21:21

— А ты? — вопрос без прикрас. — Ты зачем появился? Наследный Принц, которому стало скучно?

Проекция дрогнула. Нур удержал её усилием.

— Я — младший принц Кишар-дуру. Страж Врат. Мой долг — охранять переходы между слоями. И меня тошнило от этой войны. От фанатичного долга брата. От пророчеств. От вечности. Я сбежал на Землю. Стал Пак Чон Рёном. Айдол KHAN. Прожил так пятнадцать лет, не думая ни о чём. Пока не встретил тебя.

— И что? — почти деловым тоном. — Увидел меня в клубе и решил убить скуку заморской зверушкой?

— Нет. — Его излучение стало мягче. Диссонанс в воздухе исчез. — Я увидел тебя. И почувствовал то, чего не чувствовал тысячелетия. Не интерес. Не азарт. Узнавание. Как будто кто-то, кого я потерял очень давно, вдруг оказался рядом. Ты была такой же беглец. Такой же протест. Та, кто не желает ломаться под давлением системы.

— А онсэн? — с нотками упрёка. — Секс в онсэне. Это часть плана? Зачать наследника вместо брата?

— Нет!

Слово вырвалось резко. Проекция дрогнула сильнее — грани на секунду проступили сквозь кожу, блеснули и исчезли. Нур сдержал её. Едва.

— Это не было частью плана. Я рискнул. Отпустил контроль.

Пауза. Он подбирал слова — не как Принц, а как тот, кто долгое время был человеком.

— Помнишь легенду о Юнотани? Я выбрал это место не случайно. Чувствовал — там границы тоньше. Я не знал, что произойдёт. Но я хотел понять, кто ты.

Она кивнула, вспоминая их диалог по пути в онсэн.

— Наше соитие там — это не просто физический контакт. Что-то большее. Резонанс между формой и тем, что спит внутри тебя. В тот момент граница истончилась. Тебя выбросило в междумирье. И именно там Нингир почувствовал тебя впервые.

— Впервые? — переспросила она. — Он же знал обо мне.

— Знал. Но на Земле он не мог тебя почувствовать. Там нет чувствительности Ядра. Ты была невидимой. Пока не провалилась в междумирье в ту ночь. Тогда он почувствовал твоё присутствие. И пришёл.

Ли На сжала пальцы в кулаки. Костяшки побелели.

— Значит, он нашёл меня потому, что ты не смог сдержаться.

Нур не отвёл взгляд.

— Да.

В её глазах мелькнул страх. Осознание услышанного приходило тяжело. Тишина растянулась.

— А с Павлом... — начала она. Не закончила.

Нур кивнул.

— С Павлом этого не могло произойти. Его сущность почти полностью заблокирована в земном мире. Его близость с тобой была человеческой — без резонанса, без отклика твоей истинной природы. Он не чувствовал тебя. Не мог.

Её пальцы впились в колени. Но она не перебила.

— Со мной — иначе. Я — Страж Врат. Даже в земной проекции моя природа не заблокирована полностью. Я чувствовал твои вибрации с самого начала. С первой встречи в клубе. С того момента, как ты коснулась моего подбородка.

Она смотрела на него, переваривая. Потом спросила тихо. Совсем тихо. Так, как спрашивают дети, когда боятся ответа:

— Так кто я в итоге? Избранная? Святая?

Нур замер. Свечение стало ровным. Стабильным. Он подбирал слова — не хотел её ранить.

— Я думаю, что ты можешь быть Зиму. Второй принцессой Хуль-агига. Чистокровной. Похищенной в младенчестве. Спрятанной в земном мире. Выросшей как человек. Но это только моё предположение. Я не уверен. Нингир об этом не догадывается даже. Мы должны отправиться в Мету, чтобы узнать истину.

— Моя мать — та королева на свитке?

Нур закрыл глаза. На мгновение. Проекция замерла — ни дыхания, ни движения. Абсолютная неподвижность. Потом открыл.

— Я не знаю, Ли, честно. Но в Мете ты найдёшь ответ. Настоящую историю. Ту, что случилась на самом деле.

Ли На сжала челюсти — человеческий жест, полный ярости. И в этом жесте было больше жизни, чем во всей Силле.

— Что такое Мета? Куда нужно идти?

— Память. Настоящая. Хранилище истинной истории всех слоёв и событий. Древо, чьи ветви пронизывают все миры. Там только знание.

— Что я там увижу?

— Себя. Кто ты. Откуда. Почему. И сама решишь, что с этим делать. Никто не будет решать за тебя. Ни я. Ни Нингир. Ни пророчество.

Кивнула. Запомнила.

И тогда она задала вопрос, которого он ждал. Боялся. И хотел.

— Зачем мне верить тебе?

Голос ровный. Тихий. Со сталью.

— Ты врал мне. Каждый день, с самой первой встречи. Ты знал, кто я, знал, что со мной происходит, и молчал. Ты притворялся, что мы — просто двое, а сам был частью той лжи, что меня преследовала. Полгода я верила в человека, которого не существовало. И я не знаю, был ли ты хоть раз настоящим.

Нур молчал. Долго. Проекция мерцала — слабо, почти незаметно. Не пытался её удержать. Не пытался выглядеть как Рён. Как человек. Как тот, кого она знала.

— Ты права, — наконец. Тихо. Без оправданий.

Пауза.

— Не верь словам. Смотри на действия. Я буду рядом. Каждый шаг. Каждый выбор. Если я солгу хоть раз — ты уйдёшь.

Она задумчиво смотрела перед собой, куда-то в бескрайнюю белую пустыню. Затем повернулась и протянула руку. Медленно. Не как жест согласия — как жест проверки. «Покажи мне, что ты настоящий».

Проекция Чон Рёна дрожала. Без промедления он вложил свою руку в её. Пальцы были прохладными. Не холодными — почти человеческими.

— Хорошо, — сказала она. Губы дрогнули. Не улыбка. Не плач. Что-то между. — Я иду с тобой. За правдой. Но это договор. Ты получишь воина, который будет сражаться за свою свободу. А я получу знание, которое поможет мне разорвать эту паутину.

— Договор принят.

— И ещё, — пальцы сжались крепче. — Если это ловушка. Если ты ведёшь меня обратно в клетку… я тебя убью. Сама. Найду способ уничтожить даже бессмертного.

Проекция дрогнула. Уголок его губ — та самая, дерзкая улыбка айдола KHAN, которую она любила.

— Буду ждать с нетерпением. Это будет честный бой. Лучше от твоей руки, чем без тебя.

Фыркнула. Коротко. Почти по-кошачьи. И в этом фырканье было больше доверия, чем в любом слове.

Нур поднялся. Проекция собралась — усилием воли, остатком сил. Границы стали чётче. Лицо — острее. Почти Рён. Почти тот, кого она знала.

Она встала следом, но не позволила ему шагнуть. Взгляд в упор.

— Нур.

Замер. Она произнесла его имя впервые. Не «Рён». Не «KHAN». Не «ты». Нур. Его настоящее имя. Его функция. Его суть.

— Спасибо, что не соврал, что всё будет хорошо.

Он не двинулся с места. Вгляделся в лицо человека, который готов бежать, не чувствуя земли под ногами.

— Идём, — с настоящей улыбкой, в привычном ей стиле. — В эту вашу Мету. За правдой.

— Сначала тело, — тихо, без спора. — Ты угасаешь. Связь между тобой и оболочкой держится на волоске. Если я отведу тебя в Мету сейчас… ты можешь не вернуться. Твоё тело просто умрёт.

— Ты обещал, — голос дрогнул, но взгляд не отвела.

— И я отведу тебя туда. Но ты заслуживаешь права дышать, когда услышишь правду.

Молчала. Пальцы сжались в кулаки.

— Сначала тело, — повторил он. — Потом — всё остальное. Я подготовлю тебя. И тогда… если захочешь, я отведу тебя в Мету. Но не сейчас. Ты слишком слаба.

Губы дрогнули. Усталость от сопротивления. Она протянула руку. Он сжал её ладонь.

— Держи и не отпускай. Что бы ни происходило.

— Я держу.

Закрыл глаза. Позволил сознанию сорваться с якоря — увлекая её за собой из белого безмолвия Силлы обратно, в мир, где ждало её тело, чтобы снова стать домом.

Глава 28

Новый сюжет, старые актёры

Пространство вокруг них дрогнуло, как поверхность воды от брошенного камня. Белый песок, чёрные скалы и безмолвное небо Силлы растворились, сменившись смутными ощущениями: тяжесть, тупая боль во всём теле, затекшие мышцы и… запах. Антисептиков, стирального порошка и цитрусов на тумбочке. Запах земной больницы.

Старик-отшельник не провожал их. Он лишь указал рукой в сторону одной из щелей в скале, которая внезапно разверзлась в спиралевидный тоннель мерцающего света — переход между слоями.

— Верни её в скорлупу, — сказал он Нуру на прощание. — Пока душа не оторвалась окончательно.

Сознание Ли На врезалось в тело не вспышкой — ударом. Глухим, болезненным, выбивающим воздух из лёгких. Она не ахнула — застонала. Хриплый, животный звук, первый по-настоящему живой шум в этой комнате за все дни молчания комы.

Боль. Везде. Дышать — больно.

Она открыла глаза. Веки заскрипели, будто засыпаны песком. Не белый больничный потолок. Фактурное перекрытие в стиле лофт. Свет — рассеянный, приглушённый полупрозрачной тканью на панорамном окне.

Запах. Дорогая кожа, вощёное дерево, слабый шлейф её собственных духов — тот самый, что она наносила на запястья, когда хотела чувствовать себя дома. Запах, который она оставила здесь до комы. Теперь он смешивался с чужим, мужским — его запахом, въевшимся в эту комнату за дни ожидания.

Полынь.

Взгляд пополз вбок. Капельница. Монитор, отслеживающий биоритмы. Рядом, на краю кровати, — он. Чон Рён. Тело неподвижно, дыхание почти не заметно. В простых чёрных шортах и футболке. Лицо — бледная маска с резкими тенями под глазами. Одна рука всё ещё сжимает её запястье — там, где когда-то была метка.

Дом? Земля?

Попытка пошевелиться — волна тупой боли от рёбер. Сжалась. Стон вырвался сам.

Чон Рён открыл глаза мгновенно. Не от звука. От смены энергии в комнате. От того самого тонкого сигнала, которого ждал все эти дни и ночи. Взгляд — острый, собранный, мгновенно сфокусированный на ней. Никакой растерянности. Только сокрушительная, давящая волна облегчения, от которой на секунду перехватило дыхание даже у него.

Он не бросился. Не закричал. Медленно, с почти болезненной осторожностью, выпрямился. Как перед хрупкой, дикой птицей, которая наконец опустилась на ладонь после бесконечного перелёта через пустыню.

— Ли? — голос — хриплый выдох, лишённый всего, кроме проверки. Ты здесь? Ты меня видишь?

Она не ответила. Смотрела, пытаясь совместить в голове образы: наглый айдол и бессмертный, опасный Принц. И этот — измождённый, уязвимый человек с тёмными кругами под глазами, уставший от ожидания.

— Ты… у меня, — сказал он, читая немой вопрос на её лице. Коротко, без украшений. — Дома. У меня. Ты в безопасности. Слышишь? Здесь только мы.

Слова доходили с задержкой, сквозь толщу воды, отделяющей сознание от тела. Дом. Кивнула. Простое движение отозвалось болью во всём теле, напоминая о цене возвращения.

— Пить… — проскрипела она. Голос звучал чужим, непривычным для связок, долго не знавших вибрации речи.

Он поднялся резко, но без суеты. Вернулся через мгновение. Высокий бокал. Трубочка.

Осторожно, ладонью под её затылком, приподнял голову — ровно настолько, чтобы не причинить боли. Движение было уверенным, почти профессиональным. Без лишнего давления, без попытки контролировать.

— Вот, — тихо. Поднёс трубочку к её пересохшим губам. — Пей медленно.

Пальцы, держащие стакан, — твёрдые, неподвижные, но тёплые. Взгляд прикован к её лицу, следя за каждым глотком. Прикосновение к затылку — вопреки всему, до странности безопасное. Неожиданная опора от того, кого боялась, как угрозу, как часть иной системы. Холодная влага обожгла, принеся ясность.

Сделала несколько мелких глотков.

— Мэй? — воспоминания обрывками начинали подниматься в её сознании, смешиваясь с образами пустыни.

— Напишу. Сейчас, — быстро, почти торопливо. Отступил на шаг, будто боялся занимать слишком много пространства, нарушать её личные границы. — Сейчас поздно. Три ночи. Позвоню ей утром.

Она кивнула, закрывая глаза. Усталость накатывала новой, тяжёлой волной. Но это была уже не вечная пустота, не бесконечное ожидание. Простая, человеческая слабость физического тела.

Чувствовала, как он стоит рядом. Не решается уйти. Не знает, что делать с этой новой хрупкостью. Этот неловкий, застенчивый Рён был таким же незнакомым, как и все его лики — и айдола, и Принца.

— Останься, — выдохнула, не открывая глаз. Не просьба. Констатация необходимости. Была слишком слаба, чтобы бояться. Слишком уязвима, чтобы оставаться одной в мире, который вдруг стал снова реальным и опасным.

Услышала, как он осторожно опускается в кресло, возвращаясь на свой пост. Через несколько минут погрузилась в глубокий, бессновидный сон — первый по-настоящему спокойный за много недель, сон без кошмаров о кристаллических коридорах.

***

Следующее пробуждение — в свете. Холодный сеульский день за окном. В кресле напротив — Мэй. Свежая, собранная, но с теми же тенями под глазами, что и у Рёна.

— Наконец-то, — голос дрогнул, срываясь с делового тона на что-то тёплое и до смерти усталое. — Я уж думала, ты снова пропала.

Слабая улыбка тронула губы Ли На.

— Сколько…?

— С последнего «привет»? Девять часов. Врачи были. Невролог подтвердил: мозг не повреждён, структуры целы, но сознание «зависло» — как система, ждущая сигнала перезагрузки. — Взгляд — внимательный, оценивающий, без паники, но с вопросом. — Ты… всё помнишь? Помнишь, где была?

Кивнула, глядя в потолок, вспоминая белый песок и старика.

— Помню. Всё. — Кивок в сторону двери, за которой скрылся Рён. — Почему я здесь?

Мэй вздохнула, поправляя плед.

— Он всё это время был здесь, Ли. Не отходил. Лучшие врачи, оборудование сюда притащил, создал условия. И… даже песню выпустил. «Amnesia». Послушаешь? Может, поможет вспомнить, как ты важна для мира живых.

Покачала головой, но Мэй уже достала телефон. Нашла трек. Включила на минимальной громкости. Холодные, мрачные синтезаторы, заполнившие тишину комнаты. Ли На слушала. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Слышала музыку. Слышала крик. Но не улавливала суть сказанного.

Трек закончился. Кивнула.

— В его стиле.

— Человека на грани? — уточнила Мэй. — Не знаю, что между вами произошло. Но он… вложил в это всё. И в тебя тоже.

Дверь приоткрылась. Вошёл Чон Рён с подносом. Чашка горячего бульона, питательная смесь для восстановления сил. Замер, услышав последние аккорды трека.

— Извините. Пора восполнить ресурсы. — Поставил поднос на столик и без дополнительных вопросов ретировался, давая женщинам пространство.

Мэй подняла бровь, провожая его взглядом.

— И так всё время. Неожиданно для этого наглеца из таблоидов.

— Он не тот, кем кажется, — сказала Ли На, принимая чашку.

День прошёл в спокойной, почти мирной рутине. Врачи, подтвердив чудо восстановление, сообщили результаты анализов: отклонений нет, как будто комы и не было. Мэй, убедившись в надёжности рук (как ни странно, рук того самого KHAN), ушла по делам. Обещала заглянуть вечером.

После обеда, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая Сеул в переливы расплавленного металла, раздался звонок домофона. Чон Рён впустил гостя. Прошёл в спальню один. Сначала нужно подготовить почву.

Будто продолжив разговор, начатый в пустыне, он сразу завёл с ней беседу, его голос был низким и серьёзным.

— За эти дни, пока ты приходила в себя, я… возвращался Кишар-дуру. Искал информацию про Древо миров, слой Мета.

— И что? Нашёл? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме отстранённости — живой, опасный интерес. Желание знать врага в лицо.

— Не всё. Доступ к ядру архивов ограничен даже для меня, Стража Врат. Чтобы добраться до него… нам нужно кое-что. Точнее, кое-кто… — Он сделал паузу, оценивая её реакцию, готовый к отпору. — Мы не справимся в одиночку. Нужен тот, кто знает о пророчестве всё. Кто изучал его изнутри, кто жил с ним тысячелетиями. Кто пытался его исполнить любой ценой.

Холодная догадка сковала Ли На, сжав желудок ледяным комом.

— Нингир.

— Да. — Чон Рён говорил осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину замедленного действия. — Ты будешь в безопасности. Я буду рядом. Но тебе нужно увидеть его. Поговорить лицом к лицу. У нас теперь общая цель — найти правду о твоём рождении и природе конфликта. И ему… ему нужны доказательства, что ты та самая, Зиму, а не иллюзия. А нам — его знания доступа к Монолиту.

Ли На закрыла глаза. Мысль о том, чтобы снова увидеть «то» лицо, вызывала у неё приступ тошноты, физиологическое отторжение лжи. Но страх был уже другим. Не паническим бегством, а холодным, расчётливым ожиданием удара. Это был следующий шаг шахматной партии. Часть договора, заключённого в белом безмолвии.

— Хорошо, — сказала она, открывая глаза. Взгляд стал твёрдым. — Он тут? Пусть заходит.

Чон Рён выждал ещё мгновение, проверяя, не передумала ли она. Убедившись в стабильности, вышел в гостиную.

Минуту спустя дверь снова открылась.

Вошедший мужчина был одет в дорогой, но неброский костюм с безупречным кроем. Его волосы были аккуратно зачёсаны, но несколько прядей выбились, будто он бежал сюда, не думая о внешности, движимый нетерпением. И лицо… было тем самым. Лицо Павла Маркова. Теми же скулами, выточенными с идеальной симметрией, тем же разрезом губ, тем же непривычно выдающимся кадыком. Лицо Паши, который был её тихой гаванью в Москве, её убежищем от мира.

У Ли На перехватило дыхание. Весь воздух словно испарился из лёгких, заменённый вакуумом. Она не просто узнала его — её тело отозвалось прежде разума: вспышкой тепла в груди, тут же пронзённой ледяной иглой предательства. Не монстр из кошмаров с гранёными щупальцами. Предатель. Лжец. Тот, кто строил с ней жизнь, глядя ей в глаза и играя по заранее написанному сценарию.

— Паша… — имя сорвалось с её губ на русском само собой, шёпотом, полным непереваренной боли и любви, которая теперь казалась ошибкой программы.

Он замер на пороге, и в его глазах — в тех самых, знакомых до слёз глазах — пронёсся шквал эмоций. Радость, боль, облегчение — всё смешалось в одно мгновение. Живая. Губы его дрогнули.

— Полина… — его голос был низким, бархатным, вибрирующим на частоте, знакомой её клеткам. Он сделал резкий шаг вперёд, его рука инстинктивно потянулась к ней, желая коснуться, проверить реальность.

Но между ним и кроватью плавным и неоспоримым движением встал Чон Рён. Он не бросился, не загородил её собой агрессивно. Он намеренно занял пространство, повернувшись к Павлу полубоком, блокируя прямой доступ. Его осанка, взгляд, сама поза говорили яснее слов: «Дальше — нельзя».

— Остановись, — сказал Рён. Это был голос существа, привыкшего, что его слушают беспрекословно. — Ты пришёл для переговоров. Она и так в шоке от этой встречи. Не усугубляй.

Он не смотрел на Ли На, но каждым нервом чувствовал её состояние — страх и гнев, которые она едва сдерживала. Им двигала не ревность мальчишки, а холодный расчёт: одна неверная нота, одно резкое движение — и хрупкое равновесие её психики рухнет, снова отправив душу в пустыню. Под этим расчётом тлело другое — горькое признание: этот человек, пусть и лжец, был её первым. А он, будь то Нур или Чон Рён, всегда будет вторым, тем, кто пришёл после. И это бесило его по-взрослому, по-мужски.

Павел остановился. Его рука медленно опустилась, сжимаясь в кулак, затем разжимаясь. Он перевёл взгляд с Ли На на Чон Рёна, и в его глазах промелькнула не боль, а мгновенная, ледяная оценка ситуации. Он увидел не брата, а соперника рядом с «его» женщиной. Всё его тело напряглось, мышцы готовы к броску, но лицо осталось непроницаемой маской.

— Чон Рён, если я правильно запомнил имя, — произнёс Павел всё так же на русском, и его голос приобрёл профессиональную, отстранённую гладкость, скрывающую бурю внутри. — Я ценю твою… заботу. Но дай мне и Полине возможность поговорить. На языке, который мы знаем. Без переводчиков и посредников.

Это был диалог без слов, на уровне древних инстинктов. Рён не понимал русского — он учил корейский, английский, китайский, японский, но не русский. Однако ему и не нужно было понимать слов. Он читал Павла как открытую книгу: по микродвижению мышц, по напряжению в плечах, по тому, как сжимались и разжимались кулаки. Эмоции проступали на лице, в осанке — без перевода.

Ли На смотрела на них, на этих двух мужчин, стоящих друг напротив друга, два полюса одной войны. Один — её прошлое, обёрнутое в ложь и ласковые слова. Другой — её настоящее, обёрнутое в дерзость и опасные полуправды. Её собственная боль и ярость, кипевшие внутри, требовали выхода.

— Как ты смеешь сюда приходить?! — её голос прозвучал звонко, с такой ледяной чёткостью, что оба мужчины замолчали, оборвав немой спор. Она смотрела прямо на него, не моргая. — Стоять здесь, в этом костюме, с этим лицом? После того как ты столько лгал мне в глаза? Ты строил из себя любящего мужчину, обсуждал со мной будущее, говорил о детях, о нашей семье… а сам… высчитывал, подходит ли момент для зачатия твоего «спасителя»? — Её голос дрогнул от ярости, но не сорвался на крик. — Я была для тебя чем, Паша? Живым инкубатором? Биологическим материалом? Условием в твоём контракте с судьбой?

Каждое слово било точно в цель, как осколки разбитого зеркала. Павел не вздрогнул внешне, но его лицо стало каменным, маска совершенства затрещала по швам. Только в уголках глаз задрожали мелкие мышцы, выдавая напряжение.

— Полина, — произнёс он, переходя на формальный тон. — Я не буду отрицать фактов, того, что у меня была цель. Но то, что я чувствовал к тебе как Павел, не было частью расчёта. Это стало… осложняющим фактором. Переменной, которую я не учёл.

— Осложняющим фактором? — она горько рассмеялась. — Ты разрушил мою жизнь, заставил бежать, жить в страхе, и называешь это «осложняющим фактором»? Когда ты стал монстром, в том сне, я думала, что схожу с ума! Я бежала, меняла лица, боялась собственной тени, каждого прохожего! И всё это время… это был просто твой чертов план!

Чон Рён слушал, не разбирая слов русского языка, лишь наблюдая за мимикой Павла, за тем, как меняется его лицо и осанка. Он не понимал смысла сказанного, но чувствовал, как под этой ледяной маской бурлит что-то опасное и древнее — гнев, униженный и загнанный в угол собственной любовью и долгом.

— Ты имеешь право на злость и обиду, — продолжил Павел, всё так же ровно, пытаясь достучаться до логики, которая всегда работала между ними. — Но эмоции не изменят реальности. Пророчество и война существуют объективно, вне зависимости от наших желаний. И хочешь ты того или нет, ты — эпицентр этого всего. Ключ. Я искал тебя. Со всей своей человеческой беспомощностью, паникой и… — он сделал микропаузу, и в его голосе впервые прозвучала настоящая боль, — сожалением. Потому что ты исчезла. И это вышло за рамки любого плана, любой стратегии. Я потерял все ориентиры в этом мире.

Чон Рён почувствовал, что момент кризиса прошёл. Павел вернулся в колею переговорщика. Ли На, хоть и бледная как смерть, слушала, её взгляд стал аналитическим, жёстким, оценивающим. Он решил вступить, чтобы перевести диалог в практическое русло, пока они не уничтожили друг друга словами.

— Достаточно, — его голос снова привлёк внимание, мягкий, но властный. — Полагаю, история обид и претензий написана кровью и слезами. Мы здесь не для суда. Мы здесь потому, что у нас общая проблема. Ли На, — Он посмотрел на Ли На, ища подтверждения. — Ты всё ещё хочешь знать правду? О своём рождении? О своей сути? Или предпочтёшь остаться в неведении и ждать следующего удара?

Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от Павла.

— Да. Хочу. Но только факты. Без сантиментов. Без оправданий в стиле «я хотел спасти мир». Только сухая информация.

Чон Рён отступил к подоконнику, скрестив руки на груди, занимая позицию наблюдателя и гаранта безопасности.

— Учитывая, что, между нами, языковой барьер, — Чон Рён обвёл взглядом присутствующих, останавливаясь на каждом. — Единственное место, где мы можем говорить без рамок, где язык не имеет значения, а мысли передаются напрямую — это дворец Кишар-дуру.

Молчание в комнате стало липким, как смола, тяжёлым от невысказанного. Три человека. Три боли. Три судьбы, переплетённые пророчеством.

Каждый из них смотрел на эту комнату по-своему. Для Ли На она была клеткой. Для Павла — местом, где он впервые услышал её голос после долгого молчания. Для Чон Рёна — полем битвы, которое он только что выиграл, но ещё не понял цену.