21:21

Нингир молчал. Смотрел. Потом кивнул в сторону двери.

— Тебе стоит переодеться. Нам нужно поговорить. Встретимся в моём кабинете через полчаса.

— Но мне не во что, — возразила она, указывая на сорочку. — Эта одежда и так вполне… скромна. Соответствует вашим стандартам аскетизма.

— Нет. — Отрезал. И в его тоне впервые прозвучала частота — низкая, давящая. Власть Ядра. — Где одежда, в которой ты переместилась?

Отвечать ей не пришлось.

Из глубины комнаты, от туалетного стола в тёмном углу, где геометрия зала слегка нарушалась, возник Нур.

Он не шёл. Он плыл. Не ступал, как положено Глифу — выверенно, бесшумно, по линиям геометрии, а скользил, нарушая стерильный ритм дворца одним своим присутствием. Развалисто. Лениво. Будто не дворец вокруг, а задний двор дешёвого кабака.

Одеяние — не мантия, не плащ. Кристаллические пластины, подогнанные друг к другу, как чешуя. Тёмные. С тонкими трещинами, из которых сочился тусклый, пульсирующий свет — не ровный, а рваный, как пламя, которое забыли погасить. На плече — знак разорванного круга, не вышитый, а выжженный прямо в структуре тела, как клеймо. Символ Стража Врат. Волосы — чёрные, собраны низко на затылке, но небрежно: несколько прядей выбились, ломая идеальную геометрию.

Его резонанс донёс до неё смысл раньше, чем она успела перевести. Слова — грубые, резкие. Он не пытался быть вежливым. Он тыкал. Намеренно. Как палкой в клетку с диким зверем.

— Она была раздета. Нужны остальные подробности, брат? Гешта должна была подготовить для нашей гостьи гардероб. Так что… оставь это на меня. Я лучше знаю, что ей нужно.

Нингир замер. Свечение на долю секунды застыло. Как вода, превращающаяся в лёд. Ни пульсации. Ни движения.

Он провёл траекторию взгляда: от брата — к кровати, из которой Ли На только что встала. Спальня Нура. Личный сектор Принца. Потом — к бинтам на её руках. Потом — к его губам. Где, если присмотреться, в структуре ещё пульсировал чужеродный отблеск. Не его частота. Её. Тёплый. Живой. Несовместимый с Формой.

Лицо — маска. Идеальная симметрия. Ни микромимики. Но в глубине свечения — на миг — что-то дрогнуло. Свет стал белее — перегрев, сдерживаемый усилием. По поверхности прошла едва заметная шероховатость. Запах озона — тонкий, почти неуловимый. И тут же — погасло. Вернулось в протокол.

— Что это, дорогой брат? — резонанс Нура стал острее. Диссонанс — намеренный, как царапина по стеклу. — Тебя задело, что твоя «напророченная суженая» оказалась в моей спальне? Ты сам говорил о гостеприимстве. Вот я и позаботился. Приютил. Пока ты был занят делами государственными. Войной. Подсчётом потерь.

Страж не отводил взгляда от брата. Ли На для него сейчас не существовала. Только он. Только реакция Ядра. Только этот момент, когда он может вогнать иглу под идеальную броню.

— Нур. — Свечение Нингира стало медленнее. Тяжелее. Воздух вокруг сгустился, как перед разрядом. — Это единственное, чем ты смог отличиться за время своего пребывания дома? Воспользоваться девушкой в момент нестабильности её сознания? Не могу сказать, что такой поступок достоин Принца Кишар-дуру, Стража Врат, хранителя границ.

Он взглянул на Ли На. Его светящийся взгляд стал менее давящим. В нём — на мгновение — мелькнуло не презрение. Сожаление Ядра, видящего повреждение важного элемента системы.

Они говорят обо мне. Как о вещи. Как о территории. Тц. Собственники. Ничего не изменилось.

— Однако… я, как старший брат и Правитель этого Дворца, постараюсь исправить твои ошибки. И обеспечу нашей гостье то, чего ты ей не дал: безопасность и уважение её статуса, а не использование её уязвимости.

Он сделал ей лёгкий поклон. Не человеческий. Едва уловимое смещение граней. Жест восстановления границ. И вышел. Не шагом — растворением в проёме. Оставив дверь открытой.

В комнате остался только отдалённый гул — тихий звон кристаллов, передающих информацию. Ли На впервые услышала его. Не как звук. Как вибрацию в костях.

Резонанс Нура дрогнул. Резко. Судорогой. Как будто он сдерживался — и не смог.

— Ну что, «гостья», — вибрация стала ленивой, насмешливой. — Пойдём выбирать тебе что-нибудь менее… благотворительное. А потом — к владыке. Уверен, у него для тебя приготовлена целая лекция о долге и функциях.

Он уже шёл к гардеробной. Не оборачиваясь. Не проверяя, идёт ли она.

Ли На посмотрела на свои забинтованные руки. Боль пульсировала в такт сердцебиению.

Я здесь. В их мире. В их игре. Но теперь я хотя бы знаю правила. И знаю, что им нельзя верить. Ни одному. Ни другому.

Она поднялась с кровати, игнорируя его протянутую руку. Прошла мимо. Нарочно задев его плечом. Проверяя границы.

— Показывай, где одежда, — сказала она. Слова выходили неловко — она продолжала открывать рот для звука, но со стороны это напоминало рыбу, хватающую воздух на суше. — Лекции о долге я уже слышала. От твоего брата в роли юриста.

Нур не стал спорить. Провёл её в соседнее помещение. Гардеробная. Шкафы из чёрного дерева. Ткани, которые переливались, меняя оттенки. Живые.

— Выбирай что угодно, — махнул он рукой. — Гешта постаралась, учла твои земные предпочтения. Всё будет по размеру. Всё примет форму твоего тела.

Он прислонился к дверному косяку. Наблюдал. Молчал.

Она перебирала ткани. Бинтованной ладонью. Осторожно. Они казались живыми под пальцами. Тёплыми. Отзывались на прикосновение.

— Кстати, камень держи всегда при себе, — резонанс донёс до неё смысл. Деловито. Но с той самой насмешливой ноткой, которая бесила. — Твой личный пропуск. Прикоснёшься, подумаешь о месте — нить сработает. Канал откроется. Он работает на моей сущности. Так что канал будет стабильным. Защищённым от вмешательства Нингира. Больше никаких случайных выбросов.

Она остановилась. Не оборачиваясь.

— А если я его выброшу?

— Придётся пройти наш «горячий» ритуал заново, — вибрация стала ниже. Медленнее. С намёком, от которого хотелось ударить. — Чтоб восстановить нить связи. И это будет гораздо болезненнее, чем в прошлый раз. — Пауза. — Поверь мне.

Он не уточнил, что именно «болезненнее». Не нужно. Она поняла. По резонансу. По тому, как он произнёс это — с той самой интонацией, которую она помнила. По земному.

— Но лучше не выбрасывай, — продолжил он. Уже спокойнее. Но с той же насмешкой. — Только скажи, и я весь твой, в любой локации. Я приду, где бы ты ни была. Это свойство связи. Я твой. Весь. В любом из миров.

Он сказал это так, что она не поняла — угроза это или предложение. Или и то, и другое.

Потом добавил — и в вибрации снова проскользнула насмешка:

— Кстати, насчёт рук… Чуть-чуть переборщила с драматизмом, а? В смысле, с порезами. Эффектно, конечно, впечатляюще для человеческого глаза. Но в следующий раз, если захочешь меня шокировать или доказать свою решимость, можно обойтись без членовредительства? В аптеке дворца и так работы хватает.

Она обернулась. В руках — платье тёмно-зелёного цвета. Глубокого, как омут.

— В следующий раз, если захочешь что-то у меня взять — мою кровь, мою волю, моё тело — спроси. — Голос холодный. Глаза — прямо в его свечение. — Не действуй методом захвата.

Он усмехнулся. Судорога. Не улыбка.

— Я… предупрежу. — Резонанс изменился. Стал тише. Глубже. — Здесь я не тот улыбчивый айдол с обложки. Не Пак Чон Рён. Ты попала не в клип. В самое сердце Кишар-дуру. Где любое проявление мягкости, сомнений или эмоций считается слабостью. Ошибкой в коде. И я, как его часть, как Второй Принц и Страж Врат, — он произнёс своё истинное имя с лёгким, почти горьким оттенком, словно оно жгло язык, — может оказаться не таким «человечным», как Пак Чон Рён. Так что не обижайся потом, когда я сделаю то, что должно, а не то, что приятно. Просто помни: я и он не одно и то же.

Он замолчал. Понял, что сказал лишнее. И тут же — снова острым. Ядовитым.

— И да… спасибо. За доставленное удовольствие.

Смущение сменилось возмущением.

— О чём ты?

— Унизить его. Заставить Ядро потерять контроль хотя бы на секунду. — Уголок его рта дёрнулся. — Высшее наслаждение для меня. А ты, хоть и ненамеренно, предоставила мне этот шанс. Своим появлением в моей спальне. Своей кровью на моих губах. — Пауза. — Спасибо за спектакль. Он того стоил. Это была маленькая победа в нашем противостоянии.

В его резонансе не было злорадства. Была усталость тысячелетий. И что-то ещё, похожее на вину.

— Зелёный не твой цвет, кстати.

Он развернулся и вышел. Растворился. Не попрощался.

Ли На медленно выдохнула. Посмотрела на своё отражение в огромном, тёмном зеркале. Обычное лицо. Бледная кожа. Глаза с тёмными кругами. Но теперь — в них жила не только её боль. Отражение чужой, древней, холодной тьмы Кишар-дуру.

Она перешагнула Врата. Она внутри системы. Теперь нужно было научиться жить по правилам этого мира. Где всё имеет функцию.

Она прикинула на себя платье, что все это время держала в руках. Как-то по-кошачьи фыркнула. Но вернув его на место, взяла взамен красное.

Глава 36

Три частоты

Кабинетом был Малый тронный зал — так это называлось бы на Земле. Но ни одно земное слово не подходило.

Ли На сидела за узким столом из чёрного полированного камня — тёплым, словно дерево. Она провела ладонью по поверхности. Гладкая. Живая. Под пальцами — едва уловимая вибрация. Как дыхание.

Она подняла глаза. Осмотрелась.

Архитектура напоминала залы эпохи Чосон — то, что она видела в корейских дворцах, в дорамах, на фотографиях. Прямые линии. Симметрия. Ничего лишнего. Но вместо дерева — кристалл. Вместо лака — светящиеся грани. Вместо ширм — тонкие, полупрозрачные перегородки, внутри которых двигались медленные спирали света.

Потолок терялся в высоте. Свет исходил отовсюду и ниоткуда. Ровный. Холодный. Без источника.

На стенах — схемы. Геометрические узоры. Карты созвездий. Что-то похожее на письмена — но не буквы. Светящиеся линии, которые двигались, перестраивались, жили своей жизнью.

Линии на полу сходились к центру зала. К столу. К месту, где стоял Нингир.

Он был во главе стола. Прямой. Неподвижный. Как статуя, которую забыли оживить. Его тёмные одежды переливались гранями. На фоне чёрного кристалла он почти сливался со стенами. Только свечение — ровное, лазурное — выдавало присутствие.

Ли На отвернулась. Посмотрела на Нура.

Он был здесь. Но не за столом. Стоял у дальней стены — у полок, выточенных прямо в кристалле. На полках лежали предметы. Кристаллические пластины. Сферы с медленным светом внутри. Предметы, которым она не могла подобрать названия.

Нур перебирал их. Лениво. Брал одну сферу, вертел в руках, ставил на место. Брал другую. Как ребёнок, которому скучно на взрослом приёме. Как существо, которому плевать на правила этого места.

Он двигался — вдоль полок, вдоль стен, вдоль границ зала. Нарушая геометрию. Ломая симметрию одним своим присутствием.

Все трое были одеты в оттенки красного и чёрного. Случайность?

Нур первым нарушил тишину.

— С нас можно писать семейный портрет. Прям family look.

Он не повернулся. Крутил в руках очередную сферу.

— Даже ты, братец, — продолжил он, — хоть и носишь это одеяние как форму, а не как тренд.

Сфера в его руках вспыхнула ярче. Он посмотрел на неё. Потом — через плечо — на Ли Ну.

— Особенно мило на тебе, будущая невестка. Отлично скрывает бледность… и следы вчерашних экспериментов с кровью.

Ли На услышала — и не услышала одновременно. Слова вошли не через слух. Через кости. Вибрация прошла по позвоночнику, отозвалась в зубах. Как будто кто-то говорил внутри черепа, а снаружи оставалась только дрожь.

Она поморщилась. Привыкнуть к этому было сложно.

Нингир ответил не сразу. Он по-прежнему не двигался. Но грани лица переломились под более острым углом.

— Хватит. Мы здесь не для спектаклей.

Его мыслеформа была тяжёлой. Давящей. Частотой Ядра, от которой свет в зале стал тусклее. Даже сферы на полках приглушились. Знак подчинения, который Нур не смог подавить.

Нур не сдвинулся. Но сфера в его руках — та, которую он только что подбросил, — дрогнула. Он поставил её на полку. Медленно. Как будто через силу.

И сел. Не за стол. На подоконник — широкий, низкий выступ у проёма. Свесив ноги.

— Ну? — сказал он, глядя в окно. — Ты искал её годами. Ты знал всю её историю. Говори. Всё, что удалось выяснить твоим агентам.

Нингир сместил чашку с блестящей жидкостью на столе. Точно. Отмерено.

— Видение провидца в Силле указало на душу из земного мира. Полину Смирнову. Я установил наблюдение. Она тогда была подростком четырнадцати лет. Сирота.

Ли На подалась вперёд. Пальцы под столом сжались.

— И что? Ты всё это время просто наблюдал? Из своего кристального дворца. Как за жуком в банке.

— Да. Но спустя четыре года ты пропала из виду. Мои силы были ограничены в вашем мире. Это заставило меня создать устойчивую человеческую форму, чтоб найти тебя.

Тишина. Ли На не моргнула. Внутри что-то оборвалось — глухо, как падение камня в колодец.

— Я не мог вмешаться раньше твоего совершеннолетия. Пророчество требует добровольности. Любое прямое воздействие разрушило бы условия.

— Условия, — повторила она. Слово царапнуло воздух. — Не человека. Условия.

Пауза. Нингир не ответил. Но свечение стало твёрже.

— Твои девять земных лет — шестьдесят три года войны. За это время Кишар-дуру потерял сорок три тысячи глифов. Свернулись. Вернулись в Монолит. Их больше нет.

Он замолчал. Посмотрел на чашку. Потом снова на неё.

— Я не мог ждать больше. Потому что каждая новая потеря — это дыра в структуре мира. Ещё немного — и мы начнём сворачиваться быстрее, чем успеваем восстанавливаться. Это не стратегия. Это арифметика выживания.

Нингир продолжил — ровно, как отчёт:

— Совет не знал о тебе. Знал только я, Нур и несколько доверенных лиц. Если бы информация ушла дальше — Хульда узнала бы. Твоя жизнь зависела от того, насколько тихо я веду это дело. Я и так рисковал. Каждый день. Каждое решение.

Нур, сидевший на подоконнике, зевнул. Демонстративно. Громко.

Он слышал это каждый свой визит в Кишар-дуру. Каждый раз — одно и то же. Долг. Совет. Риск. Арифметика. Он знал эти слова наизусть. Знал паузы, которые брат делал перед «сорок три тысячи». Знал, как он смотрит на чашку, когда говорит «арифметика выживания».

Нур соскочил с подоконника. Подошёл к полкам. Взял новую сферу. Покрутил в руках. Посмотрел на свет внутри. Скучно.

— Ты её утомляешь, братец, — бросил он через плечо. — Она не Совет. Ей не нужен твой отчёт. Ей нужны ответы.

Нингир замолчал. Посмотрел на брата. Долго.

— И когда она исчезла? Когда сбежала из твоего поля зрения. Что было дальше?

Ли На вмешалась. От нетерпения.

— Ты создал юридическую фирму. Предложил мне, молодому специалисту без имени, контракт на переводы. Чтобы я вернулась? «Вот она. Функция. Сосуд. Инструмент»?

Нингир молчал. Три секунды. Пять.

— Да.

Ногти впились в ладонь. Больно. Она сосредоточилась на этой боли — простой, человеческой, понятной. Потому что всё остальное в этом мире было слишком чужим.

— А потом?

Нингир опустил взгляд. На секунду. На чашку. Потом снова на неё.

— Потом оболочка Павла Маркова начала чувствовать. Привязанность. Желание. То, что вы называете любовью. Это внесло коррективы в расчёт.

— Коррективы, — повторил Нур лениво. — Слышишь, Ли На? Ты не женщина. Ты корректив в расчёте. Поздравляю.

Нингир повернулся к брату. Всем корпусом. Не головой.

— А ты? — спросил он. Ровно. — Когда она появилась в твоём доме. В твоей кровати. Ты знал, что она не просто человек. Знал, что она связана со мной. Ты чувствовал это. Как Страж. Ты распознаешь все аномалии. И всё равно впустил.

Нур молчал.

— И теперь сидишь здесь. Комментируешь мой провал. Как будто ты не сделал то же самое.

— Я не притворялся, что люблю её, — сказал Нур. Глухо.

— Потому что не знал, что это. Ты — Страж. Глиф, как и я. Ты не должен чувствовать. Но связал себя с ней. Сам. Добровольно. Не по расчёту. Не по долгу.

Нур отвёл взгляд. Первым. Сфера в его руках вспыхнула ярче — перегрев. Он поставил её на полку. Резко.

— Это сбой, — сказал Нингир. Сухо. Почти беззвучно.

Ли На смотрела на него. На это лицо — идеальную симметрию, без зрачков, без морщин. И впервые видела не статую. Не Правителя. Существо, которое признало — вслух — что оно сломалось.

Ли На перевела взгляд на Нура.

— Какова твоя роль была в этом плане?

Нур отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. На камни, пульсирующие на пальцах.

— Притворялся, что мне всё равно. Это было проще, чем признать, что нет.

Тишина.

Нингир смотрел на брата. Долго. Потом отвернулся — как будто закрыл тему, которую не хотел продолжать.

— Чувства оболочки не поддаются контролю. Они возникли спонтанно. Их невозможно отключить. Они… остаются навсегда.

Ли На замерла.

— Остаются, — повторила она. — Где?

— Здесь. — Нингир коснулся рукой груди. — Оболочка разрушена. Павел больше не существует. Но то, что он чувствовал… не исчезло. Оно записано в моей структуре. Как шрам.

Ли На смотрела на него. И пыталась найти в нём Пашу. Но не находила ничего. Только пустоту.

Нур молчал. Не комментировал. Не фыркал. Не тыкал.

Ли На воспользовалась паузой. Повернулась к Нингиру.

— Почему ты отпустил меня? После первого контакта. Когда я увидела тебя в Кишар-дуру. Почему не остановил? Не вернул?

— Пророчество требует добровольности. Если бы я вернул тебя силой, условие было бы разрушено.

— Значит, ты отпустил меня не из уважения. Из расчёта.

— Да.

— И в Москве. Когда я сбежала. Ты не стал искать. Ждал. Почему?

— Я искал. Но если тогда, в Коломне, тебя выдал обычный GPS-трекер в машине, то в этот раз ничего не могло отследить твоё перемещение. Ни в том, ни в каком другом мире.

Ли На рассмеялась. Коротко. Горько.

— А ты? Не просто же так подошёл ко мне в клубе. — Она повернулась к Нуру.

Нур оторвался от сферы. Посмотрел на неё. Долго. Потом ответил — ровно, без насмешки:

— Твоя вибрация была странной. Ни Формы, ни Энтропии. Нечто иное. Это заставило начать следить. Позже я вспомнил нашу встречу — тогда, у Врат. Я задался вопросом: почему Нингир отпустил «избранную»? Почему не оставил здесь? И вспомнил старую историю.

— Какую?

— Младшая принцесса Хуль-агига. Сестра Правительницы Хульды. Исчезла в младенчестве. Не нашли. Не объявили растворившейся. — Он посмотрел на Нингира. — Ты знал об этом?

Нингир молчал.

— Знал. Архивы Хуль-агига закрыты. Но слухи доходили. Младшая дочь. Зиму. Исчезла. Хульда объявила, что она растворилась. Но тела не было. Ритуала не было. Просто — исчезла.

— Что, если её не убили? — Нур подался вперёд. — Что, если её душу перенесли в тело человека? Стёрли память. Спрятали среди людей?

Ли На смотрела на них. На двух братьев. На двух Принцев. На двух существ, которые обсуждали её жизнь как гипотезу.

— Ты серьёзно в это веришь? — Голос сорвался. Не в крик. В хохот. — Я думала, это была сказка, чтоб прикрыть твою ложь. — Она встала. Подошла к окну. — У меня нет короны. Нет крови богов. Есть только паранойя и умение выживать.

— Объясни тогда другое, — сказал Нур. Спокойно. Без насмешки. — Почему твоя энергия во время ритуала не подчинилась моей? Почему не дала себя поглотить? Человеческая душа так не может. Твоя природа отвергла мою Форму. Как равная.

Ли На обернулась. Посмотрела на него. Потом на Нингира.

— И что теперь? — спросила она. — Если я принцесса. Если я Зиму. Что это меняет для вас?

Нингир поднялся из-за стола. Подошёл к ней. Близко. Не касаясь.

— Всё меняется. Баланс сил. Смысл войны. Само пророчество. Если ты чистокровная Зиму — ты не чужестранка. Ты часть Хуль-агига. Твоя кровь — чистейшая Энтропия. Способная уравновесить Форму без посредников. Без ребёнка. Без союза.

— Значит, я больше не инкубатор, — сказала Ли На. Ровно. — А кто?

Нингир остановился. Посмотрел на неё. В его глазах — не холод. Не расчёт. Что-то другое. Усталое.

— Есть только один способ проверить. Силла. Старый Провидец. Он показывал мне твой образ. Он может показать и истоки. Истинный код. Но это долгий путь. И опасный.

— А если он скажет, что ты потратил тысячелетия не на ту? — Нур усмехнулся. — Гонялся за тенью?

— Он скажет правду. А правда — единственное, что имеет значение.

Нингир пошёл к выходу.

— Я отправлюсь к нему. Прямо сейчас. А вы — возвращайтесь в Сеул. В земной слой. И постарайтесь без приключений.

— Я хочу остаться здесь. Узнать. Сама. Без ваших расчётов и пророчеств. — Ли На не повысила голос. Но в нём зазвенело.

Нингир остановился. Обернулся. Посмотрел на неё.

— В Сеуле ты хотя бы знаешь, где купить кофе.

Это было почти шуткой. Почти. От Нингира. Ли На моргнула. Не ожидала.

— Иди, — сказала она. Тихо. — К своему провидцу. А мы разберёмся.

Нингир вышел. Бесшумно. В кабинете повисла тишина.

Ли На хотела встать. Но ноги не слушались. Она осталась сидеть, чувствуя, как холод каменного стола впитывается через ладони.

Она закрыла глаза. На секунду. И в темноте под веками вдруг вспомнила Сеул. Дождь. Запах мокрого асфальта. Кофе из автомата на углу. Всё то, что было настоящим. Её.

Нур подошёл. Молча. Встал рядом.

— Где твой камень? — сказал он.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. Камень был в кармане. Она вытащила. Протянула.

— Зажми в ладони.

Свет внутри вспыхнул — ярче, чем раньше.

— Возвращаемся.

Мир дрогнул. Кабинет, Монолит, багровые облака — всё растворилось. Осталась только тьма. Густая. Тёплая. И где-то далеко — свет. Слабый. Земной.

Она провалилась в него.

Глава 37

Он. Сеул.

Остров остался за кормой катера, растворившись в утреннем тумане, как дурной сон, прервавшийся на полуслове.

На причале в Пусане их уже ждал чёрный минивэн без логотипов.

Никто не говорил ни слова. Тишина между ними была плотной, как слой Силлы.

По дороге в аэропорт она смотрела в окно — невидящим взглядом, на мелькающие рисовые поля. Земные узоры. Такие хрупкие по сравнению с вечностью Кишар-дуру. Он откинулся на сиденье, притворяясь спящим, хотя его сознание сканировало пространство вокруг. Ждал, что она заговорит первой. Но Ли На молчала.

В аэропорту — только деловой кивок у выхода к паспортному контролю.

Но на последнем шаге перед рамкой детектора она остановилась. Достала из сумки блокнот, вырвала лист, написала адрес Мэй, своей новой временной квартиры, и сунула ему.

— Отправь вещи и ноутбук сюда.

Короткая пауза. Её глаза были пустыми, как вымерзшее окно.

— Будет что-то по делу — позвонишь.

Она развернулась и затерялась в толпе. Бесследно.

Он вернулся в пентхаус один.

Тишина обрушилась на него физически, давя на барабанные перепонки. Квартира пахла её шампунем, её духами — всё ещё висело в воздухе, как невидимая паутина, связывающая их даже на расстоянии. Он зашёл в спальню, где она лежала неподвижно все дни комы. Собрал вещи в коробку: одежду, книги, ноутбук, даже свою футболку, в которой она спала. Упаковал аккуратно, без лишних эмоций. Как будто убирал следы присутствия.

Когда коробка была готова, он поставил её у двери.

И только тогда мысль ударила с резкой ясностью, пробив защиту:

Это конец.

Не истории. А их связи. В этом мире.

Теперь между ними — только Дворец Кишар-дуру.

***

День первый.

Дал интервью — публика требовала «правды» о последнем творении. «Amnesia» оставалась в топе всех цифровых площадок все эти дни, гимном потерянной связи. Благотворительный ужин. Улыбался, шутил, был идеальным KHAN'ом, безупречной земной маской. Ночью, лёжа в постели, неосознанно потянулся рукой на «её» сторону. Простыня была холодной и гладкой, лишённой её тепла. Резко перевернувшись на спину, уставился в потолок. Внутри была пустота — но не тихая, а звенящая, как в опустевшем зале после концерта, когда эхо ещё бьётся о стены.

День второй.

Сонный, зашёл в ванную и увидел у раковины её зубную щётку. Простую, синюю. Забыл упаковать. Взял в руки — и швырнул в мусорное ведро.

Весь день в агентстве. Совещания, планы на новый клип. Выполнял всё чётко, на автомате. И тут из динамика в лифте вдруг полились первые, намертво въевшиеся в подкорку, аккорды «Amnesia». Случайный алгоритм радио. Но память тела сработала раньше мысли — запястье, в месте, где у неё скрывался знак связи, дёрнулось мнимым теплом, фантомным рефлексом. Сжал его другой рукой, пока боль не прогнала это придуманное чувство.