Смерти не бывать

- Думаю, что отнюдь не патриотизм, не стремление к Единой и Великой России толкнули офицеров в ряды красногвардейцев. Если, вступая в ряды ленинских воителей, офицеры, внеся туда тень порядка, хотя бы немного продлят агонию умирания Красной армии, то этим они совершают одно из роковых преступлений момента... И если отдельные, единичные офицеры, вступающие в красные ряды по особым соображениям, которых мы здесь не касаемся, и там творят великое русское дело, то вся масса ленинских офицеров не во имя Родины и патриотизма, не в защиту неделимой России пошла туда, а из эгоистических мотивов - сохранить свою жизнь и здоровье от гонений, в поисках, где безопасней и ради права на сытое и беззаботное хорошо оплачиваемое житье112! – резко высказался Дроздовский, сверкнув своим орлиным взором на обветренном сильно загорелом лице.

- Не уверен, что сейчас уместно говорить об «агонии РККА», - тихо, но сурово произнёс Глеб Охотин, - а казакам те офицеры напрасно предъявляют претензии, изображая из себя эдаких идеалистов. Не вижу особого греха в том, что они оружие у германца берут. А потом и с нами – друзьями «союзничков», им делятся. Союзникам же пресловутым, больше не верю ни капли. Взять, хотя бы, как британцы в Дарданеллы полезли. Настолько поспешно, что не продумали операцию и положили массу своих, правда – не истинных детей Альбиона, а второстепенных – из Австралийского и Новозеландского корпуса. Турки же держали очень грамотную оборону под началом немецких офицеров. А всё ради чего? Чтобы не дать нам прибрать к рукам Дарданеллы, хотя Государю их обещали за наши заслуги в начале войны. В ходе наших неудач в пятнадцатом году, обещание это было успешно, в лучших традициях, забыто. После Октября оно было отринуто с «чистой» совестью. В этом все наши союзники. Не сомневаюсь, что они бы сами дали деньги большевикам, если бы немцы их не опередили. А может и давали? Если не им, то делателям Февраля уж точно.

- А вот и наш поклонник Брешко-Брешковского, - усмехнулся Дроздовский навстречу вошедшему юнкеру Иванцову-Платонову.

- Ну, зачем же так, Ваше Высокородие, - смутился, краснея, юноша не более двадцати лет отроду с нежным цветом лица и пушком вместо усов, - не только вышеупомянутого автора почитаю. А более него Жюля Верна, например.

- Рад за Вас, что у Вас появилось время на чтение, портупей-юнкер. Только, надолго ли затишье? – заметил Глеб.

- Где бы только книг раздобыть побольше, - развёл руками юнкер.

- Садись за стол, Игорь. Питать тело тебе надо получше, мускулы растить. Скоро, глядишь, и винтовку на весу не удержишь, - по-отечески улыбнулся ему Дроздовский, удивляя окружающих тем, что помнил имена своих малых «дроздов».

- Есть мускулы растить, Ваше Высокородие! – козырнул бравый юнкер и краска залила его белое чистое лицо.

Иметь денщика было слишком большой и ненужной роскошью в условиях такой войны, но офицеры догадывались, что Иванцов-Платонов часто помогал своему любимому командиру в такой роли. Адъютант Дроздовского, Николай Кулаковский, был слишком занятым человеком, чтобы помогать командиру в мелочах. Никто не мог бы осудить такое: слишком необходимым человеком был полковник Дроздовский. Иванцов был столь же ярым монархистом, как и его начальник, происходил от боковой связи дворянского отпрыска с крестьянкой и имел положение разночинца. Его мечтательный идеализм импонировал всем офицерам, кто его знал. Вслед за Игорем вошёл и его приятель из алексеевцев – вчерашний студент подпоручик Ераст Знаменский – нервный мелковатый молодой человек с землистым цветом лица, чуть постарше Игоря, в бело-голубой униформе – цвета университетского значка. Он полностью разделял взгляды друга и преклонялся не только перед памятью Маркова, но и перед именем Дроздовского. Увидев, что полковник приехал в штаб, расположенный близ позиций алексеевцев, Знаменский сразу же прибежал, чтобы встретить друга и полюбоваться на своего кумира. Глеб знал, что болезненного Ераста одно время хотели отправить в тыл, поскольку недуг его никак не вписывался в образ белого воина: юноша страдал эпилепсией. Знаменский вытянулся в струнку и отдал честь всем присутствующим высшим чинам, но сосредоточил свой взгляд на легендарном Дроздовском.

- Любо-дорого смотреть на подрастающее поколение в их лице, - невольно улыбнулся, вечно пребывающий в расстроенных чувствах, Истомин, глядя на дроздовца и алексеевца. - Как такое возможно, что в одной стране и храбрецов-богатырей хватает, но и тех, что офицерам в спину стреляют, бегут с фронта, взламывают погреба и упиваются?

- Таких питомцев с первого и до последнего дня пребывания в училищах наши лучшие офицеры воспитывали в духе рыцарских традиций, - сказал подполковник Межецкий. - А принятие присяги в военных училищах - чрезвычайно торжественное событие, совершавшееся под марш «Под двуглавым орлом». И учащийся повторял слова: «обязуюсь и клянусь Всемогущим Богом перед Святым Его Евангелием защищать Веру Царя и Отечество до последней капли крови...» С петровских времен именно так произносилось! Потом целовали поочередно Крест, Евангелие и Знамя. Понятие службы «За Веру, Царя и Отечество» становилось для них кодексом чести и образом жизни. На первом месте была, конечно, Вера. В день производства в первый офицерский чин начальник училища вешал на шею каждому юнкеру маленькую серебряную иконку Казанской Божьей Матери, которая почитается покровительницей воинов. Но, Любомир Вячеславович, наш алексеевец не заканчивал военного училища, а выбился в подпоручики совсем недавно, пойдя в добровольцы со студенческой скамьи. Его я хорошо знаю. Сам служу в Алексеевском полку. Вы уж извините, поясняю, как человеку штатскому.

- Сам Суворов придавал огромное значение вере, заявив: «Безверное войско учить - что ржавое железо точить», - добавил капитан Ведищев, - Вера - краеугольный камень воспитания в царских училищах. Молитвой начинался учебный день, молитвой и заканчивался. Нередко юнкера прислуживали при Богослужении, пели в церковном хоре.

- Ну и перегибы тоже бывали. Из-за них отворачивалась часть воспитанников, склонялась к безверию, - вставил поручик Роман Заруцкий, несколько демонстративно-скептически вздохнув.

- С такими молодцами мы победим этих нехристей! Белое воинство – рыцари веры! – воскликнул Любомир.

- Боюсь, штабс-капитан, что без второй половины добровольцев, что настроена совсем иначе, даже нашим рыцарям веры красных не одолеть, - возразил Роман.

- С такими чистыми душой офицерами мы непременно должны победить, Любомир Вячеславович, - добавил Глеб, - жаль только, что «российская рыба» давно гниёт с головы. Разлагали молодёжь, чтобы сделать из неё не менее половины «своей», изначально верхи. Даже наши талантливейшие писатели, как тот же западник-Тургенев. И уж никак не обездоленные классы начинали революционную смуту. Целые поколения нашей молодёжи увлекали декабристы, Герцен, Огарёв и прочие ненавистники нашей государственности. Революция становилась хорошим тонам в самом высшем петербургском свете. В интеллектуальной среде идеалом становилось высокомерное отношение к самодержавию, его отрицание в принципе, желание строить общество по парламентарному образцу Англиии, а то и республики Франции. И не важно, что британцы – наши старейшие кровные враги, сделавшие столько пакостей России – от Крымской кампании, вооружения турок в семидесятые и затем и японцев. Англия у нас почитаема, англофилы – целая когорта нашей интеллигенции. Недавно британцы оставили Баку туркам, которые тут же, с немалым воодушевлением, учинили резню армян. По примеру Бакунина, анархисты охотно принимали в свои ряды всякий сброд, подчёркивая тем самым, «революционный потенциал» люмпенов. Началось разложение традиционных семейных отношений. Так, женщины составили почти треть Боевой организации эсеров и четверть всех террористов! Они шли в революцию с крайним фанатизмом. Их жертвенность ради убеждений отражала, в какой-то мере, извращённый православный идеал женщины-мученицы. Помню некоторые заявления, вроде: «Мои социалистические верования слились воедино с моей религией... Я считаю, что мы, социалисты, продолжаем дело Христа, который проповедовал братскую любовь между людьми». Еврейки, весьма закрепощенные своим социальным укладом, кидались в терроризм с не меньшим воодушевлением, отрекаясь от своих устоев. Радикалы-иудеи вышли из среды с глубоким сознанием своей избранности и мессианства. Материалист Маркс, отрицая все духовные ценности, усмотрел очередной избранный «народ» в пролетариате. В Санкт-Петербургском Императорском университете обучали идеям на основе германской философии истории, истории философии и истории философского права. Души русских профессоров становились более тевтонскими, чем немецких. Эсеры-боевики начали стрелять и бросать бомбы, в проходящих военных, без всякой провокации. Ношение любой формы могло стать основанием для пули. После 1905 года население было запугано настолько, что в иной раз гробовщики и священники не решались оказывать свои услуги жертвам революционного террора! Родственники боялись приходить на их похороны! Но в целом, народ России верил в те годы, что жизнь будет лишь лучше. Особенно заметно богател в начале века народ Сибири и Туркестана.

- Помню анекдот на эту тему, - вставил Заруцкий, - «Расстреляно в крепости одиннадцать анархистов; из них - пятнадцать евреев». Был расхожим и вопрос: «Когда убийца становится революционером?» Ответ: «Когда он с браунингом в руке грабит банк». Вопрос: «А когда революционер становится убийцей?» Ответ: «В том же случае». И ещё было про министра финансов Витте, который якобы решил заменить золотые деньги динамитом, поскольку динамит течёт в Россию, а золото из неё утекает.

- С «красного петуха113» всё началось. В пятом году. Вот тебе и богоносец... Царя надобно им, а под ним сурового диктатора, как Корнилов. Иначе как с ними? - состроил брезгливую мину Новгородцев.

Охотин очередной раз поймал себя на мысли, что этот человек ему чем-то неприятен. Похоже, что он неискренен буквально во всём.

В столовую незаметно вошёл пожилой грузноватый мужчина - всеми почитаемый опытнейший врач Пряничников. Выходец из земских врачей – всегда незаметных, но подлинных героев-тружеников. Всю жизнь на селе помогал народу, а с началом Великой, пошёл работать на передовую по велению сердца. Вслед за ним вошёл двадцатипятилетний Сергей Эфрон –худой волоокий человек болезненного вида в чёрно-белой форме марковцев – символике смерти и воскрешения. Глеб слышал лишь вскользь о нём, что мать его – дворянка из рода Дурново, дочь штабс-ротмистра, а отец – из богатых евреев. Оба были народовольцами. Жена Сергея – какая-то поэтесса, вроде бы ставшая известной. С четырнадцатого года Сергей пытался записаться добровольцем на фронт, но не прошёл медицинскую комиссию и стал прифронтовым санитаром. После Февраля окончил, кажется, юнкерское училище ускоренным путём. Участвовал в сопротивлении большевикам в Москве, бежал к добровольцам и даже выдержал Ледяной поход! Узнав такие подробности, Глеб не мог не отнестись к такой биографии вполне почтительно.

- Присаживайтесь, Фалей Артамонович и Вы, господин юнкер. Пища тут остывает, - улыбнулся врачу Глеб.

- Благодарю Вас, спасибо. Времени в обрез. Сулемовый раствор никак не удавался. Ничего, откушаю. Не беспокойтесь, - усталый человек с немного детским по выражению, но сморщенным бритым лицом, стал смущённо ковыряться в карманах, извлекая из них то носовой платок, то футляр с йодом и мелкими хирургическими принадлежностями.

Пряничников был скорее республиканцем, но все офицеры-монархисты любили его от этого ничуть не меньше. Глубоко упорядоченному государственнику-доктору было важнее величие России, чем её общественный строй. Эфрон молча присел на скамью.

- Крепкий крестьянин быстро осваивал Сибирь, квалифицированный рабочий был доволен жизнью. Неспроста сейчас ижевские и воткинские рабочие в рядах белых. Естественно-научная интеллигенция, в основном, усердно трудилась во благо Отечества, но гуманитарная мутила воду, - продолжил свою мысль Глеб, - по-прежнему плохо жили ленивые бобыли-крестьяне, да люмпены. Они теперь - главная опора узурпаторов.

- Вам там виднее, - вдруг проговорил полковник, - мне пора, господа. Честь имею.

С этими словами Дроздовский удалился, а вместе с ним и Иванцов-Платонов.

- Всё так, Глеб Гордеевич, но обобщение немного упрощённое получается. Всё же трудно жилось и значительной части трудолюбивых крестьян, - вставил Пряничников.

- С Вами трудно не согласиться, Фалей Артамонович, но Россия отставала экономически. Требовалось время и всё шло к тому, что лет через пятнадцать нас было бы не узнать... Думаете, что наша семья, отпрыски генерала, так уж и с жиру бесились? Нет, всю жизнь свою каждый из его сыновей свой грош берёг. Копили книги, картины, деньги тоже. Но достатку в семье было куда меньше, чем в средней купеческой, а детей у отца очень много было, дом в центре Москвы дорого обходился, образование детей, выезд. Даже зажиточный крестьянин иной мог больше средств своим детям давать, чем наш отец. Царский генерал это - так, более - вывеска. Привыкли мы, дети генерала, что всё имущество наше общее с небольшим отклонением в плане книг по интересам каждого, которые формировали личные дополнительные библиотеки в доме. Но основа библиотеки была общая для всех обитателей большого дома. Отпочковывающиеся выросшие дети, должны были заводить личную посуду и прочее, но не тянуть из дома отцовского. Нас, генеральских детей, воспитывали в понятиях о «равенстве всех людей перед Богом».

- Не сомневаюсь, Глеб Гордеевич, что именно так Вас и воспитали, - откликнулся врач и, смущённо улыбнувшись, потупился.

- Вы знаете, Глеб Гордеевич, - заговорил вдруг Новгородцев, - мы жили с семьёй в Москве, но у нас имелось прекрасное поместье, где мы проводили лето. Всё детство я играл в бабки с крестьянскими мальчишками, не имея понятия о сословных перегородках. Эх, отрочество – пора беззаботная! Чаепитие на открытой веранде, когда из села доносятся деревенские хоры, дальний колокольный звон, в саду – стрекот кузнечиков, сверчки с вечера, да размеренное конское пофыркивание со двора. Дурманящий аромат мяты, доносящийся с речки. Весной - ландыши, кукушкины слёзки... Полуденный полёт жаворонка над никлой гречихой в знойный летний день. А после Ильина дня на клумбах остаются одни розы, жасмины и лиловые «рыцарские шпоры». Господи, неужели ничего этого больше никогда не будет? Уму - не постижимо!

- Вы прямо – поэт, Новгородцев, - произнёс Заруцкий с самым невинным видом.

- Да только вскоре разочаровался я в своих крестьянских приятелях, - продолжил Вадим, - Помню шли мы с отцом по аллее, наткнулись на мальчишек, обломавших немало веток, полных смородины. «Зачем же вы так, мальчики?» - спросил отец. «А всё равно наше будет, говорят» - последовал ответ. Но ломать-то зачем, спрашивается? Так, то незадолго до пятого года случилось. Жизнь в деревне тогда уже готова была сделаться невыносимой, но навели порядок до Февраля семнадцатого. Последний раз был я в поместье незадолго до осени прошлого года: становилось уже страшным наше пребывание в нём. Стало очевидным, какую мысль усердно внушили крестьянам эсеры: «Подождите, мы дадим, всё будет ваше». Большевики сказали: «Чего вы, дурни, ждёте, - берите» и упростили всё до предела.

- Не могу с Вами здесь не согласиться. Страсть к дереву есть стремление к лучшему будущему. Это прекраснейшая из людских страстей, - заявил Любомир, - как мне недавно говорил один помещик, человек очень передовых взглядов, мечтавший сделать всех крестьян вокруг его усадьбы зажиточными, и немало усилий совершивший для этого. «У народа нашего зачастую наблюдается просто ненависть к дереву. С какой жестокостью крестьяне обычно обращаются крестьяне с деревьями! Для них дерево - только материал и не более того. Красота, прохлада в тени дерева в зной их не тронет». Голый прагматизм, господа!

- Вот - вот! – подхватил Новгородцев, - жажда единовременности наживы есть самый пагубный принцип крестьянского хозяйства, то есть и всей России. Потому для казаков и всей крестьянской России мы «кадюки» и никакой приязни вызвать не можем. Плевать им всем на державность.

- Но не забывайте, поручик, что в обычной войне правительство должно снабжать свою армию, и народ это так и воспринимает. Узурпаторы сидят в центре и способны снарядить и накормить Красную армию. Добровольцев командование и правительство Юга, снарядить не могут. Даже и накормить – не всегда удаётся, - заметил Охотин.

- Получается парадокс, - с новым воодушевлением начал Истомин, - добровольцы часто спасают обывателей от чудовищных расправ красных, но благодарности почти никогда не встречают. В первый момент, разве что, когда мы входим в городишко и все вокруг ликуют. Но как только выясняется, что армия наша нуждается в материальной помощи, ликование куда-то исчезает.

- Доходит до того, что извозчики бегут с вокзалов, завидев наши санитарные поезда. Не желают возить в госпитали раненых добровольцев даром. Знают, что платить нам нечем114, - возмущался капитан Ведищев. - Нас губят шкурники и трусы.

- Но этого нужно было ожидать. Ещё Александр Сергеевич говорил: «Мы малодушны, мы коварны, бесстыдны, злы, неблагодарны; Мы сердцем хладные скопцы, клеветники, рабы, глупцы...», - вставил Вадим Новгородцев.

- Но таких большинство... И что остаётся нам? Как выжить? Остаётся одно: мародёрство! – подытожил Заруцкий. - И ничего в том кощунственного не нахожу. Наш скряга-обыватель сам виноват. Имеется даже шутка по этому поводу: «когда уходят красные - население с удовлетворением подсчитывает, что у него осталось. Когда уходят белые - население со злобой высчитывает, что у него взяли». Говорят, что Кутепов карает за такую «реквизицию», но не все, благо, столь строги115.

- Всё это очень печально, ибо белые толкуют о законности и порядке, но сами их нарушают. Красные же, привносят беззаконие, и обыватель судит их с разной точки зрения. Вот, в чём беда, - сказал Глеб.

Последним к ужину присоединился малоизвестный Охотину Куколь-Яснопольский – человек штатский, который, как известно, не был способен воевать, но был честнейшим идеалистом и работоспособным. Он вошёл с каким-то молодым корниловцем, которого Глеб и вовсе не знал. На лице корниловца застыла искусственная мина презрительного разочарования, ставшая типичной для мимики его полка, его хорошим тоном.

- Народ опустился, что говорить. Живут лишь сегодняшним днём. Разве крестьяне только, как поручик тут уверяет? Нет – все! Горожане – без исключения! Помогать нам не спешат даже толстосумы, - говорил Ведищев, - казалось бы – в их интересах.

- За какой-то год охамел народ неимоверно. Матерная брань и от баб теперь слышна. В воздухе висит! Ведь не бывало такого, – воскликнул Любомир, - всё чаще народ, да и офицеры, что греха таить, стали мысль свою выражать матерно. При Государевом порядке такого и не могло быть безобразия.

- В начале войны, пред боем, солдаты зарекались Господа Бога гневить, дурные слова поминать, - проворчал Ведищев, - До недоброй памяти Приказа, слова худого с уст моих не слетало и вовсе. С цепи в семнадцатом все посрывались. И не только рядовые. Большинство офицеров стали матом грешить. Как говаривал мне на днях один добрый солдатик: «Народ, Ваше Благородье, до того озверел, что без таких слов ничего не поймёт уже. До войны сам не мог руки на свинью поднять – крови боялся. А ныне мне хоть животину, хоть большевика – глазом не моргну. Честно говоря, и в атаку идти поначалу боялся. И немца не хотел сам убивать. Командир же сказал, мол, иди вперёд и «ура» ори, да как можно громче. От того страшно не будет. И прямь помогло!»

- Ладно бы только сквернословил, а то ведь как озверел народ, - заметил Глеб. - Если кто из наших марковцев-страстотерпцев и скажет, чего лишнего, от усталости, голода, холода, завшивленности – не беда. Больше настораживает, что слабый пол в общественных местах непотребные слова изрыгать начинает. Не было никогда такого! Если и употреблял кто из баб, так в таких местах, как Хитровка, в зарытых социумах. Народ звереет. Враг наш поражает, его лютость и неудержимая ненависть к офицерам. Или даже к родителям офицеров! Видел однажды летом изуродованный труп старичка - начальника станции. На груди его лежали проткнутые штыками фотографические карточки двух молоденьких прапорщиков, сыновей начальника... Все вы слышали, что на голых плечах пленных офицеров не раз вырезали погоны, а вместо звездочек в них вколачивали гвозди. На лбах выжигали кокарды, а на ногах сдирали кожу узкими полосками в виде лампас. Тяжело раненных офицеров однажды медленно сожгли на кострах. Ожидая неминуемого плена, наши офицеры стреляются, а если они не в состоянии пошевелить рукой, просят своих друзей добить их во имя дружбы!

- Зелёная шваль, вроде батьки Махно, говорят, также лютует с офицерами, - добавил Заруцкий. - Мы ещё далеко от них, а слабоватая Южная армия страдает. Некая Маруся Никифорова, вроде как - кавалерист-девица, собственноручно пытает пленных офицеров.

- Существует ли всё ещё, так называемая, Южная? – спросил сам себя Истомин.

Перед сном Глеб Гордеевич присел за рабочий стол, чтобы привести в порядок свои бумаги. «Так... » - размышлял Охотин, перелистывая последние сводки, – деревни Кубани заедает самогонка. Небывалое доселе пьянство... Оттого и хлеба мало, что зерно идёт на самогонку. Пуд зерна дает им до ста рублей чистой прибыли, аппаратов же для гонки более, чем достаточно. От отобранных у населения, в ходе борьбы за государственную монополию, аппаратов ломились склады разгромленных акцизных управлений... Печально всё это... Но главное не это, а «создание большевиками комитетов бедноты и наглое ограбление зажиточных крестьян, сопровождаемое безудержным насилием согласно политике продовольственной диктатуры116...» Всё чаще крестьяне восстают против извергов117. С весны создаются «продовольственные отряды», в которые вступают рабочие. Им растолковали: «хлеб для вас придерживают кулаки. Пойдите убейте кулаков, у ваших детей будет хлеб. Не все верят большевикам, но 30 тысяч вооружённых рабочих города выставили. Ленин не стесняется в выражениях: «Беспощадная война против кулаков! Смерть им!... Надо шире применять расстрелы. Взять 25-30 заложников из числа богатых крестьян, которые отвечали бы жизнью за сбор и отгрузку зерна». С марта создаются части особого назначения - ЧОНы. В них набираются, прежде всего, так называемые интернационалисты – сброд люмпенов со всего мира – от Венгрии до Китая. Их уже до тридцати тысяч... Слово «человек» здесь не совсем подходит. На Тамбовщине действовал «летучий отряд» под командованием комиссарши Гельберг – в народе - Красной Сони. Крестьяне прозвали её Кровавой Соней. Отряд её состоял из венгров, китайцев и австрийских немцев. Ворвавшись в посёлок, Соня устраивала «чистку», истребляя священников, офицеров, унтер-офицеров, георгиевских кавалеров и гимназистов. Обычно она расстреливала собственноручно и с огромным удовольствием. Убивала обречённых на глазах жён и детей. Наконец, крестьяне многих деревень объединились и разбили Летучий отряд наголову. «Всех его «интернационалистов» перебили, а Соню посадили на кол. Вой её доносился трое суток...» Творится что-то невообразимое. Хуже самого страшного ночного кошмара! Другого комиссара там же, на Тамбовщине, распилили пилой на козлах. Жутко, но ведь за дело – расстреливал учителей, священников, женщин и детей. Под Ставрополем на место казни с лужами крови большевики пригнали местных гимназисток. Девочкам по четырнадцать лет велели раздеться под дулами винтовок, но убивать не стали: насиловали, пороли плетьми и прутьями, стреляли поверх голов118. В продотряды принимаются бывшие уголовники, люмпены. Член губпродкома латыш Лаурис, расположившись с отрядом в селе, требовал на ночь от населения 31 женщину - для себя и своего отряда. Тех крестьян, которые не хотели давать развёрстку, ставили в ямы, заливали водой и замораживали. Слышал, что отнятый хлеб зачастую до городов и не доходит, сгнивает и расхищается...

Ясно одно, что сонмы большевиков щедро сдобрены различными типами уголовников, неврастеников, неудачников от обычной жизни, кокаинистов с морфинистами, бродяг и босяков, давно собственности ни своей, ни чужой не признающих. Называли таковых в народе прожженными. Если среди таковых попадаются образованные, то они ещё опаснее для общества, ибо полны презрения ко всему миру, вере, устоям. В речах Ленина они учуяли родное душе босячество, прикрытое идеями Маркса. Порою попадались среди большевиков люди большой силы воли, но неразборчивые в средствах нигилисты, а также типы с садистскими склонностями, или жаждущие отрицать всё и вся полу-сумаcшедшие маньяки. Словом – от сущих дегенератов до злых гениев119. Каждому в хаосе новой жизни находится своё место. К большевикам примазываются и случайные попутчики, которые вовсе не сочувствуют их идеям, но просто ищут теплые места, или рабы по природе. Иные – чтобы не помереть с голоду и избавиться от преследований, от угрозы расстрела себя и близких, чтобы сохранить своё имущество. Для уголовных коммунизм стал раем: куда лучше отсидки - даже, если порой рисковать приходится. Для армии, укомплектованной хотя бы на четверть из подобных отбросов, не существует уже ни Женевских конвенций, ни Красного Креста. Такое воинство грабит мирных жителей, насилует женщин и детей, оскверняет храмы и глумится над трупами.