Вампир и ведьма. Роза и Ромашка

Эта мысль, острая и неприятная, словно рыбья кость, застрявшая в горле, заставила его открыть глаза. Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, аристократические костяшки, ни единого шрама, ни единой морщины. Руки, которые никогда не старели. Руки, которые он использовал, чтобы манипулировать, чтобы привлекать, чтобы очаровывать. Был ли он когда-нибудь по-настоящему любим за то, кто он есть, а не за то, что излучает его аура? Знала ли хоть одна женщина его настоящего — того, кто боится одиночества больше, чем солнечного света, кто коллекционирует редкие книги, потому что они пахнут временем, кто иногда, в глухие предрассветные часы, чувствует такую вселенскую тоску, что готов завыть на луну, словно волк?

Только одна. Изабелла.

Их связь была единственным, что не поддавалось объяснению. Он не мог подчинить её своей аурой. Она была невосприимчива к его гравитации. И в этом была колоссальная ирония: только та, на кого его сила не действовала, могла полюбить его по-настоящему. И она полюбила. Не его силу. Не его оболочку. Его самого.

Он вспомнил, как они встретились впервые. Это было не на Бали и не в каком-нибудь романтичном европейском городе, достойном открытки. Это было в грязном портовом кабаке в Марселе, в год, когда холера косила матросов, а политики кромсали карту Европы. Он сидел в углу, пряча свою ауру под слоем усталости и алкоголя, и наблюдал за людьми. Она вошла — молодая, дерзкая, с огнем в глазах, который не могли погасить ни дождь за окном, ни вонь дешевого табака. Она подошла прямо к его столу, села напротив и сказала фразу, которую он запомнил навсегда: «Ты думаешь, что ты хищник. Но ты всего лишь голодный».

Он мог бы убить её за дерзость. Вместо этого он рассмеялся — впервые за несколько десятилетий. И это стало началом.

Теперь, спустя почти полтора века, она была здесь, с ним, на этом острове. И она ввязалась в войну, которая, возможно, перевернет их спокойное существование. Из-за кого? Из-за балийской девушки по имени Ни Лух Артини. Из-за незнакомки, которую Изабелла видела лишь в трансе. Почему? Потому что так правильно? Потому что так велит совесть?

Александр горько усмехнулся собственным мыслям. Совесть. У вампира. Звучит как начало плохого анекдота. И все же за века он выработал в себе нечто подобное. Не из благородства — из практичности. Он давно понял, что у зла, каким бы могущественным оно ни было, есть одно слабое место: оно глупо. Оно близоруко. Оно пожирает ресурсы и разрушает экосистему, в которой существует, не думая о завтрашнем дне. Флористка, с её розами и заказчиками, была классическим примером. Она превращала людей в товар, не понимая, что товар имеет свойство заканчиваться. Что сломленная душа не восстанавливается. Что рынок рабов конечен.

Он встал с валуна и подошел ближе к воде. Волна лизнула носки его туфель, оставив на коже соленую пену. Океан напомнил ему о времени — о той единственной силе, перед которой даже он был бессилен. Время не подчинялось ни его ауре, ни магии Изабеллы. Оно текло сквозь них, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь воспоминания и шрамы на душе, невидимые глазу.

Он подумал об Артини. О девушке, которая сейчас, возможно, лежит на своей циновке и смотрит в потолок, не понимая, кто она и чего хочет. Её роза умерла, и вместе с ней умерла иллюзия любви. Что она чувствует сейчас? Облегчение? Пустоту? Или ту самую праведную ярость, на которую рассчитывала Изабелла? Александр знал ответ. Она чувствует всё одновременно. И это, пожалуй, самое страшное. Потому что свобода — это не радость. Свобода — это растерянность. Это стоять посреди чистого поля без карты и компаса и не знать, в какую сторону идти. Рабство хотя бы дает иллюзию направления.

Но иллюзия — это не жизнь. Это он знал лучше других. Он сам жил в иллюзии столетиями. Иллюзии, что он выше людей, что он — эволюционная ступень, суперхищник. И только рядом с Изабеллой он начал догадываться, что истинная эволюция — это не способность подчинять, а способность выбирать не подчинять. Иметь силу и не использовать её. Вот что отличало его от Флористки. Вот что отличало Изабеллу от Флористки. Они оба могли сломать человека. Но они этого не делали. По крайней мере, старались не делать.

Дождь начался внезапно, как это часто бывает в тропиках. Крупные, теплые капли забарабанили по листьям баньянов, по поверхности океана, по плечам Александра. Он не двинулся с места. Вода стекала по его лицу, и ему казалось, что она смывает не только соль, но и что-то более тяжелое, более липкое — тот моральный груз, который он таскал за собой последние дни.

Он вспомнил фразу из письма Флористки: «Ты даже не спросила эту женщину, хочет ли она быть спасенной». Это была манипуляция, конечно. Но в каждой манипуляции есть зерно истины. Имели ли они право вторгаться в судьбу Артини? Кто дал им это право? Они просто увидели несправедливость и вмешались. Но разве не так же думает и Флористка? Она ведь тоже, вероятно, считает, что дает женщинам то, чего они хотят. Любовь. Защиту. Определенность. Она просто дает это в извращенной форме, которая выгодна ей и её клиентам.

Где проходит граница между помощью и вмешательством? Между спасением и насилием? Это были философские вопросы, на которые не существовало простых ответов. И Александр, проживший на свете больше двухсот лет, все еще искал эти ответы. Возможно, в этом и заключался секрет долгой жизни — никогда не переставать задавать вопросы.

Он повернулся и пошел обратно по тропе, ведущей от бухты к дороге. Дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды, но Александр не обращал на него внимания. Его разум был занят другим. Он думал о том, что сила подчинения, которой он обладал, могла бы стать инструментом для гораздо более важных вещей, чем охота на Флористку или соблазнение случайных женщин. Он мог бы изменить ход истории. Он мог бы подчинить себе президентов, генералов, финансовых воротил. Он мог бы остановить войны, предотвратить катастрофы, перенаправить человечество на другой путь. Но он не делал этого. Почему?

Потому что это скучно, услышал он в голове свой собственный ответ, данный когда-то Изабелле. Но это была лишь половина правды. Полная правда была сложнее. Он боялся. Боялся, что, начав перекраивать мир по своему усмотрению, он не сможет остановиться. Что благие намерения приведут к тирании. Что он станет тем, с кем борется. Вечная дилемма власти: можно ли прикоснуться к грязи и не испачкаться?

Когда он добрался до виллы, дождь уже кончился. Небо прояснилось, и над джунглями встала радуга — яркая, двойная, перекинувшаяся аркой от храма на холме до океана. Стикс встретил его у ворот, виляя хвостом и обнюхивая мокрые брюки. Изабелла сидела в том же павильоне, где он оставил её утром. Перед ней стояла чаша с водой, но теперь в ней плавали лепестки франжипани, а сама вода светилась мягким, перламутровым светом.

— Ты промок, — заметила она, не открывая глаз.

— Я думал, — ответил он просто.

— О чем?

— О том, что мы с Флористкой похожи больше, чем мне хотелось бы признавать.

Изабелла открыла глаза и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Это хорошо, — сказала она наконец.

— Хорошо? — он удивленно поднял бровь.

— Да. Осознание того, что ты можешь стать монстром, — это единственное, что удерживает тебя от превращения в него. Флористка не сомневается в своей правоте. Она убеждена, что дарит женщинам счастье. Её зло коренится в отсутствии рефлексии. А ты сомневаешься. Сомнение — это начало мудрости.

Александр подошел к ней и сел рядом, прямо на пол, не заботясь о том, что его мокрая одежда пачкает дорогой шелк подушек.

— Ты так и не ответила на её обвинение, — сказал он. — В письме. Она спросила, имеем ли мы право решать за других. Ты сказала ей что-то?

— Нет, — ответила Изабелла, и её губы тронула легкая улыбка. — Я не обязана отвечать на вопросы врага. Но тебе я отвечу.

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Представь, что ты видишь человека, который тонет. Он не кричит, не зовет на помощь. Возможно, он даже не осознает, что тонет. Возможно, вода кажется ему теплой и ласковой, а круги перед глазами — красивым калейдоскопом. Ты пройдешь мимо? Потому что он не просил о спасении? Потому что он, возможно, счастлив в своей гибели?

Александр молчал. Она продолжила.

— Артини не просила нас о помощи. Но она и не могла попросить. У неё не было для этого ни свободы воли, ни голоса. Роза думала за неё. Роза говорила за неё. Спрашивать разрешения у порабощенного — это лицемерие. Ты же не спрашиваешь у заложника, хочет ли он, чтобы его освободили, пока к его виску приставлен пистолет.

— Но что, если заложник полюбил своего похитителя? — возразил Александр, вспоминая классический стокгольмский синдром. — Что, если он действительно счастлив в плену?

— Счастье в плену — это не счастье, — твердо сказала Изабелла. — Это адаптация. Это механизм выживания. Мозг учится находить удовольствие в несвободе, потому что свобода для него недоступна и, следовательно, мучительна. Но если ты откроешь клетку и покажешь, что за её пределами есть мир, — да, первым чувством будет ужас. Агорафобия. Желание вернуться в привычную тесноту. Но за ужасом последует нечто иное. Любопытство. А за любопытством — радость.

Она протянула руку и коснулась мокрой щеки Александра.

— Флористка называет свою работу «даром». Она говорит, что дает женщинам то, чего они хотят. Но она дает им суррогат. Вместо любви — одержимость. Вместо партнера — хозяина. Вместо развития — застывание в вечной роли жертвы. А мы даем шанс на настоящее. Да, трудное. Да, болезненное. Но настоящее. В этом разница между нами и ею.

Александр взял её руку и поцеловал ладонь.

— Ты стала бы спасать меня? — спросил он тихо. — Если бы я был на месте Артини? Если бы какая-то колдунья посадила розу в мой разум и я бы думал, что счастлив?

— Я бы не стала тебя спасать, — ответила Изабелла, и в её глазах заплясали те самые янтарные искры, которые он так любил. — Я бы просто сожгла весь сад дотла. И колдунью вместе с ним.

Он рассмеялся. Смех получился искренним, глубоким, идущим откуда-то изнутри. И на мгновение тяжесть, давившая на его плечи последние дни, стала легче.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — У нас есть три дня, а я еще не начинал охоту на заказчика. Хватит философствовать. Пора действовать.

— Иди, — кивнула она. — А я продолжу работу с Артини. Она сейчас в самой темной точке. Ей нужно увидеть свет в конце туннеля. Хотя бы маленький огонек.

Александр ушел переодеваться. Через час он будет в Джакарте, в частном клубе, куда допускают только тех, чье состояние измеряется минимум девятью нулями. Он будет играть роль эксцентричного европейского аристократа, ищущего эксклюзивных удовольствий. Он будет слушать, наблюдать и задавать вопросы. А его аура, тонко настроенная на частоту доверия и расположения, будет делать всю грязную работу за него.

Изабелла осталась в павильоне. Она опустила пальцы в светящуюся воду и начала тихо напевать колыбельную на языке, которого не существовало ни в одной лингвистической классификации. Её голос скользил сквозь пространство, проникал в сны Артини и начинал плести там новый узор — узор исцеления. Это была долгая, кропотливая работа, похожая на реставрацию древней фрески. Нельзя было просто замазать пустоту. Нужно было по крупицам восстановить утраченные фрагменты личности девушки. Её детские воспоминания, её мечты до встречи с Розой, её связи с семьей и предками, её исконную, не искаженную магией суть.

Это была работа, которую никто не увидит и за которую никто не скажет спасибо. Но именно в такие моменты Изабелла чувствовала себя наиболее живой. Не тогда, когда она наказывала врагов или ткала сложные интриги. А тогда, когда она тихо, незаметно, как садовник, поливающий увядший цветок, помогала человеческой душе расправить лепестки и повернуться к свету.

Глава 6

Ни Лух Артини не спала уже вторые сутки. Она лежала на своей циновке, смотрела в потолок, по которому от протечек в крыше расползлись причудливые желтые разводы, и пыталась понять, кто она теперь. Роза умерла. Это она знала точно — так же точно, как знала, что у неё есть две руки и два глаза. Она чувствовала пустоту в груди, там, где раньше пульсировал алый цветок. Пустота эта была странной: она болела, как болит вырванный зуб, но вместе с болью пришло и нечто новое, забытое. Тишина. В её голове больше не звучал непрекращающийся шепот. Никто не говорил ей, чего она хочет. Никто не диктовал ей мечты. И от этой тишины было страшно, как бывает страшно человеку, который всю жизнь прожил у водопада и вдруг оказался в пустыне.

Она села, подтянула колени к груди и обхватила их руками. В углу комнаты мерцал масляный светильник, отбрасывая на стены пляшущие тени. Алтарь с подношениями — рисом, цветами, благовониями — стоял нетронутым уже два дня. Артини не могла заставить себя молиться. Боги казались ей далекими и равнодушными, а духи предков, которым она привыкла делать подношения каждое утро, молчали. Или, может быть, это она оглохла? Может быть, Роза, умирая, повредила что-то в её душе, и теперь она навсегда останется пустой, как выпотрошенная рыба?

Она не заметила, как начала плакать. Слезы текли беззвучно, без рыданий, просто две дорожки на смуглых щеках. Она оплакивала не мужчину без лица — сейчас, в трезвом уме, она даже не могла вспомнить его черты. Она оплакивала себя. Ту глупую, наивную Артини, которая поверила, что счастье придет к ней в виде красивого господина, который заберет её из этой бедной комнатушки, из этой деревни, из этой жизни, где каждый день похож на предыдущий, как зерна риса в колосе.

На рассвете она наконец поднялась. Ноги держали нетвердо, голова кружилась от голода — она почти не ела все это время. Артини подошла к маленькому осколку зеркала, приклеенному к стене у двери, и посмотрела на себя. Из зеркала на неё глянула незнакомка. Красивая, да, но какая-то блеклая, словно выцветшая фотография. Глаза, в которых раньше горел лихорадочный огонь одержимости, теперь были тусклыми, как пепел. Волосы, черные и густые, сбились в колтуны. Она попыталась пригладить их рукой, но пальцы запутались в прядях. Тогда она просто собрала их в небрежный пучок и заколола деревянной шпилькой, которую когда-то подарила мать.

Мать. При мысли о матери в груди что-то кольнуло. Артини не была в родительском доме уже несколько месяцев — с тех пор, как Роза начала нашёптывать ей, что родные «не понимают её», «завидуют её счастью», «тянут назад». Она оборвала связи почти со всеми, кто любил её до того, как в её жизнь вошла иллюзия. Теперь, когда иллюзия рассеялась, она осталась одна. Совершенно одна.

Нужно было идти на рынок. В доме не осталось ни риса, ни овощей, ни кокосового масла для светильника. Артини надела чистый саронг, старую, но опрятную блузку, взяла плетеную корзину и вышла на улицу. Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась, пошатнувшись. Мир вокруг казался ей слишком ярким, слишком громким, слишком живым для неё, мертвой изнутри. Но ноги сами понесли её по знакомой дороге — мимо храма с потрескавшимися каменными демонами, мимо рисовых полей, где уже работали крестьяне, мимо священного баньяна, на ветвях которого развевались черно-белые ткани.

Рынок в Кандидасе был невелик: несколько деревянных прилавков, крытых пальмовыми листьями, где продавали фрукты, овощи, специи и свежую рыбу, пойманную на рассвете. Воздух здесь был густым от запахов — сладкий аромат манго смешивался с резким духом сушеной рыбы, дым благовоний из соседнего храма переплетался с запахом пота и земли. Курицы кудахтали в плетеных клетках, торговки громко перекрикивались, обсуждая последние новости и цены.

Артини двигалась сквозь эту суету, словно призрак. Она выбрала немного риса, пару бататов, кокос и пучок зелени. Она уже протягивала деньги старой Ньоман, торговке, которую знала с детства, когда услышала за спиной звук, резанувший ухо, как нож по стеклу. Это был смех. Громкий, переливчатый, неестественно жизнерадостный смех человека, который никогда не знал ни нужды, ни боли.

— О, смотри, это же та самая деревенская сумасшедшая! — произнес голос, молодой и звонкий, на индонезийском с легким акцентом жительницы Джакарты. — Которая разговаривала сама с собой и говорила, что выйдет замуж за принца!

Артини обернулась. У соседнего прилавка, где продавали импортные духи и шелковые шарфы, стояли две девушки. Одна была высокой, с кожей цвета кофе с молоком, одетой в безупречно сидящее белое платье из тонкого хлопка, явно купленное не на местном рынке, а в каком-нибудь бутике в Семиньяке. Её волосы, гладкие и блестящие, были распущены по плечам, а на запястье красовался браслет из белого золота. Рядом с ней стояла вторая, чуть ниже ростом, в таком же дорогом наряде, но державшаяся более скованно — явно не подруга, а скорее компаньонка или бедная родственница, допущенная в свиту из милости.

Ту, что смеялась, звали Анак Агунг Аю Сари Деви, но все называли её просто Аю, и это имя знал весь остров. Она была младшей дочерью одного из богатейших людей Бали — владельца сети отелей, ресторанов и ночных клубов, человека, который, по слухам, имел связи в правительстве и мог решить любой вопрос одним телефонным звонком. Семья Аю принадлежала к древней касте брахманов, но давно уже променяла духовный авторитет на финансовый. У них был особняк в престижном районе Нуса Дуа, вилла на скалах Улувату, квартира в Джакарте и собственный самолет. Аю никогда не работала. Она путешествовала, посещала вечеринки, позировала для глянцевых журналов и вела инстаграм с миллионом подписчиков, где её жизнь выглядела как бесконечный праздник. Ей было двадцать три года, и она свято верила, что мир вращается вокруг неё.

Она приехала в Кандидасу не из любви к аутентичности. Просто в её окружении стало модным устраивать «деревенские туры» — ездить по бедным районам, делать селфи на фоне рисовых полей и кормить обезьян в храмах, чувствуя себя при этом просветленными и близкими к народу. Аю искала идеальное место для новой фотосессии и заодно развлекалась, разглядывая местных, как зверей в зоопарке.

Артини смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает странное, забытое чувство. Это была не ярость. Пока не ярость. Это было унижение. Жгучее, едкое, как сок незрелого манго. Она вспомнила — смутно, обрывками, словно сквозь густой туман, — как несколько недель назад Аю уже приезжала в деревню. Тогда Артини была еще под властью Розы. Она действительно разговаривала сама с собой, вернее, с образом мужчины в своей голове. Она улыбалась пустоте, шептала что-то, смеялась. И Аю, проезжая мимо на своем белом джипе, заметила её, сняла на телефон и выложила в сторис с подписью «Crazy village girl thinks she's a princess».

То видео посмотрели сотни тысяч человек. Артини об этом не знала — у неё не было смартфона. Но жители деревни знали. Соседи шептались за её спиной. Дети иногда кричали ей вслед обидные слова, услышанные от старших.

— Она, кажется, смотрит на тебя, — заметила компаньонка Аю, невысокая девушка по имени Мира. — Может, не надо было...

— А что она мне сделает? — Аю небрежно пожала плечами и, покачивая бедрами, направилась прямо к Артини. Её белые босоножки на тонкой золотой шпильке были совершенно не приспособлены для деревенской пыли, но Аю это не волновало. Она подошла вплотную, так, что Артини почувствовала запах её духов — что-то цветочное, сладкое, невыносимо дорогое. Этот запах ударил в нос, и на мгновение Артини показалось, что она снова чувствует аромат Розы.

— Слышала, ты перестала ждать своего принца? — спросила Аю с усмешкой, разглядывая Артини сверху вниз, словно экспонат. — Что, очнулась наконец? Поняла, что такие, как мы, не для таких, как ты?

Слово «мы» резануло слух. Аю говорила о себе и о своем круге — о богатых, красивых, успешных. Она даже не сомневалась, что Артини, бедная крестьянка из забытой богами деревни, должна естественным образом завидовать и преклоняться. Это не было злобой в чистом виде. Это было что-то худшее — абсолютная, монолитная убежденность в собственном превосходстве, настолько глубокая, что она даже не осознавалась как высокомерие. Для Аю мир был устроен просто: есть люди первого сорта — она и ей подобные, — и есть все остальные, чья функция — обслуживать, развлекать и создавать фон.

Артини молчала. Слова застряли в горле комком. Она смотрела на это безупречное лицо, на эту снисходительную улыбку, на этот браслет, который стоил больше, чем вся её деревня зарабатывала за год, и чувствовала себя не просто униженной. Она чувствовала себя невидимой. Словно она не человек, а тень, случайно попавшая в кадр чужой гламурной жизни.

— Она немая, что ли? — Аю повернулась к Мире. — Или просто глупая? В прошлый раз она хотя бы улыбалась.

Мира нервно переступила с ноги на ногу. Ей явно было неловко, но возражать Аю она не смела.

— Может, пойдем? — тихо предложила она. — Тут воняет рыбой. У тебя же аллергия.

— Да, точно. Аллергия на нищету, — усмехнулась Аю собственной шутке. Она бросила последний взгляд на Артини, уже разворачиваясь, чтобы уйти, и вдруг заметила у неё на шее крошечный кулон — простой серебряный кружок на потертом шнурке. Кулон был старым, потемневшим от времени, явно не представлявшим никакой материальной ценности. Но что-то в нём привлекло внимание Аю.

— Что это? — спросила она, протягивая руку.

Артини инстинктивно отшатнулась и прикрыла кулон ладонью. Эту вещь подарила ей бабушка, когда Артини была еще ребенком. Внутри кулона, под слоем серебра, был закатан крошечный фрагмент праха прабабушки, которая, по семейным легендам, была целительницей и немного ведьмой. Это был амулет, защитный талисман, единственное, что связывало Артини с родом, который она почти забыла.