всё равно что отделять танец от музыки, или пение от дыхания. Нечего делить. Всё едино. Ибо сам обряд поощрения — уже красота, уже добродетель, уже лад.

Когда четвёртая экономика процветает. Присяга. Нерушимое слово, которое даётся один раз, а держится всю жизнь. Этично здесь — держать обещание, не изменять договорённости, не отступать перед сбоями, не бросать дело на полпути. Красиво здесь — когда человек работает без сбоев, когда цепочка операций не рвётся, когда ритм ровен, как бой часов, когда в механизме ничего не скрипит, не заедает, не выпадает. И не зря в четвёртой экономике одно из высших удовольствий — смотреть, как другие работают. Смотреть — и видеть красоту. Смотреть — и понимать: этично то же самое. И здесь, как и прежде, этика и эстетика — одно. Не два разных царства, разделённых пропастью, а единая ткань процветающей жизни.

В процветании не возникает вопроса об их единстве. Потому что их единство — не проблема, которую нужно решать философским инструментом, подгоняя понятия под ответ. Их единство — данность. Оно дано, как дано дыхание, как дано зрение, как дано чувство лада тому, кто вырос в ладу. Оно проживается — каждым действием, каждым выбором, каждым мгновением. Оно не требует доказательств — ибо что может требовать доказательств то, что очевидно, как солнечный свет? Вопрос о единстве этики и эстетики — о, этот вопрос вообще не возникает в голове у того, кто живёт в процветающей экономике. Он возникает тогда, когда процветание кончается. Когда лад уходит. Когда появляются философы, чтобы описать эту утрату и, может быть, горько пошутить о ней.

Философская проблема единства этики и эстетики — это не вечный вопрос человеческого духа. Это, осмелюсь сказать, симптом. Симптом упадка. Диагноз, а не пророчество. Боль, а не истина. Её не нужно решать. Её нужно — прожить. Исцелиться. Вернуться в фазу процветания. Где этика и эстетика, как два крыла одной птицы, машут в унисон, и никто не спрашивает, как они соединены, — они просто летят. И под ними — процветающая экономика, где каждая отладка возвращает лад, каждый красивый код держит присягу, а каждая строчка пишется с мыслью о том, кто придёт после.

Вот что такое кодэтика. Не решение проблемы. А возвращение в фазу, где проблемы нет. Где этика и эстетика — одно. Где лад — не мечта, не идеал, не постулат. А повседневность. Тихая, уверенная, работающая.

Когда упадок первой экономики. Соборность рушится, как старая крепостная стена под ударами тарана. Каждый сам за себя — волки в человечьем обличье, разбегающиеся в разные стороны. Этично ли это? О нет, тысячу раз нет — ибо это предательство общины, измена общему делу, разрыв той самой ткани, что держала всех вместе. Красиво ли? Редкий человек, уходящий в лес, чтобы выживать в одиночку, красив. Обычно он жалок, озлоблен, оброс грязью и отчаянием. Нет в нём той античной гармонии, что воспевают поэты. И вот оно — первое противоречие. Должное говорит: останься, помоги, будь вместе. Сущее кричит: спасайся, каждый за себя, тонут другие — и слава богу. Никакого лада. Никакой красоты в правильном. Никакой этики в выживании.

Когда упадок второй экономики. Наряд нарушается. Кто-то получает больше — хитрый, ловкий, бессовестный. Кто-то получает меньше — честный, терпеливый, обманутый. Этично ли такое перераспределение? Нет, ибо это попрание того самого порядка, который составлял душу второй экономики. Красиво ли? Толпа, рвущаяся к запасам, давящая локтями, топчущая упавших, безобразна, как стая крыс, как муравейник, в который сунули палку. Противоречие зияет: справедливость требует восстановить наряд, но наряд уже не вернуть, и те, кто пытается его вернуть, выглядят смешными староверами, цепляющимися за прошлое.

Когда упадок третьей экономики. Обряд превращается в ритуал — в пустую, механическую, бездушную процедуру. Слава — в потускневшую монету, которую бросают нищим, чтобы откупиться. Поощрение — в откуп, в формальность, в галочку в отчёте. Этично ли? Нет, ибо настоящая слава — это признание роста, а здесь нет ни роста, ни признания, одна бутафория. Красиво ли? Золотой телец — этот идол из чистого золота, — некрасив. Иначе бы его везде выставляли на обозрение, в каждый храм ставили, в каждый дом приглашали. Но его прячут. Стыдятся. Ибо золото без духа — это просто жёлтый металл, холодный, тяжёлый, мёртвый. Противоречие: поощрять надо, чтобы стимулировать, но поощрение, лишённое обряда, не стимулирует, а оскорбляет.

Когда упадок четвёртой экономики. Присяга заменяется договором. Договор — форс-мажором. Слово перестаёт быть делом — становится просто акустическим явлением, набором звуков, не имеющим силы. Этично ли нарушать обещание, если есть отговорка — уважительная, задокументированная, заверенная печатью? Юридически — да, ибо закон позволяет. Экономически — нет, ибо доверие рушится, а доверие — это кровь четвёртой экономики. Красиво ли? Судья, который ищет лазейку в законе, чтобы оправдать нарушителя, отвратителен. Его лицо, его жесты, его аргументы — всё в нём кричит о том, что красота ушла, осталась только казуистика. Противоречие: требование держать слово сталкивается с желанием найти выход, и ни один из путей не дарит гармонии.

В каждой фазе упадка этика расходится с эстетикой. Потому что нет больше лада. Нет согласия между тем, что должно — и тем, что есть. Нет соразмерности частей, нет внутренней стройности, нет той невыразимой правильности, когда вещь хороша и права одновременно. Нет красоты в правильном поступке — часто правильный поступок уродлив, как уродлива ампутация, спасающая жизнь. Нет этики в красивом явлении — часто красота обманчива, как пение сирены, как улыбка льстеца, как закат над полем боя, прекрасный и зловещий.

Философия, как правило, не застаёт процветания. Или — ещё хуже — философия описывает упадок как норму. Принимает его за устройство бытия, за вечную данность, за ту пещеру, из которой нет выхода. Ибо кто же пишет трактаты в эпоху пиров и общих запасов? Кто размышляет о единстве этики и эстетики, когда это единство проживается каждым вздохом?

Аристотель, величайший ум, жил в упадке полиса — когда греческие города-государства пожирали друг друга, когда Александр уже топтал восток, когда соборность первой экономики дышала на ладан. Кант — в эпоху, когда старый порядок рухнул под натиском Просвещения, а новый ещё не сложился, и мир шатался, как больной в горячке. Гегель застал великий перелом — революции, Наполеона, реставрации, крушения надежд. Ницше — предчувствие катастрофы, запах двадцатого века, который он чуял ноздрями пророка. А весь двадцатый век — эпоха войн, лагерей, распада империй, распада семей, распада душ.

Они описывали то, что видели. Своими глазами. Своей болью. Разрыв между должным и сущим, между добром и красотой, между поступком и восприятием. И приняли этот разрыв — по честности своей или по ограниченности — за неустранимый парадокс. За трагедию человеческого существования. За условие бытия, которое дано раз и навсегда.

Но они ошиблись. О, как они ошиблись! Ибо условие бытия — это лад. Процветание. Соборность и наряд, обряд и присяга — каждая в свою эпоху. А трещины, разрывы, противоречия — это симптомы. Болезни, которую можно вылечить. Упадка, который можно преодолеть. И кодэтика, эта маленькая, скромная, ремесленная практика, показывает нам, что возвращение к ладу возможно. Не навсегда, не для всего человечества, но — здесь и сейчас, в одной функции, в одном коммите, в одном отношении между тем, кто пишет, и тем, кто читает.

Философия, которая описывает процветание — о, как же она редка! — не порождает парадоксов. Ибо в процветании, в этой благословенной фазе, всё на своих местах. Каждый гвоздь вбит туда, куда нужно. Каждая шестерня вращается в такт с другими. Каждое слово находит своего слушателя. И потому этичный поступок — красив. Не через силу, не по обязанности, не вопреки обстоятельствам, а именно потому, что в процветании невозможно отделить правильное от прекрасного. Красивое явление — этично. Не потому, что кто-то так решил, не потому, что так велит моральный кодекс, а потому что сама ткань процветающей жизни соткана из единой нити.

И вот что я должен сказать, и пусть эти слова прозвучат как итог, как тихая победа после долгой битвы. Кодэтика, эта скромная практика программистского сообщества, не решила проблему единства этики и эстетики. Решить проблему — значит дать ответ, формулу, рецепт, применимый всегда и везде. Кодэтика не дала такого рецепта. Но она сделала нечто большее! Она показала, что эта проблема исчезает — исчезает сама собой, как дым, как утренний туман — в процветании.

А значит это не фундаментальная проблема человеческого существования. Не проклятие, висящее над родом людским от сотворения мира. Не трагедия, которую нужно оплакивать, но нельзя разрешить. Это проблема историческая. Экономическая. Ситуативная. Она приходит с упадком и уходит с процветанием. Она не коренится в природе вещей — она коренится в наших ошибках, в наших сбоях, в нашем неумении держать лад.

Философам, осмелюсь сказать, стоило бы поучиться. Не у программистов, хотя и у них тоже — ибо программисты, как никто, чувствуют разницу между работающей системой и сломанной. Но у метода. У гуманитарного метода, который умеет отличать процветание от упадка. Метода, который говорит, и говорит верно: ищи не решение парадокса. Не ломай голову над тем, как соединить этику с эстетикой, добро с красотой, долг с удовольствием. Ищи фазу, в которой этот парадокс исчезает. Найдёшь фазу — парадокс рассосётся сам. Как рассосался он в кодэтике. Как рассосался он в соборности, в наряде, в обряде, в присяге. Как рассосётся он везде, где люди перестают враждовать и начинают ладить.

И тогда не будет ни этики без эстетики. Ни эстетики без этики. Не будет измученного философа, вопрошающего небеса. Не будет юриста, ищущего лазейку. Не будет программиста, называющего переменную «х». Будет лад. Простой, ясный, дышащий лад. Тот самый, который древние называли гармонией, который плотники чувствуют в хорошо сделанной бочке, который музыканты слышат в слаженном хоре, который программисты видят в красивом коде. Лад, возвращённый отладкой. Лад, зафиксированный в универсальном полуфабрикате. Лад, который не нужно доказывать, ибо он — есть.

Цифровая экономика – исчерпывающий ликбез

Следует начать с главного — с того, что необходимо выучить наизусть, как таблицу умножения, как азбуку, как первые строки «Слова о полку». Цифровая экономика, экономика знаний, постиндустриальная, гипериндустриальная, коммунизм (простите за это слово, но оно сказано), шестой технологический уклад, четвёртая промышленная революция и пятая экономика — это всё синонимы. Одно и то же явление. Один и тот же слон. Одна и та же восходящая звезда на экономическом небосклоне.

Почему же так много названий, спросите вы, запутавшись в этом лесу терминов? Почему каждый новый автор приносит своё имя, словно дары волхвов, и кладёт их к ногам непонятного чуда? А потому, что каждый, кто подходил к этому явлению — с разных сторон, с разными инструментами, с разными предрассудками. Технолог, этот трезвый и практичный человек, видел цифру. И назвал — цифровая экономика. Социолог, ловец человеческих отношений, видел знания. И назвал — экономика знаний. Историк, взгляд которого обращён назад, но разум — вперёд, видел смену индустриальной эпохи. И назвал — постиндустриальная. Футуролог, этот гадатель на кофейной гуще прогресса, видел уклады и революции, сменяющие друг друга, как в калейдоскопе. Марксист, верный своему пророку, увидел — о чудо! — коммунизм. Именно так, с большой буквы и со светлым лицом.

Все они смотрели на слона. Каждый щупал свою часть — хобот, ногу, хвост, ухо. И каждый называл по-разному: «змея», «колонна», «верёвка», «веер». А слон — один. Живой, тёплый, дышащий. Имя ему — пятая экономика.

Я, следуя методу и не страшась ответственности, называю эту экономику именно пятой. Не потому, что пятерка — магическое число, исполненное тайного смысла. Не потому, что пять — это красиво, а красивое, как мы знаем, этично. Нет. А потому, что так велит гуманитарный метод — тот самый, который не гадает на пальцах, а считает по фазам, по структурам, по сменяющим друг друга способам процветания.