Ошибка

— Вон! Пошла! — его лицо, искажённое нечеловеческой яростью, было пугающим и абсолютно чужим. Я никогда не видела его таким. Казалось, ещё секунда — и он разорвёт меня в клочья. — Или уйдёшь сама, или тебя выволокут отсюда.

— Я никуда не уйду! — взмолилась я. Мне было плевать на окружающих, я их уже не видела. Всё вокруг покрылось мутной, дрожащей пеленой от слёз. — Кир, давай попробуем успокоиться и разобраться… Я ни в чем не виновата! Прошу, опомнись! Поверь мне!

Слёзы заливали всё лицо, текли по подбородку, капали на ключицу, оставляя на коже липкие, холодные, чёрные дорожки. Как он мог? После всего, что было между нами? После тех ночей, доверительных разговоров… Мы были единым целым!

— Я так тебе доверял… — его голос внезапно сорвался, и в нём прозвучала пронзительная, леденящая душу горечь. — Так доверял…

— Кир, молю… — я снова кинулась к нему, схватила за рукав его безупречного костюма, затрясла, будто пытаясь разбудить, чтобы он посмотрел в мои глаза и увидел в них только правду, только честность по отношению к нему. — Дай мне шанс защитить себя, оправдаться, разобраться в случившемся! Дай нам шанс… нашей семье…

Он горько, почти безумно рассмеялся и выдернул свою руку так резко, что я чуть не упала.

— Какая семья, девочка? Глаза открой. Ты — последняя, с кем я бы захотел иметь семью. У меня в роду шлюх не было и не будет.

«Какой кошмар…» — проносилось у меня в голове, когда я отчаянно пытаясь осмыслить эти слова. Зачем он так говорит? Зачем так меня называет?

— Пошла вон отсюда! — рявкнул он так, что я вздрогнула всем телом.

Но я продолжала стоять. Мои ноги отказывались двигаться, разум перестал функционировать. Глаза видели только его, искажённого яростью, и больше ничего. Я медленно, в отчаянии, замотала головой.

Он резко крикнул в сторону, в пространство зала:

— Седов, выведи её.

Это прозвучало как бесстрастная команда. Окончательный приговор.

С края моего сознания донеслось короткое: «Есть».

И через мгновение я почувствовала, как пальцы Седова — больше похожие на стальные тиски — впились в мой локоть. Там, где он касался меня, тут же вспыхнула нарастающая, глухая боль. Рука начала гореть.

— Иди, — пробурчал он без эмоций.

— Нет! — отчаянный крик вырвался из моей груди. Я попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась, сжимая мышцы и кости.

Взгляды присутствующих, до этого лишь скользившие по сторонам, теперь с жадным, бесстыдным любопытством впились в нашу борьбу.

— Кирилл, прошу, одумайся! Поверь мне! Давай во всём разберёмся! Это не я!

Я начала метаться, мои визги, полные абсолютного отчаяния и животного ужаса, разрывали гнетущую тишину помпезного зала. И тогда Седов, не меняясь в лице, нанёс короткий, молниеносный, точно рассчитанный удар мне в бок. Воздух с болезненным шипом вырвался из лёгких. Острая, обжигающая боль сковала тело, согнула пополам. Мир поплыл перед глазами, и я едва устояла на ногах.

Больно. До тошноты. До потемнения в глазах и звона в ушах.

А Кирилл… Он не видел. Он отвернулся к высокому панорамному окну, к безразличному, солнечному городу за ним, демонстративно отрекшись от меня. От нашей любви. От всего, что ещё несколько часов назад было для него важным. Или мне просто так казалось...?

И в этот миг во мне что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно, как хрупкая ветка под тяжестью невыносимого груза. Воля, сопротивление, сама жажда жизни — всё это вытекало из меня, как кровь из открытой раны, смешиваясь с острой физической болью и куда более страшной, леденящей агонией душевной казни.

— Я сама… — прошептала я твёрдо насколько могла.

Седов разжал пальцы. Его стальные тиски отпустили мою руку, оставив на коже красные, чёткие отпечатки. Я развернулась и, не удостоив больше никого взглядом — ни Кирилла, ни этих чужих глаз, — поплелась прочь. Ноги были ватными, непослушными, подкашиваясь на каждом шагу, цепляясь шлейфом платья.

В боку, куда Седов всадил свой чёткий удар, ныло глухо и назойливо. Эта тупая, боль медленно растекалась по всему телу, сводя. А он шёл следом, как бездушная тень, не приближаясь и не отставая, держась в нескольких шагах.

Будто пьяная, шатаясь и прижимая ладонью к спазмированному боку, я выбралась из дверей ЗАГСа. Зрение понемногу обретало чёткость, и я увидела заинтересованные взгляды других невест, ждавших своего счастья. Нечасто увидишь невесту в таком растрёпанном, униженном виде. «Смотрите, — будто кричал им весь мой искажённый болью облик, чёрные потёки туши, — смотрите и будьте готовы к тому, что тот, кто признавался вам в любви, клялся защищать от любых невзгод, сам первый кинется топтать ваше сердце своими ботинками».

Я медленно спускалась по тем же широким ступеням, по которым ещё несколько минут назад взлетала, весело цокая каблуками. Как жестоко и быстро может измениться мир. Ступенька за ступенькой я шла вперед. Затылок горел. Я чувствовала пристальный, давящий взгляд Седова. И ещё кого-то… Остановившись на миг, я медленно повернула голову. И натолкнулась на тот самый взгляд, от которого замерло сердце. Кирилл стоял в дверях. Он смотрел. Не с ненавистью теперь, а с холодным, ледяным безразличием, которое резало больнее любого ножа.

«Смотри», — кричала моя умирающая гордость. «Смотри», — вопила во мне растоптанная, истекающая кровью любовь. «И знай… я не прощу тебя. Никогда».

Этот взгляд стал для меня горячим, клеймящим пятном стыда и унижения, пятном, которое теперь, я знала, уже никогда не смыть, не выжечь, не забыть.

Я медленно побрела дальше, не осознавая куда и зачем. Просто шла, потому что он приказал: «Пошла вон». И я покорно, с разбитым сердцем и сломленной душой, уходила вон.

Каждый шаг пронизывала жгучая, колющая боль — и в боку, и в груди. И делая эти тяжелейшие шаги по асфальту, скользя взглядом по безразличным лицам прохожих, я даже не могла предположить, какие ещё испытания ждут меня впереди.

Жаль, что Ангел-хранитель, если он вообще был у меня сегодня, не крикнул в тот миг: «Вика… Вика, оглянись! Утри слёзы!» Но я не слышала никого. Только гул собственной крови в ушах и ледяную тишину там, где ещё недавно билось счастливое, полное любви сердце.