Смерти не бывать

- Как же тогда может тот же князь уверять, что большевизм задуман для воскрешения самодержавия? – удивилась Настасья, но ответ не получила.

- Да, Аполлинария, не только скорая помощь, и трамваи не ходят. И слава Богу. По-моему, в них всё кишит вшами и ворьём.

Настасья вспомнила, как весной, в трамвайной давке, маме вырезали спину каракулевого пальто. Ртищева-Оболенская заметила это, лишь выйдя из вагона, на морозном ветру.

- Недавно от князя шутку слышала: «на митинге оратор расписывает: мы сделаем то-то и то-то, и электрификация, и солнца нам уже не надо - зальем города искусственными солнцами! А тут скромный голос из публики: «А трамваи будут ходить?» - улыбнулась тётушка.

- У рабочих и продать-то нечего, в отличие от таких, как мы. Им обещали «власть рабочих и крестьян», а получилось, что пока достаётся им больше других. Правда, их не трогают, они как бы свои, а нас могут в любой момент выселить, наших мужчин расстрелять, - добавила Настасья. - На днях посреди Лиговского я слышала, как сокрушался старый рабочий: «Был я при Царе первым мастером - до ста целковых золотом по праздничным дням получал! Самогон истинный, а не денатурат какой пили. А сегодня, вон – сапоги текут, да брюхо с голоду сводит. Чем больше народу нашего повымрет, тем лучше выжившим станет. Едоков меньше – харчей больше». Неожиданно подошли люди в какой-то униформе и скрутили ему руки, повели...

- Они могут убивать и не только мужчин, - мрачновато проговорила Аполлинария Ртищева-Оболенская. - «Хочешь быть с нами - дадим есть, а не хочешь - пеняй на себя» - лозунг большевистской политики по отношению ко всем. До войны питерские рабочие зарабатывали совсем не худо, если уж имели место на заводе. Чтобы их выгонять на забастовки, левым приходилось много мудрить и выдумывать.

- Столица наша не имела подлинной почвы, русской основы. Так же и её люди. Интеллигенция же, в особенности, - грустно сказала Настасья. - Коренного населения у нас тут было всегда мало. Город наводняли выходцы из разных провинций. А такая каша населения нигде не склонна иметь своего стержня, устоев и порождала безответственную интеллигенцию, способную воспеть даже террор, а также обширное полускрытое дно из отбросов общества – попрошаек, уголовников, которые охотно нанимались неразборчивыми политиками. Такое скопление необратимо порождает социальные катаклизмы, что мы и пожинаем. Студенты, правда, к Октябрю опомнились и развернулись против революции. Но для этого им надо было увидеть, что наделали думцы и Советы с армией и фронтом. Очевидно одно: «Тень люциферова крыла» распростёрлась над несчастной Россией.

- Анна, скажи своей дочери, что бродить по городу стало слишком опасно. Мне она всё равно не поверит, - строго сказала тётя маме.

- Как и мне. Бесполезно, дорогая сестра. Эмансипация, равноправие... Драть дщерь мою некому было, как говорят в народе... Как мне хочется в оперу, вы себе не представляете! А существует ли она? Такое ощущение, что её уже нет и быть не может в этом мире! - теребила свой гипюровый воротник мать Настасьи.

- Не думаю, что это так, Анна. Повелением Государя Александра Третьего итальянская опера была неожиданно упразднена. Большой театр передали русской опере, которая уже шагала семимильными шагами. Русская музыка была тогда ещё чужда восприятию столичного света. Лишь Чайковский сумел покорить всех. Россия стала постепенно становится более русской... Убранство столичных жилищ, бывшее привычным с николаевских времён – помесь неоготики с ампиром, постепенно заменял свой, отечественный модерн. Изначально опять позаимствованный у Запада, но обрусевший... Но я отвлеклась. Du reste18, не думаю, что большевики станут торопиться с закрытием оперы. Думается, что скорее начнут ставить в ней свои футуристические бредни.

- Но Отец Государя en effet19 перегибал палку с русификацией, согласись, сестра, - возразила Анна. - Когда же Санкт-Петербург стал Петроградом и немцев в Москве громить стали, я поняла, что и Государь наш пошёл на поводу у крайних сил. И Петру Великому бы не понравилось такое переименование его столицы.

- Voyons20, если Александр Третий и перестарался с русификацией, то только в Лифляндии, где баронов начали излишне зажимать. В остальном эти перемены давно назрели. Полагаю, что Сын Его просто не успел навести порядок в ходе Московского погрома после отступлений пятнадцатого года. К сожалению, главноначальствующим Москвы в то время поставили бестолкового Феликса Юсупова.

- Думаю, что всё верно было задумано в Лифляндии. Не могу даже сравнивать этих варваров-бошей с аристократическим духом Entente cordiale, - продолжила Анна. - Тевтонцы несут лишь угрозу миру.

- Не будь столь наивной, сестра, - возразила Аполлинария. - Англии больше всех других выгодна эта война. Для прочих держав она - безумие.

- Не забывайте, что Германия это монархия, как и мы, - вставила Настасья. - Нам было бы лучше иметь союз с немцами. Защищали бы монархический порядок с ними заодно. Как уверял преподобный Варсонофий Оптинский: «из немцев и татар выходят хорошие русские люди, патриоты (то бишь – православные или даже не всегда таковые) Вот из французов и поляков русский человек выйти не может».

- С каких это пор ты изучаешь труды преподобных отцов, mon petit choux21? Помилуй, дочь моя, но Великобритания – не образец ли идеальной умеренной монархии? – усмехнулась мать.

- Pour l’amour de Dieu22! Какая же там монархия, если премьер Англии фактически имеет уже первое слово? – покачала головой Настасья. - Что до меня, то я готова нашить себе на рукав fleur-de-lis23.

- Надо признать, что недавно мы все были склонны необоснованно ворчать на наше правительство, на монарха. Теперь мы видим его лишь в сладких дрёмах, - вздохнула Аполлинария. - Рассказывают, что Шаляпин, который некогда заявлял «в этой стране жить нельзя», с семнадцатого года сетовал: «Почему я должен петь для матросов? Да к тому же – для конных матросов? Где это видано, чтобы матросы были конными?» А не сыграть ли нам в бридж, Анна?

- Что-то позабыла я такие игры...

- Бридж - просто испорченный, забытый винт. Сразу вспомнишь.

- В другой раз может быть... Кстати, вспомнилось о Юсупове-младшем, которого ты упомянула, сестра, - улыбнулась Анна. - Когда, ещё до войны, видела Феликса у князя в гостях, Юсупов только что вернулся из Лондона и с воодушевлением рассказывал об английских нравах. При этом, с особым бесстыжим упоением, он упоминал дом пятьдесят пять по Итон-Террас, завсегдатаем которого он якобы стал. Этот юнец вообразил, что мы тут ничего не ведаем о всех этих заграницах и что мне невдомёк, существование аристократического лондонского борделя, финансируемого самим принцем Уэльским.

Настасья допила чай и удалилась в свою комнату, продолжив копание в бумагах. Приходили мысли о тётушке, с которой она провела большую часть своей юности. Мать всё чаще бывала в поездках по Франции. Её потрёпанный путеводитель Бедекера по Парижу до сих пор занимал в доме заметное место, словно настольная книга. Рано овдовевшая, тётя Аполлинария была весьма сурова в воспитании своего сына, желая его сделать достойным отца, но распространяла тот же полу-спартанский метод и на племянницу. Тётя допускала нахождение племянницей удовольствий лишь в высоких материях: в слушании классической музыки, либо в чтении классических произведений литературы. Тётушка была нетерпима к глупым играм, танцам и хождениям на уличные праздники. Сладкого детям не полагалось, а просить что бы то ни было, запрещалось. Спать следовало в очень холодном помещении. Предельная честность во всём было главной задачей воспитания. Материальное и внешнее считалось низким и недостойным. Когда-то всё это начало раздражать взрослеющую девушку и возникло неизбежное стремление поскорее избавиться от запретов. Но теперь она понимала, что они были во благо её духовного развития. Не раз слышала Настасья от тёти уже в зрелые годы: «Ты же не какая-нибудь эмансипе, а достойная дама чистых кровей, к тому же – недурна собой. И что тебе стоит найти себе подходящего мужа, вместо думского болтуна Бориса Охотина?» На это Настасья пыталась отшутиться: «Неплохо побывать замужем за таким красавцем. Даже, если он и пустобрех. Разве не так, тётушка?» В ответ со стороны тёти доносилось: «Что я могу сказать на такое? Это уже ни в какие рамки». Такие перепалки тянулись до последних лет. Настасья отвечала с непроницаемым видом, мол, пусть мужчины сами её находят, ибо недостойно даме проявлять интерес к ним первой, как внушала ей некогда сама же тётушка. На это тётушка ворчала, что племянница дождалась, когда город опустел, поскольку все достойные мужчины на фронте.

Среди прочего», Настасье попалась совершенно никчёмная бумажонка с убедительной надписью: «Борно-тимоловое мыло Юргенса спасает от пота, загара, веснушек, угрей, прыщей и жёлтых пятен. Благовонное туалетное мыло высшего достоинства». Под этой этикеткой значилось: «Один кусок 50 копеек, полкуска – 30». «Цены явно не нынешние...» - подумала Ртищева. В корзину для бумаг последовал и обрывок газеты, где можно было прочитать: «22 января – годовщина Кровавого воскресенья. Все на митинг. «Теперь уже не 22, а девятое... Календарное нововведение меньше соответствует природным явлениям, - вздохнула Настасья. – А это ещё, что за гадость: «Завоевания революции в опасности! Буржуазная пресса есть одно из могущественнейших орудий буржуазии, отравляющее умы, вносящее смуту в сознание масс, клеветнически извращая факты». Кто бы писал! Ведь к весне нынешнего года всякая небольшевистская пресса приказала долго жить. С августа вся частная периодическая печать под запретом... Теперь призадумаешься прежде, чем выбросить эти бумаги после холодов прошедшей зимы... Всё же – топливо. Но по большому счёту нашей семье пока что грех роптать. В декабре прошлого года специальным декретом объявили, что все «буржуи» должны постоянно носить при себе справки из домовых комитетов с рабочей книжкой и работоспособные из них также отбывать «трудовую повинность» в «трудовых батальонах». «Работы проводить под надзором красноармейцев. Сопротивляющихся – расстреливать», подпись - Ленин. С внутренним содроганием вспоминаю эти строки... Пронесло пока. Лишь несколько дней постучала по льду киркой по многу часов, переговариваясь с подругами по несчастию. После переклички дамы «из бывших» расходились по домам. Весёлые неологизмы: «бывшие», которых «вычищают» со службы, кто теряет прежнее положение в обществе. Напоминает «живых покойников». С первой советской Конституцией 10 июля возникает новенькое словцо: «лишенцы» - лишённые политических прав. Хотя до того нас начали лишать хлебных пайков... Мы лишенцы, поскольку имеем неправильное происхождение. К счастью, им ещё не известно, где находится мой кузен... Забавно, что Троцкий, сын очень богатого человека – не «буржуй». Но прошлой зимой стало уж слишком голодно. Продать что-либо не всегда удавалось. Даже имея хлебные карточки, часто невозможно было что-либо получить по ним. Но, чтобы их иметь, следовало работать в подобающем месте. Втроём питались четвертушкой хлеба, замешанного с трухой, выдаваемой на два дня. На завтрак имели пару картофелин. Иной раз добывали треску по три рубля за штуку, но малосъедобную и солёную воблу. Морковный чай назывался «кофеем»... Зима оказалась «турнепсной24», как за год до этого немцы, не имевшие хлеба, прозвали свою тяжёлую зиму. Одни петроградцы выедали внутренности сдохших лошадей, валявшихся прямо на Невском, и многие умирали. Другие, сидящие на большевицком партийном пайке, не пускали жителей деревни-«спекулянтов» их накормить. «Мешочником» считается всякий, кто привозит какую-либо еду в Петроград даже и для своей семьи. Дело мешочников рискованное - по дорогам идёт как грабёж беззаконный, так и узаконенный под названием «реквизиция». Бывает и хуже. Сама видела, как на Московском вокзале патрули-китайцы пальнули в воздух, схватили человека, сорвали одежду и – к стенке. До войны смерть казалась событием особенным, исключительным. Об убийствах давно не слышали, а Первая революция забывалась. Сегодня убийство - явление обыденное. Страшно жить... Надо успеть почитать до темноты - электричество дают вечером с 9 до 10, а свечи по нынешним временам – роскошь».

Наступила осень. Ночь спускалась непривычно и неожиданно рано. Оставалось усесться в кресло и предаться воспоминаниям, или каким-либо сокровенным мыслям. Ртищеву давно уж не волновал вопрос возможности повторного замужества. Сначала надо было ждать возвращения офицеров с Германского фронта, а после разгрома офицерства и смотреть в городе было не на кого: достойные оказались где-то на Дону или за Волгой. Известия о военных столкновениях их с узурпаторами были скудны и отрывисты. Насколько же они соответствуют истине задавался себе вопросом каждый, у кого душа болела за судьбу державы. Перемалывались самые нелепые слухи, например о том, что генерал Корнилов идёт на Москву во главе Донского войска. Подобные нелепицы нередко слышала Настасья от новой своей подруги Елены Басаргиной, с которой они познакомились в «трудовом батальоне», размахивая кирками. От мужа Елены не было известий с тех пор, как он отправился на Дон к Каледину и Корнилову раньше, чем брат бывшего мужа - Глеб Охотин с семьёй. Елена умоляла мужа взять их с собой, но офицер отказался от такого риска. «Надо бы поскорее навестить Елену. Что-то давно не слышно о них, а ведь вся жизнь её теперь – надрыв. Бессонница съедает её. Дочка её пятилетняя может не пережить очередную зиму. До лета ходила к ним посидеть с больной девочкой, покуда Елена бегала в поисках провизии. С потеплением мы стали ходить все вместе, - думала Настасья, вглядываясь в заоконные сумерки из своего кресла. - Почему так часто вспоминаются события рокового Февраля семнадцатого? Как сейчас вижу захламлённую Дворцовую площадь, с которой едва только убрали трупы, а прошло больше полутра лет. Вижу серовский портрет Николая II, изрезанный ножом, стою рядом и плачу. Не могу остановить слёзы. Какой-то матрос цыкает на меня и гонит прочь. Не то, чтобы зло, но раздражённо – кого, мол, жалеешь, барышня? По городу расклеены объявления от «комиссаров по защите музеев». Просят полковые и флотские комитеты «принять меры к возврату в Зимний дворец художественных предметов большой исторической ценности, исчезнувших в ночь с 25 на 26 октября25...» У винных погребов Зимнего дворца, которые начали взламывать ещё до взятия Дворца красной гвардией, поставлена особая охрана. Но успели перепиться, передраться сотни солдат, матросов и к ним примазавшихся люмпенов. Возле Биржевого моста воздух был напоён запахом шампанского от разгромленных поблизости складов. Большевики не справлялись с долгожданной оргией разгулявшихся мятежных и дезертировавших полков. Посылали латышских стрелков против толп погромщиков и грузовиками вывозили трупы. Пишут о «калединцах, капиталистах и помещиках, надеющихся в пьяной междоусобице, в водке и крови утопить завоевания Октябрьской революции». Большевицкие лидеры и рады были запугивать народ призраком надвигающейся контрреволюции. Петроград объявлен на осадном положении. Собрания, митинги, сборища на улицах воспрещаются. Через месяц в Бресте застрелился генерал Скалон, принужденный отправиться туда в качестве председателя комиссии по заключению Похабного мира. А в ноябре, шедшие к урнам, замечали, как солдаты подле мест выборов посмеивались: «Не видать вам Учредительного Собрания. Наша власть таперича!» Да и боялись уже большевиков слишком многие, чтобы голосовать против них. Страх зародился в душах. Не было раньше такого. Голод пока был большевикам на руку. Именно они заправляли запасами продовольствия, что обеспечивало им приток пусть даже неискренних, но единомышленников. Была прекращена выдача всех пенсий... Всё чаще твердили о «гидре контрреволюции». В самом начале года столица пребывала в ажитации по поводу предстоящего открытия Учредительного собрания, о которого интеллигенция ожидала всё ещё какого-то чуда. Пятого января Собрание вроде бы открыли, и большевик Свердлов сцепился там с эсером Черновым, за которого проголосовало большинство. У Ленина, говорят, тогда случился припадок26. Но на стороне Свердлова была реальная сила. Большевики расстреляли мирную демонстрацию, выступившую под лозунгом «Вся власть Учредительному собранию!», распевавшую «Марсельезу»! На углу Литейного и Невского демонстрантов встретили пулемётным и винтовочным огнём. У Таврического собралась многотысячная толпа с заметным преобладанием рабочих – настоящих рабочих, которым были не по нутру большевики! Толпу разгоняли прикладами и дубинками. Говорили, что при разгонах демонстрантов погибло до сотни человек. Горький тогда возмущался и проводил параллель с Девятым января пятого года. Уже седьмого января появился большевистский декрет о роспуске презираемой «Учредиловки» - явления контрреволюционного. Говорили, что во время выступлений небольшевицких лидеров, толпа подвыпивших слушателей матерно орала на них, а некий матрос Железняк, прославившийся тем, что на митингах требовал непременно «миллиона голов буржуев» объявил, что «караул устал» и закрыл Собрание27. Ночью тот самый караул из двухсот матросов ворвался в тюремную больницу, где лежали арестованные депутаты от партии кадетов - Шингарев и Кокошкин, и штыками закололи обоих в их постелях. Тогда появился декрет Совета народных комиссаров, объявлявший кадетов партией «врагов народа» - ещё один «приятный» красный неологизм... Декрет требовал предания революционному трибуналу всех кадетских лидеров. Левые эсеры поддакивали большевикам. Во всяком случае, так передаёт тётя интерпретации князя. Тот же князь поведал о том, что ещё в апреле семнадцатого барон Врангель и граф Пален создали тайную организацию, охватившую верные воинские части. Вскоре большевики захватили Александро-Невскую лавру, убили священника Скипетрова, и народ начал крестный ход с анафемой, покушающимся на Церковь. Большевики тогда побоялись пресекать крестный ход. Улицы полны вооружённых китайцев и латышей. Им-то не жалко Россию с её прошлым. Зима была очень снежной, и однажды, знакомый старый еврей – противник новшеств, пошутил, окрашивая свою речь выразительным акцентом, что «и Черта оседлости под снегом перестала бросаться в глаза, но-о разве-таки в снегах всё дЕло? Похоже на то-о, что Черта охватила и Петрогра-ад – посмотрите-таки, ктО засел в Смольном и Таври-ическом. На стенах повсюду воззвание: «Же-ертвуйте на больных туберкулёзом дете-ей!» Было бы мне что жертвовать, кроме моей пода-агры». К весне вдруг резиденцию народных комиссаров перенесли в Москву. Мы перестали быть столицей и, поначалу обрадовались: подальше от кровавых тиранов станет поспокойнее. Но то оказалось пустыми надеждами».

Было уже совсем темно, когда в дверь Ртищевых-Оболенских начали стучать громко и требовательно.

- Это они, - спокойно проговорила тётушка, - Ася, не вздумай сопротивляться и отдавай всё, что потребуют. Если станут вселять, тоже не возмущайся. Анна, держи свои комментарии при себе!

- Опись ценностей! Откройте именем мирового пролетариата! – прокричали за крепкой дверью, и она содрогнулась от ударов чем-то твёрдым и тяжёлым.

- Открываю, спокойно, пожалуйста. Не могу же я прыгать в свои шестьдесят три года, - откликнулась Аполлинария, подходя к двери.

В прихожую ввалились дюжий матрос-красногвардеец с винтовкой, двое подвыпивших представителей городской шпаны и какой-то субтильный лысый тип в летах, несколько не вписывающийся в компанию.

- Показывай, мамаша, стало быть, свои ценности. Опись ведём мы тута, - гаркнул на тётушку матрос. - Давай живей! Времени у нашего брата нету.

- Таких, как ты тут хватает, недобитков. Всех потрясём! – добавил плюгавый и вертлявый малый с физиономией каторжника, пахнув перегаром.

Оттеснив тётю к стенке, ватага, стуча сапожищами по паркету, устремилась в гостиную.

- Вот это да! Вот живут же буржуи! Умеють! – забегал узкими глазками по мебели и картинам мордастый парень с ничуть не меньшей печатью каторжанина на образине.

- Давай, записывай, товарищ Вигилянский, чо стоишь! Трудись во благо пролетариата! – рявкнул матрос на «не вписывающегося» штатского.

- Приступаю, товарищ Головищев, - растягивая слова и шепелявя, откликнулся Вигилянский и извлёк из кожаного портфеля засаленную школьную тетрадку с химическим карандашом.

Послюнявив карандашик, точнее – его огрызок, оправив убогое пальтишко с обезьяньим воротником, Вигилянский изрёк:

- Достопочтенные дамы, то бишь, товарищи женщины, я являюсь уполномоченным по изъятию избытков предметов искусства у населения. Состою художником на страже революции и потому прошу позволить мне осмотреть мебель, картины, книги и прочие вещи.

- Да он совсем обалдел, этот Вигилянский, слышь, Егорка. Ускорь яго, а то я сам поддам яму, - обратился к матросу монотонной тихой скороговоркой вертлявый.

- Ладно-ладно те! А ты давай, поторопись, товарищ Вигилянский. Дел у нас полно, - сказал матрос, оглушительно сморкаясь при помощи всего лишь двух пальцев и, сбрасывая слизистую субстанцию на паркет.

- И чё с ними тут сиримонии разводим? Наше дело – конфикасыя. Пришёл – взял, что трудовому народу надобно – ушёл, - заметил мордастый и запустил ручищу в ящичек трюмо.

- Не обращайте внимания, Ася и Анна, - хладнокровно среагировала Аполлинария. - Такое неизбежно. Уж я-то наслышана. Вы бы, в самом деле, ускорили процедуру осмотра, точнее – инвентаризации всенародного имущества, господа-товарищи. И поскорее оставили нас в покое.

- Забирайте, что надо и – до свидания. Теперь мы в этом городе - de trop, словом - egalite, liberte u fraternni28, - ледяным тоном добавила Анна.

- По-моему, товарищ Вигилянский, эта старая сука обзывается тут не по-хорошему, - зашумел мордастый.

Матрос немного смутился от этих слов и велел мордастому «держать свои руки в руках».

- А ты мынэ не указывай, Егор. Ты тут у нас не товарыщ ТроцкЫй, - огрызнулся мордастый.

Товарищ Вигилянский томительные для всех пять минут что-то записывал в тетрадку, переходя из комнаты в комнату, а двое уголовничков постарались разойтись по углам, чтобы меньше бросаться в глаза матросу и хозяйкам. Их умелые ручонки начали шарить по шкатулкам и ящичкам.

- Мелочи неизбежно исчезнут в карманах, - вслух сказала тётя. - Хорошо ещё, что их начальник держит себя прилично. Благодарите Бога.

Но Анна Ртищева-Оболенская не выдержала и спросила матроса в лоб:

- А документы на подобный обыск у Вас имеются, товарищ?

- А что ж ты думала, мамаша? Что большевики к вам тут как грабители врываются? Да за такие слова можно знаешь, чего получить!

- Прекрати, Анна, я же предупреждала! – занервничала Аполлинария.

- Ладныть, барыня-товарищ. Сегодня я добрый и забирать тя куда следует не стану, - покачал круглой головой на массивной шее матрос, - налей нам за это по стопочке. Холодно на дворе.

- В доме есть что-нибудь крепкое? – спросила тётя почему-то племянницу.

- По-моему – ничего, - впервые нарушила молчание Настасья.

- Уж извините, товарищи революционеры, но спиртное не держим, - развела руками Аполлинария.

- Так уж и не держите? – гаденько усмехнулся вертлявый. - А мы поверим буржуйкам на слово, ребяты?

- Верить в наше время не стоит и батьке с мамкой, - вставил мордастый. - Пойду-ка я, Егор, проверю господскую кухню. Уж больно сытно живут тут, а народ всё голодает!

- Поди проверь, не помешает, - пробубнил матрос, - уж и налить им жалко стало. Тоже мне – сучары бесстыжие. Время такое, дамочки, что голодный сам, что нужно возьмёт и спрашивать не будет. По-ятно?

- Да у них тут в самом деле нечем поживиться, Егор. От того на них и мяса так мало. Ухватит не за что, - донеслось из кухни.

- Енти две-то ладно, а молодку я бы ишо как ухватил, - блеснул глазом вертлявый.

- Тоже мне! Нашёл себе «молодку». Постаршей нас будет, - заржал мордастый.

- Ладно, ближе к делу, - продолжил матрос, - товарищ Вигилянский тут готов уже, стало быть, забираем все енти картинки, да вилки с ложками. Серебро оно нынче государству нужно. Так-то, мамаши.

- Вы бы оставили хотя бы три ложки на каждую из нас, - тихо промолвила Настасья, глядя на исчезающее в мешках фамильное серебро.

- Мы и тебя ещё прихватим, не нуди тут под руку, а Егорка? – ухмыльнулся вертлявый.

- А кралю бы енту мы с собой, а ребята? Ты же не против, начальник? Пойдешь с нами, милашка? – уставился с сальной усмешкой на Настасью мордастый.

- Вы на них, девушка, не смотрите так. Оне добрые ребятки, - пробасил матрос, - Мы же Вас, барышня, в ресторацию приглашаем, а молодцы?

- Думаю, что вы уже реквизировали, что могли и пора расставаться, товарищи, - ледяным тоном проговорила Аполлинария.

- А тебя-то, мамаша, мы и не спрашивали, - резко ответил ей Егор, - коль пролетариат постановил так, то дочка твоя должна идти за ним и точка!