Книга бесконечности

Сергей Патрушев

Книга бесконечности

Глава 1. Тот, кто считает шаги

Город просыпался медленно, будто нехотя, разлепляя влажные от ночного тумана веки окон. Где-то внизу, в каменном мешке улицы, уже заворчал первый утренний автобус, его двигатель кашлял и надсадно гудел, пытаясь разогнать холод в проржавевших жилах. Но здесь, на восьмом этаже старого дома, стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает только на грани ночи и дня. Тишина, в которой слышно, как оседает пыль на корешках книг и как где-то за стеной, в квартире одинокой старухи, тоненько и жалобно поет свою бесконечную песню чайник.

Марк сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрел, как небо над крышами наливается густым, акварельным сиреневым светом. Ему было двадцать семь, и он считал шаги. Не всегда, не постоянно, а только когда внутри нарастало это знакомое, тягучее чувство, будто время вокруг него начинает течь слишком быстро, обтекая его, как вода обтекает камень, оставляя его неподвижным и холодным в самом центре бурлящего потока.

Сегодня шаги начались ровно в пять часов сорок три минуты. Он отстукивал ритм подушечками пальцев по старому, чуть шершавому подоконнику. Один удар – секунда. Два удара – две. Он сбивался на сотом, начинал заново. Это было его тайное заклинание против пустоты, способ удержать ускользающие мгновения, заставить их подчиниться простой арифметике.

Внизу, во дворе-колодце, дворник дядя Гриша уже шаркал метлой по асфальту, сгребая в кучу вчерашние окурки, обертки от конфет и прелые листья, принесенные неизвестно откуда. Движения его были размеренными, почти ритуальными. Он тоже считал, думал Марк. Только он считал взмахи метлы, а вместе с ними – дни, оставшиеся до пенсии, до покоя, до бесконечности, которая для него, наверное, была просто очень долгим сном.

Комната за спиной Марка была заставлена книгами. Они громоздились на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на столе, на полу, на продавленном диване. Тысячи жизней, тысячи судеб, застывших в переплетах, ждали своего часа. Марк работал корректором в маленьком, почти разорившемся издательстве, и его мир состоял из чужих слов. Он выискивал в них ошибки, вычищал опечатки, делал чужие тексты идеальными, но при этом собственные мысли казались ему корявыми и не стоящими бумаги, на которой их можно было бы записать.

Сиреневое небо начало светлеть, пробиваясь сквозь пыльное стекло. Луч солнца, тонкий и острый, как игла, проткнул полумрак комнаты и упал на корешок одной из книг, стоявших на верхней полке. Марк не сразу обратил на это внимание, но свет, казалось, задержался на ней дольше, чем на других. Кожаный переплет тускло блеснул золотым тиснением, которое Марк видел каждый день, но сегодня оно показалось ему незнакомым. Или, может быть, он просто никогда не вглядывался в него по-настоящему.

Он слез с подоконника, чувствуя, как затекли ноги, и подошел к стеллажу. Книга стояла между потрепанным томиком Борхеса и дореволюционным справочником по высшей математике. Название было вытеснено на корешке выцветшей, но все еще различимой вязью: «Книга Бесконечности». Марк нахмурился. Он не помнил, чтобы покупал ее. Он не помнил, чтобы вообще когда-либо видел ее.

Он протянул руку и снял книгу с полки. Пальцы ощутили не привычную прохладу бумаги, а странное, едва уловимое тепло, словно книгу только что держали в руках. Переплет был из темно-вишневой, местами потертой на сгибах кожи, украшенный медными уголками. Ни имени автора, ни издательства, только заглавие.

Марк открыл книгу на первой странице. Она была пуста. Абсолютно чистая, без единой пометы, без следов типографской краски. Он перелистнул. Вторая, третья, пятая страницы – все было девственно белым. Лишь легкий запах старой бумаги, немного сладковатый и пыльный, подтверждал, что книга не новая, что она прожила долгую жизнь, но так и не решилась никому открыть свою тайну.

Марк хмыкнул и хотел уже поставить ее на место, решив, что это чей-то забытый или неудачный подарок, как вдруг свет за окном изменился. Солнце, поднявшееся чуть выше, залило комнату ярким, почти осязаемым потоком. И в этом потоке Марк увидел то, чего не замечал раньше. На первой, пустой странице книги проступили буквы. Они были бледными, призрачными, видимыми только под определенным углом, но они были.

С замершим сердцем, в котором шаги наконец-то прекратились, уступив место глухому и мощному удару, Марк поднес книгу к окну. Буквы, словно наливаясь светом, становились все четче. Они складывались в слова. Всего несколько строк в самом верху страницы.

«Тот, кто держит в руках эту книгу, уже сделал первый шаг. Шагов этих будет много. Ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти до самого начала».

Марк перечитал фразу три раза. Глупая шутка, подумал он. Очередной типографский брак или чья-то хитрая задумка. Но буквы не исчезали. А под ними, чуть ниже, на чистом листе, начала проступать еще одна надпись. Она была короче.

Он смотрел, как перо невидимого писца выводит слова, и узнавал их. Это был его почерк. Неровный, торопливый, с незаконченными хвостиками у букв.

«Пять часов сорок три минуты. Сто сорок седьмой шаг. Я снова здесь».

Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Он оглянулся на пустую комнату, на улицу за окном, где дворник дядя Гриша как раз закончил мести и присел на скамейку закурить. Мир за окном был прежним. Но мир у него в руках только что перестал быть просто книгой. Он стал зеркалом. Зеркалом, в котором отражалась не его внешность, а сама ткань его жизни, его мыслей, его одержимости счетом.

Марк снова посмотрел на страницу. Слова его почерком ждали ответа. Он провел пальцем по строчкам, словно пытаясь стереть их, сделать так, чтобы все вернулось на свои места. Но буквы оставались, они будто впитались в бумагу. Тогда, не зная зачем, он заговорил вслух. Голос его прозвучал хрипло и непривычно громко в утренней тишине комнаты.

– Это невозможно, – сказал он книге. – Этого не может быть. Я не писал этого.

Книга, разумеется, не ответила. Но Марку показалось, что тепло переплета стало чуть сильнее, словно внутри шевельнулось что-то живое. Он резко захлопнул ее. Звук получился глухим, тяжелым, как удар сердца.

Он прошелся по комнате, стараясь не смотреть на стеллаж. Подошел к столу, взял чашку с остывшим кофе, отпил глоток. Горькая жидкость обожгла горло, возвращая к реальности. Реальности, в которой не бывает книг, пишущих твоим почерком.

– Просто совпадение, – произнес он уже громче, обращаясь к портрету Борхеса, висевшему над столом. – Оптическая иллюзия. Усталость. Я слишком много работаю.

Писатель на черно-белой фотографии смотрел на него слепо и мудро, ничего не объясняя.

Марк поставил чашку и снова подошел к окну. Дядя Гриша уже докурил и теперь неторопливо шел к подъезду, волоча за собой метлу, как старое, надоевшее ружье. Марк хотел крикнуть ему, спросить, видит ли он что-нибудь странное в окнах восьмого этажа, видит ли он самого Марка, стоящего с книгой в руках, или же его фигура тоже кажется дворнику призрачной и ненастоящей. Но он не крикнул.

Вместо этого он снова открыл книгу. На этот раз осторожно, будто боясь спугнуть наваждение. Страница с его почерком была на месте. И больше ничего нового не появилось. Марк выдохнул, почти разочарованно.

– Кто ты? – тихо спросил он, глядя на пустые листы. – Откуда ты взялась?

И вдруг ему показалось, что легкий сквозняк, идущий откуда-то из щелей старой рамы, колыхнул страницы. Они перевернулись сами собой, открыв чистый разворот. А затем, на глазах у Марка, в самом центре левой страницы начала проступать надпись. Не его почерком. Другим – старомодным, витиеватым, с длинными хвостами у букв «д» и «з».

«Ты ищешь меня так долго, Марк. Сто сорок семь шагов только сегодня утром. А сколько за всю жизнь? Я ждала, когда ты перестанешь считать и начнешь спрашивать».

Марк попятился. Нога зацепилась за стопку книг на полу, и он едва не упал, ухватившись за край стола. Чашка с кофе опрокинулась, коричневая жидкость растеклась по рукописи, над которой он просидел весь вчерашний вечер. Он даже не взглянул на нее.

– Этого не может быть, – повторил он, но голос сорвался на шепот.

Книга лежала на подоконнике, залитая утренним солнцем, и выглядела совершенно обычно. Старая, потрепанная, безмолвная. Марк сделал шаг к ней, потом еще один. Осторожно, как к спящему зверю, он протянул руку и коснулся страницы. Бумага была теплой. И чистой. Надпись исчезла.

– Я схожу с ума, – выдохнул Марк.

Он рывком закрыл книгу, схватил ее и, не надевая куртки, выбежал в коридор. Ему нужно было выбраться из этой комнаты, из этого дома, нужно было увидеть других людей, услышать их голоса, убедиться, что мир не сошел с орбиты.

Он влетел в лифт, жадно нажимая кнопку первого этажа. Старая кабина дернулась и поползла вниз, жалобно скрипя тросами. Марк прижал книгу к груди и чувствовал, как сквозь кожу переплета пробивается ровное, живое тепло, похожее на биение огромного, медленного сердца. И в такт этому биению, где-то на грани слышимости, в его голове снова зазвучал счет.

Один. Два. Три. Четыре. Этажи уходили вниз, в бесконечность.

Глава 2. Библиотека потерянных шагов

Лифт остановился между третьим и вторым этажом. Рывок был таким резким, что Марк ударился плечом о стенку кабины, а книга выскользнула из рук и с глухим стуком упала на пол, раскрывшись где-то в середине. Лампочка под потолком замигала, затрещала и погасла, оставив его в непроглядной черноте, какой не бывает даже в самую безлунную ночь. Черноте, которая, казалось, состояла не из отсутствия света, а из густой, осязаемой субстанции, заполнявшей рот и уши ватой.

Марк замер. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая привычный внутренний счет. Он шагнул вперед, туда, где, по его расчетам, должна была находиться дверь, и наткнулся на шершавую стену. Провел рукой – панели, кнопки. Он нащупал круглую кнопку вызова диспетчера, нажал и прижался ухом к холодному металлу. Тишина. Ни гудков, ни потрескивания, ни голоса дежурного. Только ровное, глухое безмолвие, от которого закладывало уши.

– Есть кто? – крикнул он в темноту. Голос ударился о стены кабины и погас, не найдя выхода. – Помогите!

Тишина ответила ему полным, абсолютным равнодушием. Марк почувствовал, как паника поднимается откуда-то из живота, холодными пальцами сжимает внутренности. Он всегда боялся замкнутых пространств, боялся этой безответности мира, этого крика в пустоту, который возвращается к тебе лишь эхом собственного страха. Чтобы успокоиться, он начал считать. Один, два, три, четыре. Размеренно, глубоко дыша. Двадцать три, двадцать четыре. Он наклонился и нащупал на полу книгу. Пальцы коснулись теплой бумаги, и это прикосновение подействовало лучше любого счета. Тепло было живым, оно пульсировало, и Марк невольно прижал ладонь к странице, пытаясь поймать этот ритм.

И вдруг страница под его пальцами засветилась. Слабо, едва заметно, будто кто-то зажег свечу за плотной тканью. Марк поднес книгу ближе к лицу и увидел, что свет исходит не от самой бумаги, а от букв, которые проступали на ней, одна за другой, складываясь в слова, в предложения, в целые абзацы. Он читал, и с каждым прочитанным словом свет становился ярче, а сердце билось ровнее.

«Не бойся темноты, Марк. Темнота – это просто свет, который еще не научился ждать. Ты стоишь не в лифте старого дома. Ты стоишь на пороге. Шагов больше нет. Только выбор: вернуться туда, где ты считал секунды, или войти туда, где секунды считают тебя».

Буквы мерцали и переливались, отливая золотом и медью, как осенние листья под солнцем. Марк провел пальцем по строчке, и след от пальца остался светящимся, медленно угасая, как искра от костра.

– Куда войти? – прошептал он. – Здесь нет никакой двери.

Но едва он произнес эти слова, как стена лифта напротив него начала меняться. Металлическая панель пошла рябью, будто поверхность воды, в которую бросили камень, а затем разгладилась и превратилась в высокую арку, сложенную из темного, отполированного временем камня. По бокам арки горели два факела, их пламя не коптило и не давало жара, лишь мягко освещало пространство впереди.

Марк оглянулся. Там, где только что была дверь лифта, теперь тоже не было ничего, кроме такой же каменной кладки. Он стоял в круглом помещении, больше похожем на основание башни, чем на лифтовую кабину. Пол был выложен каменными плитами, стертыми бесчисленными шагами до зеркального блеска. В центре, там, где только что валялась упавшая книга, теперь стоял невысокий пюпитр из темного дерева, инкрустированный перламутром.

Марк подошел к нему. Книга лежала на пюпитре, раскрытая на той самой странице, которую он читал в темноте. Но теперь буквы на ней не светились, они были черными, четкими, типографскими. Словно так было всегда. Словно она всегда здесь лежала.

– Ты все-таки пришел.

Голос раздался откуда-то из-за спины, из тени, которую отбрасывали факелы. Голос был старческий, скрипучий, как несмазанная дверь, но в нем слышалась и насмешка, и усталость, и что-то еще, чему Марк не мог подобрать названия.

Он резко обернулся. В тени арки стояла фигура, закутанная в длинный плащ из серой, вытертой ткани, больше похожей на войлок. Лица не было видно – глубокий капюшон скрывал его полностью. Фигура опиралась на посох, и при каждом движении посох издавал глухой стук о камень.

– Кто вы? – спросил Марк. Голос его прозвучал на удивление твердо, хотя внутри все дрожало.

– Я тот, кто считает шаги, которые ты уже не считаешь, – ответила фигура. – Хранитель порога. Смотритель зала ожидания. Называй как хочешь. Имена здесь ничего не значат. Важно только то, зачем ты пришел.

– Я не приходил. Я просто ехал вниз. Лифт сломался.

Фигура издала звук, похожий на скрипучий смешок.

– Лифт не ломается, мальчик. Лифт – это только предлог. Ты держал книгу. Ты прочитал надпись. Ты сделал выбор, даже не заметив этого. Шаги привели тебя сюда. Так бывает всегда.

Марк сжал книгу в руках, чувствуя ее тепло, ее пульс, ее дыхание.

– Что это за место?

– Это библиотека, – просто ответил старик. – Библиотека потерянных шагов.

Он шагнул вперед, и свет факелов упал на край капюшона, открыв на мгновение кусочек сухой, пергаментной кожи с проступающими венами. Марк увидел длинные, костлявые пальцы, сжимающие посох, и заметил, что пальцы эти испачканы чернилами.

– Каждый шаг, который ты сделал в своей жизни, – продолжал старик, – каждое движение, каждое дыхание, каждое слово – все это записано. Где-то. В какой-то из книг. Люди думают, что их следы исчезают, заметаются ветром, смываются дождем. Но это не так. Ничто не исчезает бесследно. Все остается здесь.

Он обвел посохом пространство вокруг, и Марк только сейчас заметил, что стены круглого зала, которые он принимал за каменные, на самом деле были стенами из книг. Тысячи, миллионы книг, уходящих в темноту, в бесконечность, теряющихся где-то высоко, где даже свет факелов не мог достать. Книги стояли на полках, громоздились в нишах, лежали стопками у стен. Некоторые были огромными, в рост человека, другие – крошечными, меньше ладони. Кожаные переплеты соседствовали с берестяными свитками, современные тома в лакированных суперобложках – с рукописными фолиантами на неизвестных языках.

– Это все… мои шаги? – прошептал Марк.

– Твои? – старик снова скрипнул смехом. – Ты слишком высокого мнения о себе. Это шаги всех, кто жил, живет и будет жить. Каждое существо на этой земле оставляет здесь свой след. Каждая травинка, каждый камень, каждая капля дождя. Все, что движется, оставляет шаги. А все, что оставляет шаги, однажды попадает сюда.

Марк подошел к ближайшей полке и провел рукой по корешкам. Книги были разные – новые и старые, толстые и тонкие. Он наугад вытащил одну. На обложке не было ни названия, ни имени автора. Он открыл ее. Страницы были заполнены аккуратным, каллиграфическим почерком. Он начал читать и через несколько строк понял, что читает жизнь совершенно незнакомого человека. Вот он родился в маленьком городке, вот пошел в школу, вот влюбился в девочку с косичками, вот потерял отца, вот уехал искать счастье в большой город. Марк перелистнул несколько страниц. Жизнь продолжалась, текла, дышала. Он закрыл книгу и поставил ее на место, чувствуя странное головокружение.

– Я могу найти здесь свою? – спросил он.

– Свою? – старик покачал головой. – Ты еще не закончил писать свою. Твоя книга еще открыта. Она там.

Он указал посохом туда, где на пюпитре лежала «Книга Бесконечности».

– Но это не моя, – возразил Марк. – Я нашел ее. Она стояла на полке среди других.

– Она всегда стояла на полке среди других, – терпеливо объяснил старик. – Но другие не видели ее. Другие проходили мимо. Ты – увидел. Ты – взял. Ты – открыл. Значит, она твоя. Или ты – ее. Это как посмотреть.

Марк подошел к пюпитру и снова открыл книгу. Теперь страницы были заполнены. Текст шел сплошным потоком, без глав, без абзацев, без знаков препинания. И это был его почерк. Он узнавал каждую букву, каждую закорючку. Он начал читать и похолодел.

Там было написано про сегодняшнее утро. Про то, как он сидел на подоконнике и считал шаги. Про дворника дядю Гришу. Про чайник за стеной. Про то, как он взял книгу с полки. Про лифт. Про темноту. Про старика. Про этот разговор. Слово в слово. Мысль в мысль.

– Это невозможно, – выдохнул Марк. – Я не писал этого только что. Я стоял здесь и говорил с вами. Я не мог одновременно писать.

– А кто говорит, что время здесь течет так же, как там? – старик сделал шаг вперед и впервые поднял голову. Из-под капюшона на Марка взглянули глаза – не старческие, не молодые, а просто глаза, очень темные, очень глубокие, в которых, казалось, отражались все те книги, что стояли на полках. – Время, мальчик, – это просто еще одна книга. Ее можно открыть в любом месте. Можно читать сначала. Можно с конца. Можно перепрыгивать через страницы. Ты всегда думал, что идешь по прямой линии. А на самом деле ты просто идешь по строчкам.

Марк захлопнул книгу. Ему стало страшно, по-настоящему страшно, как не было страшно даже в темноте лифта.

– Я хочу вернуться, – сказал он твердо. – Я хочу домой.

– Домой? – старик усмехнулся. – А где твой дом, Марк? В комнате с книгами? На восьмом этаже? В городе, где ты считаешь шаги, чтобы не сойти с ума от одиночества? Это ли дом? Или просто страница, которую ты читал слишком долго?

– Верните меня обратно, – повторил Марк, сжимая книгу. – Я не просился сюда. Я не выбирал.

– Выбирал, – спокойно ответил старик. – Каждый раз, когда ты садился на подоконник и начинал считать. Каждый раз, когда ты смотрел на книги и думал, что твоя жизнь ничего не стоит. Каждый раз, когда ты боялся сделать шаг в реальность и делал шаг в счет. Ты выбирал эту дверь тысячи раз. Сегодня она просто открылась.

Марк молчал. Возразить было нечего.

– Что мне теперь делать? – спросил он наконец.

– Читать, – просто ответил старик. – Это же библиотека. Здесь читают. Иди вдоль полок. Смотри. Ищи. Может быть, найдешь что-то, что поможет тебе понять, зачем ты считал все эти годы.

– А вы? – Марк посмотрел на старика. – Вы останетесь здесь?

– Я всегда здесь. Я – тот, кто встречает. Тот, кто провожает. Тот, кто помнит, где какая книга стоит. Меня зовут Хранитель, но можно просто… Старик. Все так делают.

Он повернулся и, тяжело опираясь на посох, пошел в темноту между стеллажами. Стук посоха затихал вдали, поглощенный бесконечными рядами книг.

Марк остался один. В руках он держал «Книгу Бесконечности», и она пульсировала теплом, как живое сердце. Вокруг, на сколько хватало глаз, тянулись полки с миллионами жизней, с миллиардами шагов, с бесконечностью, запертой в переплеты.

Он сделал первый шаг в темноту между стеллажами. И не стал его считать.

Глава 3. Книга без названия

Тишина в библиотеке оказалась обманчивой. Чем дальше Марк уходил от круглого зала с пюпитром, тем отчетливее начинал слышать звуки, которых не замечал сначала. Где-то далеко, словно за десятками стен, шелестели перелистываемые страницы – тысячи, десятки тысяч страниц одновременно, и этот шелест сливался в ровный, убаюкивающий шум, похожий на прибой. Иногда среди этого шума прорезался шепот – чьи-то голоса читали вслух, проговаривали слова, фразы, целые абзацы, но стоило Марку прислушаться, как шепот отдалялся, таял, уходил вглубь стеллажей.

Воздух здесь был тяжелым и сухим, пах старыми книгами, кожей переплетов, клеем и еще чем-то неуловимым, что Марк не мог опознать, но что казалось ему смутно знакомым. Возможно, так пахло его детство – запах библиотеки в школе, куда он убегал на переменах, прячась от шумных одноклассников. Возможно, так пахли сны, которые он забывал, просыпаясь по утрам.

Стеллажи уходили в бесконечность. Они тянулись ровными рядами, строгими, как солдаты в строю, но между ними то и дело попадались просветы, переходы, лестницы, ведущие на верхние ярусы, и темные провалы вниз, на нижние этажи этого бесконечного книгохранилища. Марк шел наугад, сворачивая то налево, то направо, и вскоре понял, что окончательно заблудился. Впрочем, слово «заблудился» здесь теряло смысл – заблудиться можно было только там, где есть конец и начало, а здесь не было ни того, ни другого.

Он остановился у одного из стеллажей и провел рукой по корешкам. Книги были разные – в коже, в ткани, в бумаге, в деревянных обложках. На некоторых названия были вытиснены золотом, на других – написаны от руки выцветшими чернилами, на третьих – просто выцарапаны чем-то острым. Марк вытащил первую попавшуюся. Кожаный переплет, медные застежки, пожелтевшие страницы. Он открыл наугад и прочитал первые строки:

«Она вышла замуж в девятнадцать лет за человека, которого видела всего три раза. Свекровь невзлюбила ее с первого дня, свекор был добр, но молчалив, муж оказался жесток и равнодушен. Она родила четверых детей, трое выжили, один умер во младенчестве от горячки. Она хоронила мужа, когда ей было сорок три, и не плакала на похоронах, потому что слезы кончились задолго до этого. Она прожила еще тридцать семь лет в доме, где каждая стена помнила ее боль, и умерла в одиночестве, никем не оплаканная, кроме старой кошки, которая свернулась у нее в ногах за день до того, как сердце остановилось».

Марк захлопнул книгу и поставил на место. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что прочитал чужую жизнь – сжатую, спрессованную в несколько абзацев, но от этого не менее реальную. Эта женщина существовала. Дышала, страдала, любила, теряла. А теперь ее жизнь стояла на полке, пылилась в темноте, ждала, когда кто-нибудь случайно откроет ее и прочитает.

– Вы не должны были трогать эту книгу.

Голос раздался так неожиданно, что Марк вздрогнул и отшатнулся, ударившись плечом о стеллаж. Перед ним стояла девочка. Лет двенадцати, не больше, с длинными темными волосами, заплетенными в тугую косу, в простом сером платье, какие носили в прошлом веке. В руках она держала стопку книг – таких старых, что они, казалось, рассыплются от одного неосторожного движения. Глаза у девочки были большие, серые, совершенно недетские – в них застыла такая глубина, что Марку стало не по себе.

– Прости, – сказал он, не зная, как обращаться к ребенку в этом странном месте. – Я не знал, что нельзя. Я просто шел и…

– Здесь можно все, – перебила девочка, поправляя стопку книг, которая угрожала рухнуть. – Но не все нужно. Эта книга – чужая боль. Зачем вам чужая боль? Своей мало?

Марк растерялся. Девочка говорила так, словно была взрослой, очень взрослой, старше самого старика-Хранителя. И в то же время в ней чувствовалось что-то детское – в том, как она прижимала к себе книги, как поправляла выбившуюся прядь волос.

– Ты здесь работаешь? – спросил он.

– Работаю? – девочка улыбнулась, и улыбка у нее была странная – не по-детски грустная. – Я здесь живу. Всегда жила. Всегда буду жить. Это мой дом. Эти книги – моя семья.

Она кивнула на стеллажи, и Марк понял, что она не шутит.

– Как тебя зовут?

– Алиса, – просто ответила девочка. – Но это неважно. Имена здесь ничего не значат, вам уже говорили. Важно только то, что вы держите в руках.

Она посмотрела на «Книгу Бесконечности», которую Марк так и не выпускал из рук, и глаза ее расширились. Стопка книг дрогнула, верхняя с глухим стуком упала на пол.