Вампир и ведьма. Роза и Ромашка

— Я готова, — произнесла она, не открывая глаз. Голос её звучал ровно, но Александр уловил в нём ту особенную вибрацию, которая появлялась, когда она была на грани между мирами.

— Я прикрою тебя, — ответил он, отходя от двери и занимая позицию у входа в павильон. Его аура начала расширяться, заполняя пространство, создавая защитный кокон, сквозь который не могло проникнуть ни одно враждебное намерение. Он не был магом в том смысле, в каком была она. Он не умел плести заклинания или варить зелья. Но его способность подавлять и контролировать работала и на тонком плане тоже.

Изабелла начала. Она не использовала ни чаш, ни кристаллов на этот раз. Она поднесла обе руки к лицу и сложила их лодочкой, словно держа в ладонях невидимую сферу. Затем медленно поднесла их к губам и начала шептать. Это был не язык. Это были даже не слова. Это были звуки, которые человеческое горло не должно было издавать — частоты, балансирующие на грани слышимого диапазона, то, что дельфины используют для эхолокации души, а летучие мыши — для навигации в царстве снов. Она посылала сигнал. Он скользнул сквозь стены виллы, пронесся над рисовыми террасами, над храмами, над спящими деревнями и достиг маленькой комнатки в Кандидасе, где на циновке спала Ни Лух Артини.

Девушка видела сон. Вернее, это был не совсем сон — это была та реальность, которую Роза создавала для неё каждую ночь. Артини стояла в бескрайнем саду, где всё было именно так, как она мечтала. Вокруг цвели алые розы, точно такие же, как та, что росла в её сознании. Воздух был напоен ароматом, сладким до приторности. Небо было неестественно синим, без единого облака. А в центре сада стоял Он. Мужчина без лица. Или, вернее, с лицом, которое постоянно менялось, подстраиваясь под самые потаенные ожидания Артини. Он протягивал к ней руки, и она бежала к нему, и сердце её переполнялось счастьем, таким острым, что хотелось плакать.

Она уже почти коснулась его пальцев, когда что-то изменилось. Лепесток одной из роз, самой большой и красивой, вдруг потемнел и осыпался пеплом. Артини замерла. Она впервые оторвала взгляд от лица своего возлюбленного и посмотрела на сад. И тут она увидела нечто, чего здесь никогда не было. В дальнем углу сада, у высокой кованой ограды, стояла женщина. Она была не похожа ни на кого из тех, кого Артини встречала в своей жизни. Высокая, с длинными черными волосами, развевающимися на ветру, которого здесь отродясь не было. Её кожа была бледной, а глаза — темными, как ночное море. И эти глаза смотрели прямо на Артини.

Девушка почувствовала укол страха. Не того животного ужаса, а странного, отрезвляющего холодка, словно ей в лицо плеснули родниковой водой. Мужчина без лица что-то говорил ей, звал её, но его голос вдруг стал глухим, неразборчивым, словно доносился из-под толщи воды.

— Не слушай его, — произнесла женщина у ограды. Её голос был тихим, но Артини услышала его так ясно, будто он прозвучал прямо у неё в голове. — Посмотри на свои руки.

Артини, повинуясь неведомому импульсу, опустила взгляд. Её руки были опутаны тонкими зелеными стеблями. Шипы вонзились в кожу запястий, и из ранок сочилась кровь — не красная, а какая-то серая, словно разбавленный пепел. Артини вскрикнула и попыталась вырваться, но стебли держали крепко, уходя корнями куда-то в землю под её ногами. Она подняла глаза на своего возлюбленного, ища защиты, но его лицо — впервые за всё время — перестало меняться. Оно застыло, превратившись в холодную, равнодушную маску. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел, как она борется.

— Это твоя любовь? — спросила женщина у ограды. — Это то, чего ты хотела?

Артини хотела закричать, но голос не слушался. Роза в её сознании почувствовала угрозу и начала действовать. Сладкий аромат в саду усилился, стал почти удушающим. Стебли на руках девушки затянулись туже. Мужская фигура шагнула к ней, и его руки, тянувшиеся к её лицу, вдруг показались ей не руками любовника, а щупальцами голодного растения.

— Зачем ты показываешь мне это?! — беззвучно крикнула Артини, обращаясь к незнакомке. — Кто ты?! Уходи!

Изабелла — а это была она, её астральная проекция, облаченная в образ той самой женщины у ограды, — не шелохнулась. Она знала, что нельзя форсировать. Нельзя просто сорвать пелену. Душа Артини должна сама захотеть увидеть правду. Если Изабелла разорвет иллюзию силой, Роза успеет сжаться и разорвать психику жертвы. Нужно было, чтобы сама девушка засомневалась. Чтобы в её сердце зародился червь сомнения, который начнет точить корни паразита.

— Ты знаешь, кто я, — ответила Изабелла. — Ты чувствуешь правду. Просто позволь себе её услышать.

И тогда Артини закричала. Это был не обычный крик. Это был крик души, той её части, которая еще оставалась свободной. Этот крик, рожденный в глубине сна, прошел сквозь слои реальности и вырвался в физический мир. В своей комнатке в Кандидасе девушка резко села на циновке, широко распахнув глаза, и издала звук такой силы и такого резонанса, что стекло в маленьком оконце пошло трещиной.

Этот крик услышала не только она. Его услышала женщина в алом мареве. Флористка. Она сидела в своем убежище — старом голландском колониальном доме в глубине острова, увитом бугенвиллией, — и почувствовала, как одна из её роз дала сбой. Связь с растением, которое она так заботливо выращивала, на мгновение прервалась. Этого было достаточно, чтобы она поняла: кто-то вмешался. Кто-то проник в её сад.

Её лицо, красивое и надменное, исказилось от ярости. Она вскочила с кресла, опрокинув кубок с красным вином, и вино растеклось по белому мраморному полу, словно кровь. Она вытянула руки перед собой и начала плести контрзаклинание. Это была магия иного толка, чем у Изабеллы. Грубая, агрессивная, построенная на подавлении. Она не лечила и не направляла. Она врывалась в чужое сознание, как армия в осажденный город.

На вилле Изабелла вдруг пошатнулась. Её астральное тело, находившееся в саду Артини, почувствовало, как само пространство сна начинает искажаться. Розы вокруг пришли в движение. Их стебли, усеянные шипами, потянулись к ней, словно змеи. Лепестки превратились в острые лезвия, и воздух наполнился свистом — это тысячи крошечных клинков летели в её сторону. Флористка контратаковала, и она делала это жестоко.

Александр, стоявший на страже в физическом мире, увидел, как тело Изабеллы напряглось. На её виске вздулась вена, а из носа потекла тонкая струйка крови. Это был плохой знак.

— Белла! — рявкнул он, не заботясь о том, что его голос мог разбудить прислугу. Он подлетел к ней и положил руки ей на плечи, посылая в её тело мощнейший импульс своей воли. Это было не исцеление. Это была команда. «Держись. Ты сильнее. Ты не поддашься». Изабелла, даже в своем астральном теле, почувствовала этот приказ. Он влился в неё стальным стержнем, выпрямил позвоночник, придал сил.

Она отбила атаку. Но сделала она это не мечом и не щитом. Она сделала то, чего Флористка никак не ожидала.

Вернувшись в сон Артини, Изабелла посмотрела на бедную девушку, которая все еще боролась с опутывающими её стеблями, и произнесла всего одно слово:

— Кричи.

Артини, не понимая, подчинилась. Она набрала полную грудь приторного воздуха сада и закричала снова. И в этом крике была уже не мольба и не отчаяние. В нём была ярость. Праведная ярость женщины, которая поняла, что её обманули. Что её мечту использовали. Что она стала не возлюбленной, а горшком для чужого цветка.

Этот крик был подобен взрыву. Изабелла, используя свою древнюю магию, подхватила эту звуковую волну, усилила её своей волей и направила обратно по каналу, который связывал Розу с её создательницей. Флористка, сидевшая в своем колониальном доме, вдруг услышала внутри своей головы звук такой чудовищной силы, что её собственный крик боли слился с ним в унисон. Она схватилась за голову, упала на колени, из её ушей потекла кровь. Крик, рожденный из преданного женского сердца, усиленный ведьмой, оказался смертельным оружием против той, кто привык только шептать и приказывать.

В саду Артини начало происходить невероятное. Роза, та самая алая роза в центре её сознания, затрепетала. Её лепестки, еще мгновение назад угрожавшие Изабелле, начали вянуть и осыпаться. Стебли, душившие руки девушки, ослабили хватку. Мужчина без лица, её иллюзорный возлюбленный, замерцал, как помехи на старом телевизоре, и начал растворяться в воздухе, распадаясь на пиксели лжи.

Артини, освободив одну руку, дикими глазами смотрела на то, как рушится её мир. Это было больно. Невыносимо больно. Но в этой боли была правда. Крик всё еще звенел в воздухе, но теперь это был не крик отчаяния, а крик освобождения.

Изабелла, видя, что самое страшное позади, позволила себе отступить. Её астральная проекция начала таять, уходя из сна девушки. Последнее, что она увидела, — это Артини, стоящую на коленях среди увядающих роз, рыдающую, но прижимающую руки к сердцу, в котором больше не было шипов.

Изабелла открыла глаза на вилле. Она была бледна как полотно, под носом запеклась кровь, но в глазах горел огонь триумфа. Александр все еще держал её за плечи, и его аура постепенно возвращалась в нормальное состояние.

— Получилось? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Роза умирает, — прошептала она хриплым, сорванным голосом. — Я выжгла её криком самой Артини. Но Флористка жива. Она ранена, оглушена, но жива. И теперь она в ярости.

Александр помог ей подняться. Его лицо было мрачным.

— Значит, война объявлена, — констатировал он. — Ты спасла одну душу, но создала нам врага, который теперь будет охотиться на нас.

— Пусть охотится, — ответила Изабелла, вытирая кровь с лица. — Мы тоже умеем охотиться. И, Саша, — она посмотрела на него с той особенной, опасной улыбкой, которую он так любил, — я чувствую, что это только начало.

Где-то на востоке острова, в деревушке у моря, балийская девушка по имени Ни Лух Артини проснулась на мокрой от слез подушке. Она не помнила точно, что ей снилось. Она помнила только ощущение освобождения и странный, звенящий звук — эхо крика, который спас её душу. Она посмотрела на алтарь с подношениями в углу комнаты, и ей вдруг показалось, что рис и цветы на нём лежат как-то иначе. Правильнее. Словно мир сделал вдох после долгого удушья.

А в старом колониальном доме, скрытом в джунглях, женщина в алом платье поднялась с пола, шатаясь и держась за виски. С кровью на лице и ненавистью в глазах она смотрела в темноту. Её губы шевелились, шепча имена, которых никто не должен был слышать. Она объявляла охоту.

Глава 4

Утро на вилле началось не с пения птиц и не с ласкового прикосновения тропического солнца. Оно началось с ощущения тревоги, которая висела в воздухе подобно густому, влажному туману, поднимавшемуся из долины реки Аюнг. Стикс, огромный черный ньюфаундленд, лежал у входа в главный павильон, положив морду на вытянутые лапы, и тихо, утробно рычал, не открывая глаз. Он чуял то, чего не могли уловить даже его хозяева — остаточный фон чужой, враждебной магии, который проник на их территорию минувшей ночью.

Изабелла проснулась первой. Её тело все еще саднило после вчерашнего сеанса. Руки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а в голове стоял тот особенный звон, который она называла «похмельем ясновидящей». Она села на постели, провела ладонями по лицу, стирая остатки сна, и вдруг замерла. Что-то было не так. Не в физическом мире — в нём-то как раз царил идеальный порядок, — а в тонкой, магической ткани усадьбы. Она потянулась сознанием к периметру защитного круга, который они с Александром установили вокруг виллы в первый же день прибытия, и почувствовала брешь. Крошечную, почти незаметную, словно прокол от иглы в шелковой ткани. Но достаточную, чтобы через неё просочилось нечто чужеродное.

Она встала, набросила легкий халат из индонезийского батика и вышла на террасу. Солнце только начинало золотить верхушки пальм, воздух был еще прохладным и влажным от ночного дождя. У резного каменного парапета, где вчера стоял Александр, лежало оно. Письмо.

Изабелла остановилась так резко, словно наткнулась на невидимую стену. Её сердце, обычно бившееся ровно и спокойно, пропустило удар. Письмо было не простым. Она знала это с первого взгляда. Оно было написано на плотной, кремовой бумаге с неровными, словно вручную оборванными краями. Бумага была перевязана алой шелковой лентой, завязанной в сложный узел — не бант, а именно узел, напоминавший стилизованную розу. И от этого узла исходил едва уловимый запах. Сладкий, приторный, с нотками тления. Так пахнут цветы на похоронах. Так пахла Роза, которую она вчера выжгла из сознания Артини.

Она не стала прикасаться к письму. Вместо этого она тихо позвала:

— Саша.

Александр появился бесшумно, как он всегда это делал. Его способность двигаться без единого звука, не потревожив ни одной молекулы воздуха, всегда завораживала Изабеллу. Он вышел из спальни одетым — вампир никогда не спал по-настоящему, лишь впадал в состояние поверхностного забытья, — и встал рядом с ней, глядя на послание.

— Его принес не человек, — произнес он после долгой паузы. Его голос был ледяным, лишенным обычной бархатистой глубины. — Я бы почувствовал живое существо, пересекающее периметр.

— Голем, — ответила Изабелла. — Или дух-посыльный. Мелкая нечисть, которую она вылепила из грязи и злобы. Смотри.

Она указала на каменные плиты пола. На них, если присмотреться, можно было различить едва заметные следы. Они не были похожи на отпечатки ног. Скорее, на следы, которые оставляет мокрая тряпка, которой провели по камню — смазанные, нечеткие, быстро испаряющиеся на глазах.

— Потрясающе, — пробормотал Александр не без доли мрачного восхищения. — Она ранена, оглушена, но уже к утру нашла способ доставить нам корреспонденцию. У этой женщины есть стиль. И ресурсы.

Изабелла наконец протянула руку и взяла письмо. Она сделала это осторожно, двумя пальцами, словно прикасалась к ядовитой змее. Узел из алой ленты поддался от одного её прикосновения, распавшись сам собой, словно ждал именно её пальцев. Бумага развернулась, и они увидели текст. Он был написан от руки, каллиграфическим почерком с завитками и вензелями, черными чернилами, которые местами отливали багровым. Изабелла знала этот оттенок. Чернила были смешаны с кровью — скорее всего, жертвенной, менструальной, самой сильной в темной магии.

Она начала читать вслух. Её голос звучал ровно, но Александр слышал, как в глубине его вибрирует сдерживаемая ярость.

«Дражайшая сестра по ремеслу. Я не знаю твоего имени, но я чувствую твой почерк. Ты работаешь тонко, почти изящно. Я могла бы аплодировать тебе стоя, если бы твоя работа не была направлена на разрушение моей. Та душа в Кандидасе не была просто моим творением. Она была заказом. Ты даже не представляешь, кому ты перешла дорогу, вырвав мой цветок из её сердца. Ты думаешь, что ты героиня? Что ты спасаешь невинных? Ты просто дура, возомнившая себя вершительницей судеб. Ты даже не спросила эту женщину, хочет ли она быть спасенной. Ты не дала ей выбора. Ты просто вторглась в её разум и уничтожила то, что давало ей счастье. Чем ты лучше меня?»

Изабелла сделала паузу. Эти слова задели её сильнее, чем она ожидала. В них была доля истины, и она это знала. Артини действительно была счастлива в своей иллюзии. А теперь её мир лежал в руинах, и кто знает, сможет ли она собрать его заново. Но Изабелла напомнила себе, что счастье рабыни — это не счастье. Это анестезия.

— Читай дальше, — сказал Александр, кладя холодную ладонь на её плечо.

«Но я не держу на тебя зла. Злость — это эмоция для слабых. Я предлагаю тебе сделку. Ты и твой спутник — потому что я знаю, что ты не одна, я чувствую его холод даже на расстоянии — вы покинете остров в течение трех дней. Вы забудете о том, что видели в Кандидасе. А я забуду, что вы уничтожили мою Розу. Это щедрое предложение, учитывая, что заказчик уже требует компенсации.

Если же вы решите остаться и продолжить свою маленькую войну, я буду вынуждена ответить. И поверь мне, моя дорогая сестра, мой ответ тебе не понравится. Я не просто выращиваю розы. Я умею заставлять их увядать. И я умею находить тех, кого любят мои враги. А ты, судя по тому, как ты защищала девушку, умеешь любить.

Думай быстро. Времени мало. С искренним уважением к твоему мастерству. Та, Кого Ты Назовешь Флористкой».

Изабелла закончила читать и аккуратно положила письмо на каменный парапет. Бумага, словно только и ждала этого, вдруг вспыхнула сама собой — без дыма, без тепла, — и за секунду превратилась в горстку серого пепла, который тут же развеял утренний бриз. Магия Флористки позаботилась о том, чтобы не оставлять улик.

— Письмо расставания, — произнесла Изабелла задумчиво. — Она предлагает нам разойтись миром. Вернее, разбежаться. Она думает, что мы испугаемся.

— А ты? — спросил Александр. Это был не праздный вопрос. Он знал, что Флористка нащупала уязвимое место. Угроза была адресной. «Я умею находить тех, кого любят мои враги». Изабелла действительно умела любить. И Александр знал, что в мире есть несколько человек — живых, смертных, — к которым ведьма была привязана. Она никогда не говорила о них, но он чувствовал их присутствие где-то на периферии её ауры, словно далекие звезды, которые не видны невооруженным глазом, но все равно оказывают гравитационное воздействие.

— А я думаю, — медленно произнесла она, глядя на то место, где только что лежал пепел, — что она совершила ошибку. Она думает, что угроза заставит нас уйти. Но она лишь подтвердила то, что я подозревала.

— Что именно?

— Артини была не единственной. Это конвейер. Заказы, клиенты, компенсации... — Изабелла начала расхаживать по террасе, и её босые ступни оставляли на прохладном камне едва заметные отпечатки. — Она не просто сумасшедшая садовница. У неё бизнес. Она превращает женщин в живые подарки. В идеальных рабынь. И продает их тем, кто готов платить. Влиятельным людям, Саша. Тем, кто может позволить себе купить человеческую душу.

Александр слушал, и его лицо становилось все более мрачным. За свою долгую жизнь он видел много зла. Он сам был злом в глазах многих. Но он никогда не торговал людьми, не ломал их волю ради наживы. В его кодексе это было низко. Грязно. Недостойно даже вампира.

— Сколько их может быть? — спросил он.

— Я не знаю. Но я знаю, что она использовала слово «заказчик» в единственном числе для Артини. И она упомянула, что он требует компенсации. Значит, это была конкретная сделка. Конкретная женщина для конкретного мужчины. Возможно, она готовит их поштучно. Эксклюзивный товар.

— И Артини должна была стать чьей-то идеальной женой, любовницей, рабыней... — Александр сжал кулаки. Камень парапета рядом с ним пошел трещиной. — Мы не можем уйти.

— Мы и не уйдем, — сказала Изабелла, и в её голосе прозвенела сталь. — Но мы должны действовать иначе. Она ждет, что мы будем защищаться или нападем в лоб. А мы сделаем то, чего она не ожидает. Мы найдем заказчика.

Она подошла к Александру вплотную и взяла его руки в свои.

— Ты — лучший охотник, которого я знаю, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ты можешь заставить людей говорить то, что они никогда бы не сказали. Ты можешь проникать в сознание одним взглядом. Найди мне того, кто заказал Артини. Я хочу знать, кто стоит за всем этим. Кому нужны живые куклы.

Александр выдержал её взгляд и медленно кивнул.

— Для этого мне нужно побывать в местах, где вращаются богатые и влиятельные мужчины этого острова, — сказал он. — В частных клубах, на закрытых виллах, может быть, в посольствах. Мне потребуется день-два.

— У нас есть три дня до истечения её ультиматума, — напомнила Изабелла. — Я буду работать параллельно. Артини сейчас потеряна, её душа в руинах. Я должна помочь ей собраться. И ещё я должна найти способ защитить тех, кого я люблю. Флористка не бросается пустыми угрозами. Если она доберется до моих близких...

Она не закончила фразу. Но Александр услышал в её молчании больше, чем в любых словах.

Они стояли на террасе, двое бессмертных существ, которым угрожала смертная колдунья с садистскими наклонностями и коммерческой жилкой. Солнце поднялось выше, заливая джунгли светом, прогоняя утренний туман. Внизу, в долине, крестьяне уже начинали свой день на рисовых террасах, не подозревая о том, что в получасе езды от них разворачивается война, в которой на кону стоят человеческие души.

Изабелла ушла в дом, чтобы подготовиться к сеансу связи с Артини. Она знала, что девушка в Кандидасе сейчас переживает самую темную ночь своей души. Роза увяла, но оставила после себя пустоту, которая могла затянуть в депрессию, безумие или самоубийство. Нужно было заполнить эту пустоту чем-то настоящим. Дать девушке понимание, что свобода — даже болезненная, горькая свобода — лучше самого сладкого рабства.

Александр тем временем переоделся. Из расслабленного туриста он превратился в того, кем был на самом деле — хищника в человеческом обличье. Темные брюки, безупречно сидящая рубашка, легкий пиджак. Ни одной лишней детали, ни одного кричащего аксессуара. Его оружием были не часы за миллион долларов и не золотые запонки. Его оружием была аура, которую он сейчас сознательно настраивал на нужную частоту. Он собирался туда, где собираются сильные мира сего. И он собирался задать им несколько вопросов.

Перед уходом он остановился у дверей павильона и обернулся.

— Белла, — позвал он.

Она выглянула из-за резной деревянной ширмы, отделявшей её рабочее пространство.

— Будь осторожна с Артини. Она сломлена сейчас. Сломленные люди опасны. Они непредсказуемы.

— Я знаю, — ответила она. — Но я должна попытаться.

Он кивнул и исчез. Не вышел в дверь — просто перестал быть видимым, слившись с тенями так, как умели только очень древние вампиры. Изабелла осталась одна в огромном павильоне, где эхо все еще хранило отзвуки её вчерашнего крика и шелест сгоревшего письма. Она села на подушку, зажгла новую свечу и поставила перед собой чашу с чистой водой. Её работа продолжалась. Война только начиналась.

Глава 5

Александр не пошел сразу в город. Он сделал то, что делал всегда, когда мир вокруг начинал вращаться слишком быстро, — он направился к океану. Не на многолюдный пляж Семиньяка с его пляжными клубами и туристами, делающими селфи на закате, а в уединенную бухту, которую знали только местные рыбаки и те немногие, кто, как и он, умел слушать тишину. Бухта пряталась за скалистым мысом, поросшим диким кустарником и храмовыми баньянами, с чьих ветвей свисали серебристые пряди воздушных корней. Дорога к ней была неудобной, каменистой, и именно это делало её идеальным местом для размышлений.

Он сел на большой валун, отполированный тысячелетиями приливов и отливов, и устремил взгляд на горизонт. Океан сегодня был неспокойным. Тяжелые, свинцовые волны накатывали на берег с ритмичностью дыхания спящего великана. В воздухе пахло солью и приближающимся дождем. Александр закрыл глаза и позволил себе то, что позволял крайне редко, — он начал думать не о тактике, не о стратегии, не о следующем шаге в их войне с Флористкой, а о природе самой силы, которой он обладал. О природе подчинения. О природе любви. И о том, насколько хрупка грань между этими понятиями.

Странное дело, размышлял он. Я существую уже несколько веков. Я видел, как империи рассыпаются в пыль, как религии рождаются и умирают, как меняются языки и границы. Но одно остается неизменным. Человеческое сердце. Его жажда любви. Его готовность подчиняться. И его поразительная, почти патологическая способность путать одно с другим.

Он вспомнил лица тысяч женщин, которые прошли через его жизнь. Или, вернее, через чью жизнь прошел он. Умные и глупые, юные и зрелые, прекрасные и обычные — все они реагировали на его ауру одинаково. Сначала интерес, граничащий с электрическим покалыванием на коже. Потом влечение, иррациональное, сметающее все доводы рассудка. Потом обожание. Преклонение. Готовность отдать все, что у них есть, в обмен на один его взгляд. И наконец, если он вовремя не уходил, — полное растворение собственной личности в его тени.

Он называл это «гравитацией». Он говорил Изабелле, что питается восхищением и что это добровольный обмен. Но был ли он честен с самим собой? Разве можно назвать добровольным то, что происходит под воздействием силы, которую человек не осознает и которой не может сопротивляться? Не был ли он сам, Александр, просто более элегантной, более утонченной версией Флористки? Она сажает розы в души своих жертв. А он сажает в них свой образ. И то и другое — паразитизм. И то и другое — порабощение. Разница лишь в эстетике.