Смерти не бывать

Уже в ноябре прошлого года в столице Дона Новочеркасске сформировали Юнкерский батальон. Батальон получил приказание погрузиться в поезд и с полусотней Донского казачьего военного училища был направлен в Нахичевань. Выходили из поезда под огнём противника. Батальон быстро построился, как на учении и, идя во весь рост, бросился в атаку на красных. В том бою почти целиком погиб взвод капитана Донскова (родственника однокашника брата Аркадия – Сергея Бородина), состоявший из кадет. Именно кровью русских детей-кадет омылась русская земля в первом бою, положившем основание Добровольческой армии и всей Белой борьбе, при взятии Ростова-на-Дону! Самое страшное, что почти все победы белых оказываются пирровыми: идёт неуклонное избиение наших лучших воинов. «Офицерство записывается позорно плохо и вяло, - ворчал тогда Алексеев. – Часто слышишь: «Нет Императора - нет смысла служить». Подумалось мне тогда: исходя из офицерской психологии генералы Алексеев с Корниловым могли бы отдать приказ о сборе на Дону всех офицеров «Русской армии». Подобный приказ был бы юридически оспорим, но морально обязателен для большинства офицерства. Но генералы выбрали распространение анонимных воззваний... Скорее всего – напрасно. Множество осевших в Ростове и Новочеркасске офицеров не решились тогда примкнуть к Добровольческой армии. А Ростов поразил меня в те суровые дни массой, праздно фланирующей по Садовой улице, публики, среди которой хватало и строевого офицерства всех родов оружия и гвардии87. Слонялись без дела в парадных формах, при саблях, но ни на ком я не заметил отличительных для добровольцев национальных шевронов на рукавах... На нас, добровольцев, подобная публика не обращала ни малейшего внимания. Более того, иные старшие офицеры останавливали нас и требовали отдания чести! Но, получив гневную отповедь в ответ, они пасовали и предпочитали не выяснять отношения, исчезали в толпе... Не исключаю, что эти офицеры были настолько ошарашены произошедшим разложением фронта от пропаганды, что уже не надеялись ни на что. Но и понять, оправдывая, все эти тысячи никогда не смогу. Как и тот факт, что обычным и весьма циничным, в такое время, вопросом многих, приходящих в наше вербовочное бюро, был: «Что даёт Добровольческая организация?» На него давали один ответ: «Винтовку и пять патронов к ней», а также предупреждение для сомневающихся, что от большевиков можно получить пулю в затылок. Ответ их не удовлетворял, а предупреждению большинство не верило88...

А потом был Ледяной поход89... Рассказывают, что Офицерский полк попал под сильный дождь, который сменился снегом, а изменившийся ледяной ветер заморозил облитые водой шинели, покрыл их коркой льда. А когда проглянуло солнце, взору очевидцев представилась целая колонна сверкающих ледяными доспехами воинов. Может быть это сильно утрировано. Я такого не видел. Самое страшное, что вспоминается из этих суровых дней, были не кровавые стычки, а ночной холод, когда приходилось греться спина к спине, сидя, или стоя в кругу, в промокших под весенним мокрым снегом, шинелях. Поразительно, но не оказалось умерших от воспаления лёгких. Бесконечные и мучительные ночи, когда нельзя было развести огонь, чтобы не выдать своё расположение более многочисленному противнику, а ветер пробирал до костей. Переходить вброд незамёрзшие речки - и никаких тебе наплавных90, сутками лежать в цепи в снегу, в ожидании атаки, изматывало больше жестокой битвы. Приходилось стремиться довести каждый бой до удара в штыки, поскольку надо было беречь каждый патрон. Зато, став ветераном этого похода, могу не стыдиться того, что пришлось согласиться на штабную работу. Походил, наравне со всеми, в полный рост91 в лобовые атаки на пулемёты. Но Господь хранит доселе Охотиных от шальной пули. В начале похода генерал Деникин шагал в дырявых сапогах, в штатской одежде, с карабином через плечо. Вскоре он сильно простудился и его положили на повозку в самом хвосте обоза. Больной старик Алексеев ехал в тележке с чемоданом, где помещалась вся казна армии. Неподалёку трясся в повозке высокий и очень худой бритый человек, страдающий от боли каждого офицера - Алексей Суворин, автор трактата «О новом человеке», никак не принимающий людских мучений, а также сам Родзянко и ряд других разрушителей Империи. Сначала войска двинулись в сторону Новочеркасска, но по дороге добровольцев встретила делегация новочеркасских казаков и просила не входить в город, иначе, было сказано, им окажут вооружённое сопротивление... Казаки уже раскололись, но добровольцев никто из них изначально не жаловал. Неорганизованность и бестолковость красных спасала добровольцев. Красных было намного больше, но не в качестве армии под единым руководством, а в виде самовольных отрядов. Ближнего боя они всячески избегали, понимая, что легко обратятся в бегство. В плен мы не сдавались, зная, что расправа будет более жестокой, нежели смерть в бою. По приказу Корнилова, мы в плен не брали… «Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом я беру на себя!» - сказал генерал. Охранять и кормить пленных возможности не было. Впрочем, такое положение характерно для гражданских войн: в них почти никогда не бывает пленных. Позже Дроздовский говорил мне, что «сердце его мучится, но разум требует жестокости. Многие офицеры не возражали. Что требовать от Туркула, потерявшего трёх братьев, убитых и замученных матросами». Всех раненых мы везли с собой. «Армия должна до последнего человека умереть, защищая своих раненых, - говорил Корнилов. – Иначе это не армия, а жалкий сброд92». Многое могло показаться в том походе диковинным любому военному. Бывало ли в истории войн, чтобы шесть тысяч человек штурмовали город, который защищает двадцать тысяч? «Если не возьмём Екатеринодар, мне останется пустить себе пулю в лоб» - заявил тогда Лавр Георгиевич и приказал идти на штурм. Через четыре дня город пал.

Увы, качество воинов нашей Добрармии сейчас уступает прежнему. Выкашивает наши ряды вражья пуля всё больше. Когда мы победим, монархистов-то мало останется... Боюсь, что все эти проходимцы – социалисты с кадетами опять власть к рукам приберут. Лучшие уже отдали свои жизни... Лишь командир славных дроздовцев пока на этом свете. Нет уже ни Каледина, ни Корнилова с его верным соратником по Великой войне, по Корниловскому Ударному полку, павшим за день до Лавра Георгиевича - Неженцевым, ни Маркова. Целуя икону перед смертью от чудовищной раны, Сергей Леонидович успел произнести: «Умираю за вас... Как вы за меня...» На похоронах генерал Алексеев положил три земных поклона – матушке, жене, детям павшего... На их авторитете держится до последнего тот дух добровольцев, который теперь частично уцелел лишь в офицерских полках корниловцев и марковцев. Сохранился дух и среди алексеевцев. Вне сомнений, силён пока дух дроздовцев. Монархические настроения определяли торжество духа ранних добровольцев и позволяли им совершать чудеса воинского подвига. Как на востоке всё держится, говорят, на Каппеле. Заигрывание с левыми к добру не ведёт: такое оскорбляет лучшие чувства офицеров.

«Атаман-печаль» прозвали Каледина, с его пышными висячими усами. Грех для православного такой конец. Но и понять человека можно. Сохранять честь становится всё труднее. Ближайший соратник Каледина в Великой войне - генерал Назаров, избранный атаманом, объявляет всеобщую мобилизацию на Дону, распускает Круг и принимает роль диктатора. Красные казаки захватывают Ростов и подходят к Новочеркасску. Красноказачьи сотни Голубова, врываются на заседание Войскового круга, срывают с атамана погоны. Анатолия Назарова расстреляли красногвардейцы-шахтеры из отряда казака Голубова. Рассказывают, что команду на расстрел самого себя Назаров подал сам. Сняв с шеи икону-благословение, совершив молитву, поцеловав святыню, которая хранила его в годы войны, он скрестил спокойно на своей груди руки и подал властно и твёрдо команду караулу: «Раз, два, три, сволочь, пли!» Остатки белоказаков, в полторы тысячи шашек, во главе с походным атаманом генерал-майором Поповым, ушли в Сальские степи», - Охотин тяжело вздохнул.

Глебу вспомнился случайный разговор с простым казаком-стариком. Так называют на Дону тех, кому за пятьдесят. Тогда ещё лишь началось формирование Добрармии. «И чиго это, Ваше-скородие, люди хотят? Ведь жил народ в довольстве, можно сказать. А главное - по закону Божьему и человеческому и вот-те на: в один день, все будто очумели. Бросили работу и ну токмо кричать. И всё молодёжь та, что с фронта. Пошёл раз и я на этот, как его, да митингу, думал, что по чину будет, как у нас на станичном сходе. Но противно стало. И чиго там только не кричали: Бога и Царя не надо, законы долой, начальству не повинуйся, этих самых буржуёв режь и грабь, становись, стало быть, разбойником. Все оне грубят начальству, родителям, пьют, да курят. Старшие отворачиваются, делают вид, что не видят, не хотять связываться. От того зло токмо хужее, а молодежь наглеет пуще прежнего. Прежде, бывало, молодой и при нас, стариках, не смел и цигарку размять. Нонче же всякий щенок, когда с сотенным говорит руки в карманах держит, а то и цигарку сосёт, да зелье ему в нос пущает. Надо бы нам на корню с такими ослушниками по-отцовски разделаться и неповадно бы другим стало. Спуску дали давно, а теперь уж поздно. Служить так, как мы служили прежде молодёжь уже не станет... Дома пока помалкивают. Даже цигарки от матерей прячут. Знают, что мамка может по мордасам надавать – позволенья не спросит. Надолго ли?»

Но хуже всего, что Дон и сейчас не может найти общий язык с Деникиным. Хорошо ещё Краснов брал, до последнего времени, оружие у немцев и скрытно переправлял его ярому их врагу - Деникину. На том Дону спасибо! Помню, как во время торжественного застолья с союзниками, на котором мне довелось представлять деникинцев, первый тост Краснов произнёс за Его Величество Короля Георга, за английский народ, британскую армию и флот. Заиграли британский гимн. Второй тост был тоже произнесён донским атаманом - за Францию и её вооружённые силы. Выслушали «Марсельезу». Англичане, на удивление, ответили тостом за восстановление Великой единой России. Видимо это было сказано от души, но на уровне простых офицеров, а не правительства коварного Альбиона. Возможно, что тем самым офицерам потом и не поздоровилось от высокого начальства. Оркестр грянул: «Боже, Царя Храни!» Республиканцы ёжились, но встали из приличия; монархисты раскраснелись от волнения и подпевали. «Могу ли я, - произнёс атаман, – имея сильную армию на освобождённой территории, подчиниться генералу Деникину, почти не имеющему ни территории, ни своей армии? Меня обвиняют в германофильстве, но это плод недоразумения, ибо моё так называемое германофильство есть разумная международная политика, вызванная обстоятельствами времени. Пусть добровольцы помнят, что Дон снабжал их патронами и снарядами, без чего борьба их с большевиками была бы немыслима. Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии! Весь позор этого дела лежит на мне93!». Немцы с одной стороны поддерживают Краснова и самостийщика Скоропадского94, а с другой им нужны и большевики, чтобы воспрепятствовать открытию нового Восточного противогерманского фронта Деникиным. Коварно-невидимой рукой немецкого Генштаба создаются «интернациональные дивизии» из военнопленных немцев и мадьяр, которые должны сражаться за красных. Конечно, и «союзники» рады до смерти развалу и братоубийству в России. Теперь можно и Дарданеллы ей не отдавать и ничем больше не делиться: Мавр сделал своё дело. Подлецы! До чего же тошно, о Господи!

А какой хаос всё это время происходил на Кубани! Марков спешил овладеть Кубанью окончательно, чтобы, объединившись с кубанскими казаками Андрея Шкуро и терскими Лазаря Бичерахова, пойти на север. Деникин с Романовским, считали, что большевиков необходимо изгнать в первую очередь из Кубани, а Кубанское казачество всё чаще стремилось начать формирование своей отдельной армии. Ветеран войны Бичерахов хорошо понимал, что без объединения с Деникиным им не уцелеть, но желали избежать единоначалия Антона Ивановича над ними, что вредило общему делу. Но всё же, помощь казаков Северного Кавказа позволила нам начать наступления на Царицын. Очень важно нам занять этот железнодорожный узел и волжский порт, но и стремиться дальше к востоку на соединение с Народной армией! К тому же, произошла высадка англичан в Архангельске и образование Правительства Севера России во главе со старым народником Чайковским, будь он опять же неладен. В середине лета атаман Дутов со своими казаками берёт Оренбург. Уральский атаман полковник Ульяновский не пускает к себе большевиков, вооружает всех - от стариков до детей!

Пока с нами такие офицеры, как Дроздовский – не всё потеряно. Он из тех офицеров, что живут и умирают согласно рыцарскому кодексу: «Душу - Богу, сердце - Даме, жизнь - Государю, а Честь? Никому!» Дроздовский Михаил Гордеевич сумел зимой пробиться с румынского фронта к добровольцам со своим, не разложившимся от пропаганды, полком. С тех пор он стал вдохновителем одного из добровольческих подразделений, а также душой тайной монархической организации. Чем-то я ему приглянулся, или оттого, что отцы наши одно имя носили, но мне он доверился и пригласил в ряды тех, кто готов был посадить Романовых, в случае победы. Тогда ещё Его Величество был жив, и «кандидатура» на Престол обсуждению не подлежала. Хотели бы мы с ним в Екатеринбург прорваться... Всё задаюсь вопросом: почему Дроздовскому, искусному полководцу, дали у нас небольшую должность? Не от того ли, что Алексеев побаивался монархистов по-прежнему? Зато части Михаила Гордеевича бросали в самое пекло... Николай Степанович Тимановский из тех истинных рыцарей Императорской армии, которые исчезают на глазах. Ушёл он на Японскую в пятнадцать лет, гимназистом! А когда сам Государь навестил его, тяжело раненным, в лазарете и спросил о планах этого офицера с двумя Георгиями, последовал ответ, что он вернётся на фронт служить Его Величеству. В Германскую ходил в атаки без оружия, опираясь на палочку, с полнейшим презрением к свистящим пулям и осколкам. Так рассказывали очевидцы. Сам Тимановский – знаменитейший из железных стрелков, скромен, как никто другой. Отчаянно сражался бок о бок с Марковым на Кубани и прозван Железным Степанычем. Уйдут они в прошлое, полягут остатки и оскудеет Земля русская95! Ещё на фронтах Германской зародился Ударный корниловский - Легион смерти поручика Кондратьева. До сих пор часть наших корниловцев из тех, кто служил тогда.

Всё больше задумываюсь над правильностью деникинского решения летом вновь идти на Кубань. Алексеев и некоторые другие офицеры считали, что идти следует на Царицын, на Волгу, чтобы соединиться там с Каппелем, который именно летом имел огромный успех. Наш уход на окраины дал большевикам возможность создать армию и окрепнуть. То есть, решение Деникина с Романовским оказалось неверным... Всё больше бывших царских офицеров с немалым опытом добровольно, или же от того, что члены их семей стали заложниками96, оказывают профессиональные услуги Троцкому. С лета их армия уже не разношерстный сброд вооружённых мародёров, опирающийся на латышских, мадьярских и китайских наёмников97, а вполне регулярное войско, превосходящее все наши фронты численно и технически. Разве что воевать пока ещё так как мы не научились98. Наша осада Царицына, этого «Красного Вердена» столкнулась с уже настоящей армией, а не разбойническим сбродом. Будёный и Ворошилов со Сталиным сумели организовать оборону, и казаки Краснова никак не могли одолеть красных. Похоже, что и дезертирства теперь у них куда меньше. Ленин сообразил, что орудия можно установить и на мирные корабли. Пароходы вооружались лёгкими пушками, «бронировались» тюками хлопка. На баржи устанавливались тяжёлые орудия. В августе красные смяли войска Мамантова и оттеснили казаков за Дон. В те же дни каппелевцы занимали Казань. Ведь мы могли бы соединиться, захватив всю среднюю Волгу! Упущен великий шанс.

В тяжёлые для нас дни начала осады Царицына в Екатеринбурге случилось непоправимое: ночь с 16 на 17 июля... За такое им следует мстить... - Глеб Охотин сжал кулаки и закрыл ими покрасневшие усталые глаза. - Позже стало ясным, что Англия вовсе и не собиралась давать убежище Царской Семье, поскольку король побаивается премьера Ллойд-Джорджа с его социалистами, но делает вид, что это не так99. Король лишь подавал надежды на приглашение, но его не прислал. Иезуитская политика характерна для англичан веками. Так же, как и Милюков, с прочими из кабинета Временного правительства, вроде бы были готовы отпустить Романовых в Англию, но побаивались гнева Петроградского Совета. Все они виноваты, что Семья оказалась в большевицких лапах. Обыкновенная подлость страха за свою власть. Впрочем, известные высказывания Государя указывают на то, что Он бы и не согласился на выезд. Но это уже совсем иное дело. Скромный и умеренный во всём Николай Александрович мечтал лишь о сохранении себе Ливадии с её климатом, необходимым для здоровья Наследника. На худой конец, Государь готов был бы стать крестьянином в глухом углу Сибири, но оставаться в России. Судя по всему, у Государя не осталось и никаких сбережений100. Как чудовищно всё это!» В тот поздний вечер Охотину долго не спалось.

4. Ужин добровольцев

Но будет кровавой расплата

Для тех, кто Россию забыл.

Торгуй, пока можешь, проклятый

Глухой обывательский тыл!

М. Колосова

Провести беспощадную, террористическую войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба!

В. Ленин

- Гуманизм, сострадание - одни пустые слова. На деле в этом мире царит беспощадная борьба за существование - что в животном мире, что в людском, - вздохнул на всю офицерскую столовую крупный, видный поручик Вадим Новгородцев, имевший в прошлом славу сибарита - отпрыска состоятельной семьи, но в последний год, более замкнувшийся в себе.

- А Вы всё в тех же мыслях? Если даже и так, то обратитесь к Богу и Вам сразу полегчает: доказано тысячелетним опытом человечества, - улыбнулся в ответ Глеб Охотин, оказавшийся, по поручению штаба, в ближнем к нему расположении марковцев, и зашедший, в тот вечер, в их полковую столовую.

- Пустое, Глеб Гордеевич. Не обращайте внимания. Мы не смогли спасти Императорскую Семью. Куда уж дальше падать-то? – Вадим тряхнул прядью пышных русых волос, подкрутив ус. - Народ, не спасший своего Царя, не достоин лучшей участи, чем наша сейчас!

- Когда мы бегали, чтобы добиться разрешения послать отряд в Томскую губернию, не припомню Вас, поручик, в наших рядах, - с ехидцей заметил славный летун в прошлом и всего лишь отчаянный пехотинец Марковского полка ныне, Роман Заруцкий.

Охотин невольно преклонялся пред теми, кто совершал чудеса храбрости в небе, подвергаясь ещё большей опасности, чем войска наземные. Рассказывали, что этот офицер, в Великую войну мечтал сбить самого Красного Барона и усердно искал его в небе. Вопреки новому приказу, запрещающему красить аэропланы в бросающиеся в глаза цвета, Заруцкий демонстративно выкрасил свой в ярко-красный, как у самого Красного Барона. Начальство браваду эту осудило и позже, всё же, заставило аппарат перекрасить. Но к тому времени, Заруцкий уже повстречал в небе Барона, возмущённого цветом аэроплана противника. Поединок в воздухе был неизбежен, но завершился посадкой обеих машин, изрядно изрешечённых пулемётами. Оба летуна чудом уцелели. Уцелел Заруцкий там, где другие гибли повально, за что был прозван Непотопляемым летуном. Даже при вынужденных посадках костей ни разу не поломал. С той поры Красный Барон русскому смельчаку более не попадался. Ходили слухи, гордый барон намеренно сменил место базирования, чтобы избежать возможного поражения от не менее опытного противника, могущего запятнать имя немецкого аса. Сам Заруцкий о себе и своей машине на людях не вспоминал никогда. Как и почти все марковцы, Заруцкий не избегал крепких выражений, щеголял неопрятностью шинелью и солдатчиной.

- А Вы напрасно пытаетесь меня завести, поручик Заруцкий. И чем закончилась ваша беготня? Командование отвергло вашу задумку. Иного я и не ожидал.

- Вот к Глебу Гордеичу обращались за подписью, зная, что он и сам бы охотно ринулся с нами, да не отпустили бы его, а Вас не припоминаю, поручик... – на груди пилота звякнули, столкнувшись, два Георгия, а его светлые нагловатые глаза, иной раз прикрываемые падающей чёлкой прямых жидких пегих волос, смотрели слегка поверх лба Новгородцева.

- Вы что, Заруцкий, хотите ссоры? Уместно ли стреляться, когда людей катастрофически не хватает? – недобро посмотрел на него Новгородцев.

Потянулась напряжённая пауза.

- Остановитесь, господа, - недовольно произнёс Глеб, сознавая, что в его тоне должно быть заметно накопившееся раздражение. - Последние слова поручика Новгородцева совершенно верны! Похоже, что затишье на фронте вам всем не по душе.

Роман Заруцкий невозмутимо сосредоточился на своей миске с супом. Казалось, что он молча соглашается со всеми. Новгородцев начал нервно катать катышек белого хлеба, быстро посеревший от замасленности стола и рук.

- Господа, вспоминаю, как сейчас, дорогу на Кавказ незадолго до войны. На каждой станции пирамиды абрикосов, винограда, груш, не дают никому пройти огромные возы, полные арбузов и дынь. Суета баб с крынками топлёного молока, корзинами жареных кур, да поросят. На крупных станциях пассажиры получали на выбор борщ и жаркое на столах со скатертями. Эх, жизнь была! – Новгородцев мечтательно вздохнул, желая перевести разговор. - А яблоки – как на подбор: налив, апорт, мироновка, грушевка... Да что говорить – железнодорожные станции... Бывало, и в «Эрнест101» захаживал с друзьями: отварная осетрина в шампиньонах, паштет из гусиных печёнок в шампанском, белые куропатки под гляссом102 с клюквенным и брусничным вареньем, сильфиды под раковым соусом. Всего и не перепробуешь... Икорка архиерейская и паюсная, рачьи шейки, брусничное желе, цукаты и марципан от Абрикосова – где всё это? Иль в Мытищах, у Соломяткина, царский квас... Ох, как хорош! И дух укропно-огурцовый со смородиновым листом. Бывало, касторки перед застольем наглотаешься, и влезет потом куда больше... Даже и в простых «казённых винных лавках» - «казёнках» какое разнообразие было! Под орлом двуглавым вывеска-то - не просто так! Там и винцо красное бывало. И тебе водочка высшего сорта с «белой головкой», очищенная за 60 копеек. И с «красной головкой103» всего лишь за 40. Выбирай, что угодно. И четверти в плетёных корзинах, сороковки, мерзавчики по шесть копеек. Возле казёнок оживление царит: подъезжают извозчики, бабы огурчики с варёной картошкой приносят. А в местах подороже сорто-ов! И ерофеич, и перцовка, и листовка, и зверобой, и полынка, настоички различные, наливки. Рябиновка, малиновая, смородиновая... Были времена, когда рюмка лимонной в «Медведе», или иной столичной ресторации, стоила всего-то полтинник. А помимо того, буфетчик навязывал вам грибочки в сметане, или расстегаи, икорку, аль ломтик дичи. Самое малое - янтарной ушицы с налимьей печёнкой. Бывало, крякнув, опрокинешь серебряную стопочку, и радость тебя пронизывает душевная. Не как ныне хлещут с мрачными физиономиями. Тогда и в любом последнем заведении сидишь себе, да чай-кофий от души вкушаешь...

- Интересный человек наш поручик Новгородцев. Ему действительно так жалко Царскую Семью, или больше себя в отсутствии былых яств, ублажавших его чрево? – с непроницаемым видом проговорил, пахнущий сапожной ваксой, невысокий сухой офицер в летах, но всё ещё с упругой молодой походкой и почти пиратской чёрной повязкой на пустой глазнице.

Глеб вспомнил, что это круглоголовый коротко стриженный блондин с хрипотцой с в голосе - капитан Мефодий Ведищев из дроздовцев, ветеран подавления Восстания большого кулака (Боксёрского) и Японской. В Германскую имел нарукавную нашивку с адамовой головой в лавровом венке на мечах104. К «дроздам» же, он перешёл из корниловцев по политическим соображениям, что импонировало монархисту Охотину. К тому же – первопоходник105. Они уже встречались в Ледяном. Глеб очень высоко ценил свой терновый венок с мечом, но лишь - как память о Корнилове. Говорили о капитане, что уже несколько поколений рода его – славные офицеры. Вроде бы – с екатерининских времён. Но никто из них, в силу их прямолинейности и нерасторопности, не выслужился до полковника. А потому не получил дворянства. В простом облике капитана, казалось, отражались поколения предков - безвестных героев, безоговорочно преданных Государю и Отечеству.

- Вы пытаетесь нанести мне оскорбление, господин капитан? Пользуетесь старшим чином? Но не забывайте, что я - дворянин, - Новгородцев скрестил на груди руки, и взгляд его стал демонстративно холоден и непроницаем.