Смерти не бывать

- Ну а я, выходит - простолюдин. Из тех, у кого имущества личного-то и не было. Одна лишь униформа казённая, да Россия бескрайная, да Государь, за которого я молился и мой Господь, которому я служил в душе, как и Царю - на деле. В былые времена Вы бы и не снизошли до дуэли со мной. Но времена меняются и сословность убывает, - похоже было, что сама румяная физиономия Новгородцева раздражает Ведищева своей неуместной здесь холеностью.

- Прошу вас, господа, остановиться! – произнёс Глеб с каменным лицом.

- Вам бы в Ваши годы, Новгородцев, женой обзавестись. А то всё о еде, да о еде, - махнул рукой пехотный капитан, пробормотав невнятно о том, что и полковые дамы полусвета горазды выставить напоказ своё обожание Государя и веру вплоть до ханжества. Но последние слова никак не могли достичь ушей Новгородцева. Глеб же, сидящий ближе к капитану, мог их разобрать, хотя и с трудом.

- Что до меня, то господин поручик меня не интересует вовсе. К чему сосредотачиваться на его персоне, когда есть, или были, такие люди, как Пётр Николаевич Нестеров. В некотором роде – идеал для подражания. Он был новатором в лётном деле и в начале Большой Войны протаранил очень крупный аэроплан противника. Погиб и сам... – не торопясь проговорил Заруцкий, дожёвывая свой ужин. - А ещё такой человек, как Прокофьев-Северский. Он был сбит, и взрывом боезапаса ему оторвало ногу. Летун-инвалид обзавёлся деревянным протезом и начал отстаивать своё право на дальнейшую службу в Имперской авиации. На одном из смотров он самовольно сел в аэроплан и совершил несколько рискованных виражей. За это его арестовали. Однако, по личному распоряжению Императора, лихач вернулся в строй. В шестнадцатом году Северский сбил сразу три германских самолёта, повторив рекорд Казакова, непревзойдённый до сих пор. Одноногий летун совершил 57 боевых вылетов, сбил 13 вражеских аэропланов! А какие силы есть в Российском воздухоплавании! Если бы были выделены должные средства на реализацию открытий Жуковского и Сикорского, нас бы сейчас никто не мог бы одолеть в воздухе. Один «Илья Муромец» чего стоит! Мы стояли на пороге великих свершений… Проклятая война…

- Чувствовалось, что Роман преклоняется перед такими людьми, завидует им по-своему, но без озлобления.

- Невежливо как-то выходит у Вас, сударь. Может быть даже и обидно. Если все вы сегодня желаете поединка столь уж непременно, то буду вынужден вам уступить, господа, - без особого воодушевления промолвил поручик и, помолчав, добавил, растерянно глядя на многочисленные нашивки на рукаве106 капитана. - А не думаете ли Вы, Ведищев, что женатый офицер изначально несостоятелен? Он вынужден избегать самого пекла битвы: ведь ему детей содержать надо. Святой Павел некогда заметил, что муж женатый предпочитает более избраннице своей понравиться, нежели самому Господу. Так же и в армии. Стать псом войны – удел холостых. Или вдовцов, разведённых у кого дети выросли. Не так ли, Глеб Гордеевич?

Присмотревшись к Новгородцеву, можно было заметить, что лицо его постепенно приобретало матово-белый оттенок. По опыту Глеба, люди делятся на тех, кто краснеет в напряжённый миг, например перед вызовом на поединок, и тех - кто белеет.

- Я вас всех тут успокоить пытаюсь, а Вы, поручик, теперь меня задеть намереваетесь? И причём тут Святой Павел? Умерьте свой пыл, сударь, - холодно произнёс Глеб.

- Да что Вы, капитан Охотин, полноте! – напрягся Новгородцев. - И мысли таковой близко не имел. А Вы, Ведищев, разве Вы считаете для себя нелицеприятным эпитет «пёс войны»? - Последние два слова он почти выкрикнул.

- Вполне даже приятным, поручик, - сухо улыбнулся Мефодий, встретившись своим неприметным карим глазом с честным и всегда открытым взглядом синеокого красавца-поручика, - тем не менее, имею в Курске жену и сына. Но Вы во многом правы насчёт тех самых «псов». Но не уверен, что офицеры-холостяки, живущие зачастую в блуде, гордящиеся им непременно, чем-то лучше для нашей армии. - Чувствовалось, что Ведищев осознал, что пора бы уже остановить ссору, не доводя её до вызова.

- Вот и прекрасно, - холодновато откликнулся Новгородцев, пытаясь изобразить равнодушную улыбку и сохранить достоинство, - кстати, Отец нынешнего Государя лично совершил вклад в дело кулинарии своим известным квасом с шампанским, а Николаю Александровичу приписывают рецепт закуски, который гвардейские офицеры в своём кругу прозвали «николашкой», если припоминаете107. Романовы для меня неразрывно связаны с нашей кухней и самым патриотическим образом.

- Г-мм... Каждому своё... Так-то будет лучше – мир. Особенно, если здесь собираются одни монархисты, что весьма редко случается, - заметил Глеб, - ведь нас становится всё меньше. И убыль идёт непропорционально быстро. Прочие себя больше жалеют. Или я ошибаюсь, господин Заруцкий?

- Нет, Глеб Гордеевич. Скорее всего, и я в вашем числе. Хотя, честно говоря, с пятнадцатого года, как отступать начали, стал колебаться... Да, я присягал Царю и лишь в силу этого, как бы – монархист, - вздохнул Заруцкий, - на деле не верю ни в успех будущего самодержавия, ни в республику с её проходимцами у власти. А вот Вас, поручик, я не совсем понимаю.

- Я – убеждённый монархист и тем горжусь! –заявил в ответ Вадим.

- Тогда-то понятно, - обратился Глеб к Заруцкому, оставляя без внимания вызывающие слова Новгородцева, - но уж сейчас пора бы оставить все колебания.

- Приятно видеть, что за столом случайно собрался преданный Его Величеству народ! – прогрохотал голос вошедшего давнего знакомца Глеба, штабс-капитана Любомира Вячеславовича Истомина. Ещё недавно он был человеком глубоко штатским.

- Не совсем так, штабс-капитан, поскольку в моём лице Вы видите скорее – конституциониста, - раздался за спиной Истомина хриплый, сорванный голос крепкого, коренастого подполковника Никандра Межецкого, - впрочем я колеблюсь и может быть склонюсь к самодержавию очень скоро. Казнь Императора потрясла меня не меньше вашего. Только Распутина не мог принять никак я. Больно стало, как услышал впервые такое.

Глеб знал, что Межецкий с четырнадцатого года воевал на Южном фронте вместе с его братом Сергеем и слышал о нём лишь самое лучшее: честный служака из провинциальных захудалых дворян, глубоко верующий. Прошёл обе войны. Похоже, что он тоже из тех самых «псов войны» и, за службой, не успел обзавестись семьёй. Ну кто мог устоять против травли «бездарного» Царя с «Немкой» и «коварным» Распутиным? Для этого нужно собаку съесть в политике и понять, что почти вся Дума – парламент огромной Империи, может нагло и изощрённо хором лгать...

- Очень на то надеюсь, Никандр Платонович, - откликнулся Истомин, начавший тут же о наболевшем, - особенно раздражают порядки добровольцев, когда они сводятся к абсурду. Недавно прохожу мимо кавалеристов и слышу, как один солдат запел, по старой памяти: «Всадники-други, в поход собирайтесь!» Затянул было, так к нему подскакивает тут же командир и запрещает продолжать, поскольку знает, что далее следуют слова «За Царя и Русь сладко и смерть принять». Такие тут у нас порядки, республиканские. Резко оборвал, испортил человеку настроение, сломал духовный подъём перед боем! И всё зло исходит от советников нашего начальства! – Любомир вытер платком толстую короткую шею и поправил воротник.

- Офицерская душа – «монархистка», - усмехнулся Новгородцев. Он улыбнулся не то пристыженно, не то виновато, но со скрытым чувством своей небольшой победы.

- В настоящий момент, - возразил Глеб, - я бы полностью согласился со словами Сергея Леонидовича Маркова: «Я веду борьбу только за Россию. Если я выкину республиканский флаг, то уйдёт половина добровольцев, если я выкину монархический флаг - уйдёт другая половина. А надо спасать Россию!» Но, естественно, нельзя допускать и того, что творится у нас сейчас, когда такие люди заправляют политикой добровольцев. Савинков сбежал, но остались личности не лучше него, которые определяют политику Белого движения.

- Попирают эти социалисты всё и вся. Ведь те же люди разложили Императорскую армию и теперь они же сидят здесь в совете! Тогда от пропаганды их армия превратилась в безумствующую толпу, все армейские заветы, всё было забыто и в короткие сроки. Даже «сам погибай, а товарища выручай», - вскипел Истомин.

- Я бы сказал, что это не «даже». То был Русской Императорской армии завет, но не РККА. Теперь они все стали «товарищами». Всех сразу не выручишь, а свою шкуру спасти становится всё труднее. Среди волков-то. А наше политическое руководство достаточно «покраснело», да только не от стыда, - вставил Межецкий, поправляя тяжёлый, висячий, всё ещё чёрный, несмотря на недавний полувековой юбилей подполковника, ус.

- Ну, да мы не о красных. Пора положить конец этому навязыванию своих идеалов со стороны социалистов в Добрармии! Ту же керенщину, да ещё в армии, здесь у нас разводят! Взять того же полковника Энгельгардта. Выпускник Пажеского и ветеран Японской, казалось бы… В Думе стал земцем-октябристом… А в Февральские дни грозил офицерам репрессиями, если не сдадут оружие! Сейчас он заведующий политической частью представительства добровольцев в Киеве! Вот такие метаморфозы. Само его присутствие оскверняет Белое Дело! После Февраля 1917 примазался к красногвардейцам и откровенно работал на Временное правительство, осуждая монархию, способствуя репрессиям городовых и офицеров! Слов нет! Такие погубят всё! Вот в чём сейчас вопрос! Взашей бы их всех! – раздражённо заговорил Истомин, вытиравший пот с высокого усталого лба, несмотря на прохладу. - Извините, господа, опять сердце стучит. Как говорится, теперь стал «не годен ни к бою, ни к строю». Остаётся одна штабная работа...

- Про штабных хорошо говаривал граф Келлер: «Первый офицер Генштаба был Моисей, который сорок лет не мог вывести еврейский народ из пустыни». Сие и меня касается, а потому могу себе позволить так пошутить. Но мы с Вами тоже, по-своему, стараемся, не так ли, штабс-капитан? – улыбнулся Глеб. Про себя же подумал: «А Наш Истомин выглядит всё хуже, несмотря на штабную работу. Казнь Царской Семьи просто убивает его, гложет изнутри. Седой, как лунь и лысеет всё больше. А ведь он только на пару лет старше меня и на год младше Межецкого. - Глеб невольно поправил свои пока ещё густые тёмно-русые волосы, прикрывающие те места, где должны быть уши, некогда отрезанные у него хунхузами, – лишь один из присутствующих, Истомин, достоверно знает, что я служу в контрразведке. Когда собираются монархисты уж и вовсе в голову не идёт, что кто-то из офицеров – красный шпион... Можно было бы подумать, впрочем, на Новгородцева – уж очень бьёт в себя в грудь, что он – монархист, рисуется, но он лишь поручик и сроков операций знать не мог... Разве что кто-то ему о том поведал... Меня приняли и даже зазывали в контрразведку деникинцев лишь потому, что я изначально занимался уголовным сыском, и им не было известно, что меня пригласили работать и в розыске политическом. А вот господин Глобачёв два месяца работал в Управлении безвозмездно, сперва в Екатеринодаре, а потом в Ростове. Желая вступить в Добрармию писал заявления, но получал не раз отказ без объяснения причин. Тогда я решил лично выяснить у начштаба генерала Романовского истинные причины отказа полезному, на мой взгляд, сотруднику. Мне дали понять, что главком не может согласиться на приём Глобачёва в Добрармию, ибо этому мешает «совокупность прежней его службы по политическому розыску...» Какая косность!»

- А что касается «сам погибай, а товарища выручай», так эти слова стали девизом Павловского училища, - сказал Межецкий.

- Мне больше по душе Тифлисского – «Жизнь - Царю, сердце - даме, честь - самому себе!» - несколько развязанным тоном вставил Заруцкий, - казалось бы – вздор, но девизы становились жизненным кредо будущих офицеров училищ.

- А мне – Одесского: «Один - за всех, и все - за одного!» - заметил Ведищев, - или Чугуевского: «К высокому и светлому - знай верный путь!»

- Вы бы курение прервали хоть раз, Заруцкий. Господину Истомину не гоже табаком дышать, - уставился в упор на летуна поручик Новгородцев.

- Что ж, на сей раз вы правы, сударь, - ехидно улыбнулся летун, придавив козью ножку длинным пожелтевшим ногтем.

- На вашем месте я бы поторопился, господа. Ужин остывает, Любомир Вячеславович, Никандр Платонович! – приветливо сказал Ведищев из-под своей холодной маски «одноглазого пса».

- Вы только подумайте, господа, что совершили думцы и большевики с Императорской армией! Армией, которая могла творить чудеса! Которая победителем входила в одиннадцать столиц мира! Но её могущество заключалось в идее и, оклеветав самодержца, ей нанесли необратимый удар, - Любомир гневно махнул рукой. - Наша армия была веками «великой молчальницей», как французы любили называть свою. С семнадцатого года она превратилась в толпу крикунов и вандалов.

- Унтеров, да казачьих урядников - хребет армии перемолола проклятая война за первые её два года. Да и гвардию – опору Трона108. От этого все наши беды, - добавил Межецкий. - Это были труженики войны, ставившие долг службы выше всего. Именно ротные десятилетиями выдерживали строевую службу, когда прочие не имели на то силы воли и уходили в интендантства, ведомства. Россия управлялась столоначальниками и ротными командирами - маленькими колёсиками сложного механизма. Их жизнь была временами бесконечно тяжела, ибо влачили они полунищенское существование, но были они из поколения в поколение воспитаны, что «служба не за страх, а за совесть». За плечами каждого из них было от до двадцати лет нелёгкой службы, караулов, маневров и до двух тысяч людей, ими изученных до самого дна солдатской души. Наша армия выступила в поход с такими ротными командирами, каких в мире не было! Чтобы приготовить новых таких командиров, нужны годы! И ещё любил сказануть один знакомый унтер: «Это службишка, не служба: служба будет впереди, как говаривал Конёк-горбунок».

- И пришлось послать на фронт тех, кто всю свою жизнь от него уклонялся. В шестнадцатом появилась надежда, что армия возьмёт если не духом, то техникой. Если в Турецкую или Японскую армия теряла, но и опыт набирала, то, начиная с Великой, со всем этим новым оружием, такого опыта никакой армии не-на-до! Всё смелое, бесстрашное, понимающее войну вышло в начале войны в первые ряды. Когда их выбили – умерла и Русская армия. Остальные отсиживались по тылам. Сейчас добивают последних. Страшно подумать, что с Россией станет! В солдатских душах ещё тлело тогда сознание мощи Империи, сознание связи своей с чем-то всех объединяющим - именем Царя. Но про Государя и Императрицу были пущены гнусные слухи, просачивающиеся в армию, - Истомин тяжело вздохнул.

- В числе листовок была и речь Милюкова, произнесённая в Думе и напечатанная прямо в газете. Помню, как взял на себя крест читать эту речь перед офицерами и тут же опровергать её. Бросалось в глаза различие в восприятии речи между офицерами старого воспитания и новыми. «Его речь - сама по себе измена, - говорили старые. «Господа,» - говорила молодёжь – «это не измена - это мужество! Говоря так, Милюков головою рисковал и добивался правды. И мы должны быть ему благодарными. Он не изменник, а патриот!» Таких я готов был задушить, - вспомнил Межецкий.

- Как и вся Россия, Русская армия - идеократичное государственное образование. В том и величайшая сила, но и слабость, при определенных условиях, - мрачно добавил Заруцкий, разминая козью ножку, но не решаясь поднести к ней спичку. - Вспомните Достоевского: «У нас, русских, есть, конечно, две страшные силы, стоящие всех остальных во всём мире, - это всецелость и духовная нераздельность миллионов народа нашего и его теснейшее единение с его монархом...»

- Сейчас нам необходимо создавать не как можно более многочисленную армию, но только некий рыцарский орден чистых духом и с исключительно чистыми помыслами. Лишь так можно спасти Россию! Война, которую мы ведём духовная, а такая война вовсе не зависит от числа новобранцев, - Истомин входил в раж и объёмный лоб его всё больше покрывался мелкими капельками пота.

- Вам вредно волноваться, Любомир Вячеславович, - настоятельно предупредил Охотин.

- Вот хотел бы греческий орех поделить, господа, - Вадим хрустнул орехом в кулаке, - не достать по нынешним временам.

- Вы хотите сказать грецкий? – произнёс Межецкий.

- Нет, именно и всенепременно - гре-чес-кий! И не иначе. Эх, жизнь была! Бывало, поедешь на всю ночь с цыганами... Песни, женщины...

- В нашем полку говорят: «Тот не солдат, кто на войне душу не сберёг», - раздался голос, закрывающего за собой дверь сухопарого высокого человека лет сорока в поношенном френче, в пенсне на тонком носу с горбинкой, с нервным, аккуратно выбритым, резко очерченным лицом.

- Очень рады Вас видеть в нашем кругу, господин полковник, - Глеб и Ведищев были единственными из собравшихся, кто знал Дроздовского в лицо. - Господа офицеры, перед вами сам полковник Михаил Гордеевич Дроздовский!

- Очень приятно, господа офицеры, - сказал вошедший, скромно отдавая честь встающим ему навстречу людям. Михаил Гордеевич снял мятую фуражку и поправил потёртую георгиевскую ленточку на груди. Движение его руки казались несколько неуклюжими, но многие из присутствующих знали, что от ранения во время Японской, Дроздовский стал сухорук.

- Не сомневаюсь, что Вас привело в наши края дело, Михаил Гордеевич? – полу-вопросом встретил полковника Истомин.

- Меня вызывали в штаб к Антону Ивановичу, - недовольно ответил полковник. - Ну да не будем о грустном, господа. В Большую войну сам стал офицером Генштаба, но, уж простите, Глеб Гордеевич, душа к штабной работе не лежит.

Глеб знал о полковнике немало. О его героическом тысячевёрстном переходе с фронта к добровольцам с готовым полком тех, кто был готов бороться за Белую идею. Этих людей Дроздовский выбирал и готовил сам, что в условиях разлагающегося фронта и контроля Советов, было просто рискованным делом. Знал, что у Дроздовского, увы, давно назревал конфликт с начальством добровольцев. Полковник формально подчинялся Деникину, но не терпел никакого давления. Республиканские симпатии Антона Ивановича никак не подходили ему – убеждённому монархисту. Дивизия дроздовцев стояла особняком и не желала признавать республиканское руководство. Командир дивизии был строг, но очень любим подчинёнными несмотря на то, что одним из пунктов подписки добровольцев, поступавших к Дроздовскому, был: «Не употреблять спиртных напитков и не играть в карты». Штаб был давно очень недоволен неуправляемостью дивизии «дроздов». Разногласие импульсивного Дроздовского с уравновешенным генералом Романовским выродились в антагонизм. В кругу своих полковник заявил, что Романовский может стать причиной гибели всего Белого движения109!

- Вы можете здесь говорить свободно, полковник, все свои, - произнёс Глеб, нарушив зависшую паузу.

- Рад слышать, что мы с Вами, Глеб Гордеевич, не одиноки с малой частью алексеевцев, частью корниловцев, марковцами и «дроздами», - улыбнулся полковник, поняв намёк Охотина.

- Конечно, не одиноки. Среди добровольцев нас примерно около половины. Но в начале движения было больше. Сами понимаете, идейные гибнут скорее, а новобранцы – не совсем то, что хотелось бы... Впрочем, ссориться с не разделяющими наше мнение борцами против большевиков нам никак нельзя. Не те у нас силы. Противник многочисленнее раза в два... – грустно заметил Глеб.

Дроздовский промолчал в ответ. Слишком был раздражён последней встречей с Деникиным. Полковник хотел в одиночку, не прибегая к помощи со стороны деникинцев, захватить Армавир, что едва не закончилось тяжёлым поражением. Дроздовского вызвали к главнокомандующему, но Глеб не знал об этом. Деникин пощадил самолюбие проявившего, наказуемое на фронте, самоуправство полковника, проведя весь напряжённый разговор с Дроздовским с глазу на глаз. Тон генерала был необычно резок и, в заключении, было сказано, что он потерпит такое в последний раз. Очередное ослушание приведёт к замене командира дивизией. Стерпеть такую угрозу было не в характере норовистого Дроздовского и он решил написать рапорт об оставлении должности. Рапорт этот звучал вызывающе110, но Деникин понял, что очередной выговор привёл бы к уходу Дроздовского из Добровольческой армии. Генерал уступил Дроздовскому, оставив рапорт без последствий, ибо морально его уход был недопустим. Главнокомандующий не испытывал к полковнику личной неприязни и сознавал, что потеря столь боеспособной дивизии неимоверно ослабит небольшую армию. Позже Глеб узнал о подноготной очередной ссоры, но остался при своём мнении, что оба республиканца настороженно относятся к удачливой сильной дивизии командира – открытого монархиста, а кроме того, и ревнуют к его военным успехам.

- Наша беда в бурном техническом развитии, а как следствие – постепенном исчезновении самого понятия «воинской доблести», «славы индивидуального оружия, в силу совершенного владением им». Окопная грязь никогда не породит героев, но без них как быть народу, втянутому в войну? Либеральная пресса тут же осмеяла описанный в газетах подвиг Кузьмы Крючкова. Каковы подлецы! Так почти и не дали нам донести до народа подвиг казака, имевший место на самом деле! Просто звучало описание, действительно, как былина, вымысел. Слишком грандиозен был богатырский подвиг, в голове кабинетных крыс не укладывался! – Истомин опять схватился за сердце и закашлялся. - Теперь новая власть всё постарается стереть из памяти – им не нужны царские герои.

- Поливая грязью Государя они нарушили стержень нашей силы. В ходе Красносельских маневров, - вставил Ведищев, тяжело вздохнув, - случалось частенько, что простой русский солдат, из преображенцев, поставленным голосом читал Отче Наш, а сам Государь, стоя рядом, молился, слушая его. В том было великое Его единение с армией, с народом! Не могу представить себе подобной сцены в богоборческой Совдепии. В этом их слабость.

- Как знать, господа, не удастся ли им совершить подмену и заставить народ поклоняться своему Троцкому, как, прости меня Господи, Богу, или Царю, - возразил Истомин.

- Всё к тому и идёт, - добавил Новгородцев и Глебу показался странным его спокойный будничный тон без обычной экзальтации.

- Не бывать тому, покуда мы живы! – с нескрываемой ненавистью молвил Дроздовский своим сдержанным глуховатым голосом. Постоянно плотно сжатые губы Михаила Гордеевича обозначивали горькую складку вокруг рта. Нечто влекущее и роковое в этом человеке притягивало. Чувствовалась в нём глубина силы воли и, казалось, что из души его струится горячий свет.

- Лучше уж смерть принять, чем дожить до такого, - проговорил Ведищев, а Межецкий молча перекрестился.

- Потому нам следует усилить наши призывы и не отталкивать тех офицеров, которые вынуждены временно служить красным, - сказал Глеб, - ведь их деятельность для нас пагубна. Они выращивают новую сильную армию, защищающую подлый предательский режим, уже создали военно-административный аппарат, возродили академию Генштаба, правильную организацию пехоты и артиллерии. Если уж и Лечицкий – герой Японской, делится опытом с красными, куда идти дальше?

- Позор нейтралитета тех семнадцати тысяч офицеров, что скопились в Ростове и не примкнули к нам, известен, - мрачно добавил Ведищев.

- Когда таких в плен берешь, бывает, чуть ли в морду не плюнешь, спросишь: «И не стыдно было служить у этих сволочей?» Они оправдываются: «Семья в заложниках» даже, если это и не так. Знают, что отвечать нам. А ежели спросишь: «Что же ты, гад, так старался грамотно расстрелять наши позиции своей батареей?» Отвечают: «Профессиональная привычка...» Я бы добавил, что беспринципность! – возмутился, обычно сдержанный, Межецкий. - Продались Третьему Интернационалу!

- Нередко вина служащих большевикам, представляется добровольцам более тяжёлой, чем самих большевиков, - произнёс Охотин, -думаю, что так к ним относиться не следует. У многих члены семей, действительно, в заложниках! Не следует забывать, что ненависть порождает ответную ненависть. Нам бы следовало довести до них, что все бежавшие к нам будут прощены и поставлены на соответствующие их званию посты111.

- Теперь эти офицеры вдохновлены и новыми мыслями о том, что большевики – меньшее зло для державы, что они борются за Россию без супостатов. Те из них, кто за войну стали ненавидеть немцев. В их глазах, Дон непозволительно использует германскую помощь, - заметил Роман.

- Армия Троцкого настораживает своими размерами и постоянным ростом. Всё началось с вливания в их ряды обкатанных 40-50 тысяч, так называемых, латышских стрелков, куда вошли и прочие «интернационалисты-ландскнехты-кондотьеры». Именно они и есть - интервенты, - сказал Глеб.

- Императорская армия и сама Россия гибнут от руки, взлелеянных ими, людей, – сокрушённо произнёс Любомир, - офицеров, пошедших против чести их мундира, против бывших своих товарищей!